Резиденция Морозова

Моя ладонь дрожит в кармане куртки, стиснув холодный, словно мёртвый, корпус телефона. Бесполезный, ведь сигнала всё равно нет. Липкий страх растекается по телу. Сердце грохочет, как удар молотка о металл — глухо, тяжело, невыносимо громко.

Иван смотрит на меня с лёгкой, не к месту расслабленной улыбкой — и эта неподдельная лёгкость в его взгляде пугает больше, чем любая угроза. Он не отводит глаз. Словно ждёт, когда я сделаю шаг… и побегу к Лизе.

Дверь скрипит, резко и длинно, как будто дом недоволен визитом гостей. На пороге появляется женщина. На ней халат цвета засохшей малины, с чёрными пятнами выцветших роз. Волосы под голубым платком убраны, лицо прорезано первыми морщинами, но глаза ясные. Пёс срывается с места и мчится к ней, заливаясь радостным лаем — так, как будто каждый день ждал её появления. От увиденной картины чувствую себя спокойнее.

— В окно тебя заметила, — говорит она с тенью удивления. — С девушкой? Чего стоите, как неродные? Заходите скорей, не студите хату.

Мы ступаем внутрь. За спиной хлопает дверь — звук, как щелчок капкана. Меня окутывает густой, тёплый запах дыма и печи — запах детства, бабушкиного дома. Слишком уютно. Слишком неуместно. Непривычно мягкая вата воздуха вдруг становится подозрительно удушливой. Словно за этим уютом что-то прячется.

— Это не моя девушка, — поспешно говорит Иван. — Это к Вике подружка из города приехала.

— К Вике? — женщина сдвигает брови, смотрит на меня с плохо скрытым недоверием. — Ви-и-ик! К тебе пришли!

Из коридора выплывает хрупкая девушка. На руках — младенец, прижавшийся к груди. Маленькие пальчики сжимаются в кулачки, личико покраснело. Но моё внимание не на ребёнке.

Это она? Та самая Вика?

Пульс гремит в ушах. Горничные говорили, что она пропала. Исчезла. Её искали. Лёша говорил, что было заявление в полицию. А она вот — стоит в халате, с ребёнком, как будто никуда и не пропадала.

Значит, кто-то лгал? Но зачем?

— Чё орёте? — раздражённо бросает Вика. Голос сдавленный, будто её выдернули из сна или чужой жизни. — Кристинку разбудили!

— К тебе подружка приехала, — объясняет Иван, как школьник, отчитывающийся перед учительницей.

— Подружка? — она щурится, оценивает меня. Взгляд колючий. Или… испуганный?

— Вика Волкова? — выдыхаю, и её имя застревает в горле.

— Да, — сухо и настороженно отвечает она.

— Прости за вторжение. Я… я не совсем подружка. Я хотела поговорить. По поводу твоей работы.

Её мать тут же встаёт стеной между нами — руки на бёдрах, лицо каменное.

— Совести у вас нет! Беременную вышвырнули, а теперь — вопросы? Прочь отсюда!

— Меня саму уволили, — выдавливаю. — Я не из администрации. Мне просто нужно…

— Никаких разговоров, — отрезает она. Глухо. Как топором по дереву.

— Ма-а-ам, — Вика устало морщится. — Дай ей сказать. Я и так тут как в заточении. Хочу хоть с кем-то поговорить.

Женщина с опаской бросает взгляд на меня. Потом — на дочку. Тяжело выдыхает:
— Если что — я рядом.
И скрывается в одной из комнат, оставляя дверь приоткрытой.

— Я снаружи подожду, — шепчет Иван и ретируется, увлекая за собой Рекса.

Мы остаёмся вдвоём. Нас окутывает беспокойное молчание. Вика покачивает дочку. Я замечаю круги под глазами девушки, похоже, так выглядит усталость, проросшая в тело как плесень.

— Тебя правда уволили? — наконец спрашивает Вика, не поднимая глаз.

— Правда, — кивок получается каким-то вымученным. — Я… хотела спросить про твоё исчезновение. Все думали, что тебя похитили. Даже полиция…

— Похищение? — в её голосе слышится резкий смешок. — Не было никакого похищения. Кто тебе это сказал?

Она говорит быстро. Слишком быстро. Словно произносит заученное наизусть.

— Горничные говорили, что ты ушла внезапно, не предупредив. Что тебя искали.

— Да мало ли что болтают эти дурочки! — она осекается, сжимая ребенка крепче. — Наверняка это его коза подлила масла в огонь.

— Его коза? — переспрашиваю. Мои ладони холодеют. — Ты о ком?

— Забудь, — говорит резко. — Тебе-то что?

— Я боюсь, — признаюсь я. И это правда. — Мне кажется, я знаю, кто может быть причастен к исчезновениям. Я чувствую, что могу быть следующей. И если ты… если с тобой действительно что-то было — мне нужно знать. Пожалуйста.

Она молчит. Только ребёнок дышит тихо-тихо.
Пауза затягивается, и мне кажется, что в комнате стало темнее.

— Да чего там, — выдыхает Вика устало, будто выговаривает боль, лежавшую под рёбрами слишком долго. — Забеременела. Сказала отцу ребёнка, а он в ответ: «Не нужен мне твой ребёнок, иди на аборт». Вот и всё. Собрала вещи, в слезах ушла с работы. Позвонила знакомому — он отвёз меня к подруге в соседнюю деревню. Телефон выключила, хотела, чтобы этот гад потерял меня, испугался, понял, как был неправ. Чтобы в ногах катался, прощения просил. А оказалось — кроме родителей я никому и не нужна. Только они меня искали.

Она горько усмехается. В голосе — то ли злость, то ли стыд, то ли изломанное отчаяние.

— Он со мной просто развлекался, — говорит, едва слышно. — Пока встречался ещё с одной танцовщицей. Я не смогла там работать. Сама ушла. Не хотела видеть их довольные рожи. Только матери сказала, что уволили. Она ж думает, что я на заводе, в цехе. И пусть дальше думает.

Её голос гаснет, как огонёк спички на сквозняке. Она смотрит в сторону, зрачки стекленеют — будто вспоминает не события, а кошмар, в котором застряла.

История звучит правдоподобно. Слишком. И всё же — это объясняет всё? Или не объясняет ничего?

Я чувствую, как внутри меня шевелится тревога — липкая, неотвязная. Как будто смотрю на знакомую картину, но словно кто-то вырезал из неё важный фрагмент. Смысл ускользает. Неуловимый, но тревожно знакомый.

И тут до меня доходит. Меня выбивает из равновесия не её голос, не глаза, не история.
Меня пугает, насколько её боль похожа на мою.
Только я не успела забеременеть. А он — не успел меня бросить.

— Его случайно не Лёша зовут? — спрашиваю осторожно, почти шёпотом.
Вика резко поворачивает голову. В глазах — вспышка. Жгучая, хищная.

— Ты откуда знаешь этого козла?
Голос её срывается, в нём ледяная угроза. Пространство будто сжимается, воздух становится тяжелее.

— Это он тебя подослал?

Мы смотрим друг на друга. И в эту секунду всё вокруг — хата, облезлый халат, запах печного дыма — отступают на второй план.

Потому что я чувствую: здесь, за покосившейся дверью и простыми словами, прячется нечто большее, чем просто неудачный роман. Здесь похоронено разбитое сердце молодой матери.

Неужели, Лёша может быть жестоким до такой степени?

От этой мысли становится по-настоящему страшно.