Резиденция Морозова

— Бабуль, — с губ срывается вздох облегчения, когда я вижу любимую старушку.

Она сидит на аккуратно застеленной кровати в светлой палате со свежим ремонтом. В углу скромно поблёскивает маленький холодильник, а на стене висит телевизор, из которого доносится тихий голос диктора.

— Внуча! — лицо бабушки расцветает при виде меня, но улыбка тут же гаснет.

— А зачем ты меня сюда? Небось, дорого? Я не хотела, но сказали, оплачено.

Она переводит вопросительный взгляд на сопровождающую меня медсестру.

— Оплачено? — потрясённо произношу я. — Это не я.

— Как? — удивляется бабушка.

— А точно вы ничего не перепутали? — обращаюсь я к медсестре. — Просто у нас нет денег, чтобы оплатить… Не могли бы вы узнать?

— Сейчас уточню, — нехотя произносит круглолицая женщина и уже через секунду выскальзывает за дверь.

Я подхожу к кровати и опускаюсь на корточки у бабушкиных ног. Склоняю голову ей на колени, как в детстве, когда мир рушился, а её тёплая ладонь могла собрать меня заново.
Мне страшно поднять глаза. Стыд сжимает горло, будто ошейник.

— Бабуль, прости меня, — шепчу я. — Я так виновата, что не рассказала тебе всего…

Её ладонь ложится мне на волосы: мягкая, пахнущая лекарствами и временем. Мне хочется вернуться в детство, когда я верила, что если бабушка рядом, то значит, всё будет хорошо.

— А я ведь чувствовала, что ты что-то скрываешь, — вздыхает она, гладя меня, как ребёнка. — Не зря у меня сердце не на месте было. Всё понимала, видела, что ты ходишь, как тень, а добиться ничего не могла. Лучше бы ты всё выложила сразу, и я бы спокойнее была, а не гадала, что с тобой. Думала, что влюбилась ты, да страдаешь, а тут вон оно, как обернулось, — говорит бабушка.— В следующий раз не молчи.

— Следующего раза не будет, — клятвенно заверяю я. — Прости меня.

— Да хватит тебе, заладила «прости да прости», — обрывает она меня строго, но с любовью. — Это твой отец жену распустил. Ох и получит он у меня, когда я отседав выйду.

— Оля сказала, что мачеха поливала меня грязью. Ты только не расстраивайся и не верь ей.

— Тьху ты, буду ещё из-за ентого расстраиваться? — бабушка фыркает с таким презрением, словно стряхивает с плеч пыль. — Собака лает, караван идёт. Да я бы скорее поверила, что в июле снег выпадет, чем в то, что моя внученька, девка продажная. Пусть за Миленкой своей следит, а мы сами разберёмся.

— Бабуля, как же я тебя люблю, — выдыхаю я, чувствуя невероятное облегчение, словно с каждым словом в груди становится теплее и светлее.
— И я тебя, родная, — тихо отвечает она, — Как вы там без меня? А Олечка как? Не напугала я её, старая дура?

— С ней всё хорошо, я её с Лизой оставила. Они очень ждут, когда ты поправишься.

— Ну и славно, — кивает она, — А я, между прочим, здесь неплохо устроилась. Капельницы ставят, ухаживают… хоть замуж снова выдавай! — с этими словами на её лице вспыхивает знакомая улыбка, чуть усталая, но по-прежнему живая. Я невольно улыбаюсь сквозь щемящее в груди тепло.

В палату возвращается круглолицая медсестра.

— Виктор Геннадьевич просил передать, что ваша родственница оплатила пребывание на две недели, — сухо сообщает она.

Бабушка морщит лоб, хмурит брови.

— Отродясь у нас богатых родственников не водилось, — прищуривается она. — Что-то вы, дочка, напутали.

— Ничего мы не перепутали. Договор оформлен на ваше имя. Лучше родственников обзвоните, — с оттенком раздражения говорит медсестра. И, не дождавшись ответа, выходит из палаты, захлопнув за собой дверь. Оставляя за собой звенящую тишину, в которой повисают мои невысказанные вопросы.

— Вот так чудеса, — бормочет бабушка, чуть покачивая головой, будто старается стряхнуть с неё головокружение. — Не иначе как кто-то с неба денежку уронил.

Я улыбаюсь краешком губ, но внутри нарастает тревога. Что, если за это «чудо» нам всё-таки придётся заплатить?

Провожу с бабушкой ещё немного времени. Она неспешно даёт мне указания: сварить суп на косточке «обязательно с лаврушкой», перегладить Ольгину одежду «школьная форма должна быть с иголочки».

Её голос, как тёплое одеяло, заштопанное заботой. Мне не хочется уходить, но она произносит строго и ласково:

— Ступай уже. Олечка ждёт. Нечего тут со старой сидеть.

Я наклоняюсь и крепко обнимаю её, с затаившимся страхом никогда больше не почувствовать её тепло. Она пахнет чем-то вечным: сушёными яблоками, тёплой печкой и августовским ветром с луга. Пахнет домом.

По дороге домой сердце не находит себе места. Мысли превращаются в клубок тревоги.

Кто оплатил бабушке палату? Мог ли это быть Лёша? Но если да, то почему медсестра сказала, что приезжала девушка?

Я открываю диалог с ним и натыкаюсь на безжизненную пустоту. Не одного сообщения, будто между нами проложили границу молчания.

Стоит мне переступить порог родной квартиры, как навстречу выходит Лиза.

— Тут у тебя гости, — встревоженно сообщает она. — Прости, я не могла его не впустить.

Сердце подпрыгивает к горлу, а ладони покрываются испариной.

— Где? — спрашиваю хрипло.

— На кухне.

Скидываю обувь, куртку и несусь по коридору, будто за спиной выросли крылья. Влетаю на кухню и словно врезаюсь в стеклянную стену.

За кухонным столом сидит мой отец.

В мятом свитере, с опущенными плечами. Рядом с ним расположилась Ольга. Они о чём-то разговаривают и улыбаются.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю дрожащим голосом, ощущая во рту привкус едкого разочарования.

Отец поднимает взгляд и смотрит на меня как побитая собака.

— Снежана… Я хотел поговорить…

— Говори.

— Как мать?

— Нормально.

— Я не знал, что Анька просила вас продать квартиру матери. Ничего не знал… или забыл… пил тогда, — он опускает голову, словно предложения даются ему с большим трудом. — Мы поговорили… Достала она меня, я с ней совсем скачусь. Не хочу с ней больше жить. Хочу развестись. Пить брошу… Работу приличную найду. Закодируем меня? Поможете? Я один не справлюсь…
Его слова сотрясают меня, как удар под дых.

— Можно, папа у нас поживёт? — тихо спрашивает Ольга.

— Только до того, как квартиру продадим, — заверяет он. — Аньке долю отдам, себе однушку или комнату в общаге куплю и съеду.

— Продашь квартиру?

— Анька так просто не уйдёт, ей деньги нужны.

Сердце сжимается. Он готов расстаться с квартирой, в которой жила мама, и прошло моё счастливое детство. А может оно и к лучшему? Ведь всё равно мачеха превратила квартиру в свинарник, на который больно смотреть.

— Так можно, папа у нас поживёт? — уже намного требовательнее спрашивает Ольга.

На кухне повисает глухая тишина. Кажется, слышно, как в моей голове с хрустом вращаются шестерёнки. Я чувствую странную радость, перемешанную с тревогой и страхом.
А что, если он не справится? Что, если даст ложные надежды? Что, если бросит снова? Не меня, а Ольгу.

— Милая, иди, пожалуйста, к Лизе, нам с папой надо поговорить.

— Не разговаривай со мной так, словно я маленькая! — вдруг повышает голос Ольга. — Я хочу, чтобы папа остался! Бабушка бы разрешила!

Она разворачивается на пятках и несётся прочь: лёгкая, но упрямая. Я стою оглушённая несвойственным для сестрёнки поведением. Как бы больно и страшно мне ни было, но я понимаю, что не имею права, отнимать у неё возможность обрести отца.

— Поблагодари Ольгу, — говорю я ему, когда сестрёнка исчезает из вида. — За то, что она слишком добрая и готова простить тебя. Это твой шанс вернуться в семью и к нормальной жизни. Один-единственный и второго такого не будет. — Я бросаю эти слова, как камень в воду, и оправляюсь следом за сестрёнкой.

— Спасибо, — глухо произносит он мне в спину.

Обнаруживаю Ольгу под порогом с Лизой.

— Я пойду? Спать хочу, — оправдывается подруга. — Ты как?

Заверяю подругу, что всё нормально и искренне благодарю её за то, что посидела с Ольгой.

— Что ж, — тяну я, закрывая за Лизой двери. — Пошли размещать папу, пусть остаётся.

Сестрёнка радостно взвизгивает.

— Только тебе придётся жить со мной в комнате. Ты не против?

— Конечно, нет!

Мы помогаем отцу устроиться в зале. У него с собой всего один пакет с мятой и грязной одеждой. Я отправляю отца в душ, а сама закидываю в стирку засаленные и пропитанные отвратительным запахом вещи. Вода шумит в ванной, как река забвения. Мне хочется верить, что он смывает с себя не только грязь, но и всё то, что сделал с собой и с нами.

После душа он отказывается от еды, лишь пьёт воду, словно запивает тошноту и, возможно, стыд.
Временами отец закрывается в туалете, и я слышу, как его мучительно выворачивает. Он выглядит, как серая тень, как высушенная временем мумия.

— Папе плохо? — обеспокоенно спрашивает сестрёнка.

— Немного приболел, но думаю, скоро ему станет лучше. Пойдём, приготовим что-нибудь вкусное.

Мы вместе варим суп по бабушкиному рецепту: густой, на косточке, с лавровым листом и морковью, нарезанной аккуратными кружочками. Я завариваю мяту и мелиссу и зову отца. Он больше не спорит, выпивает, будто по привычке. Я ставлю перед ним и Ольгой тарелки с супом. В доме становится тепло от запахов и от тихих голосов. Отец спрашивает сестрёнку про школу. Она оживлённо щебечет, как птичка. Постепенно в отце словно загорается крохотная искра жизни. Он становится чуть менее серым, кожа медленно розовеет, дыхание выравнивается.

Где-то глубоко внутри меня возникает крошечная, тихая радость: он вернулся. И впервые за много лет хочет начать заново.

Телефон тонко пиликает. Я машинально беру его в руки и замираю..

На счёт поступила зарплата. Но сумма...
Невероятная.

В несколько раз больше, чем я когда-либо получала.

— Что? — шепчу я, вглядываясь в цифры. — Не может быть...

Пальцы немеют. Сердце срывается с ритма, как поезд, летящий под откос. Меня начинает трясти. В голове стучит осознание: это Лёша.

Но зачем? Неужели он решил от меня откупиться? Вычеркнуть боль из памяти деньгами?

Или…

Я запрещаю додумать, потому что боюсь подарить себе непрошеную надежду.

Он плохой, и я не должна мечтать о нём.