Глава 23
**Глава 23: Кислое Вино и Теплый Хлеб**
Дождь стучал по стеклам дешевого кафе на окраине, где Со Ён устроилась официанткой. Запах жареного во фритюре мяса и старого масла въелся в кожу, в волосы. Она протирала липкий столик, когда дверь распахнулась с привычным звонком. Холодный ветер ворвался внутрь, а с ним – **Настя**.
Они замерли, разделенные тремя шагами и тремя месяцами молчания. Настя была в черной косухе, платиновые волосы скрыты под капюшоном. Лицо – замкнутое, как крепость. В руках – мокрый пакет из супермаркета.
Со Ён почувствовала, как желудок сжался в комок. Горло пересохло. Она ждала этого. Боялась этого. Каждую смену оглядывалась, не войдет ли она. И вот – вошла.
«Столик на одного?» – голос прозвучал хрипло, профессионально-ровно. Маска.
Настя медленно кивнула, скинула капюшон. Капли дождя стекали по щеке. «Да. У окна.»
Она прошла мимо, не глядя, села. Со Ён подошла, протянула меню. Рука дрожала едва заметно.
«Что будете?»
Настя не взяла меню. Подняла глаза. Холодные, синие, как лед Сибири. Но в глубине – не ненависть. Усталость. И что-то еще. Сожаление?
«Пельмени. Крепкий кофе. Без сахара.» Пауза. «И… водки. Стопку.»
«Пельмени кончились,» – солгала Со Ён автоматически. Не хотела стоять рядом с ней дольше, чем надо. Не могла.
Настя усмехнулась, коротко и беззвучно. «Врешь, как и всегда. Ладно. Тогда… суп ттеокгук. И водку.»
Со Ён кивнула, записала, повернулась уходить.
«Ён.»
Она замерла. Это имя на ее языке, из ее уст… прозвучало как удар.
«Чё молчишь три месяца?» – Настя смотрела прямо на нее. «Звонила – трубку не берешь. Пишу – в чс. Как труп. Я что, тебя убила?»
Со Ён обернулась. Маска треснула. В глазах – накопившаяся боль, обида, злость. «А что мне было делать, Насть? Поздравить? С тем, что ты счастлива с тем, кто меня чуть не сожрал? С тем, что у тебя всё есть, а я тут в говне? Ты же сама сказала – похуй!»
«Я злилась!» – Настя стукнула кулаком по столу. Негромко, но твердо. «Ты назвала меня шлюхой! Ты пиздела про Сынмина! Ты была пьяной, злой, завистливой тварью!»
«А ты была подругой?» – Со Ён наклонилась, голос сорвался на шепот. «Когда меня вышвырнули? Когда я звонила – в слезах? Когда просила хоть переночевать? Ты была подругой, когда сказала Чанбину «пусть тонет»?!»
Настя смотрела на нее. Щеки покраснели. Не от злости. От стыда.
«Да, я – мразь,» – выдохнула она. Грубо, честно. «Злая, упертая русская мразь. Я зализывала свои раны со своим лисом, а на тебя… забила. На время. Но не навсегда, блядь.» Она ткнула пальцем в сторону стула напротив. «Садись. Поговорим. Как раньше. Только без пизды.»
Со Ён колебалась. Сердце колотилось. Стоило ли? Снова открывать раны? Но… тоска по той Насте, по их старым разговорам в дешевых забегаловках, пересилила страх. Она сняла фартук, швырнула его на соседний стул и села напротив.
«Говори.»
Разговор был колючим, как ёж. Они тыкали друг в друга больными местами, вспоминали обиды, голоса то повышались, то падали до шепота. Настя признала, что была жестока. Со Ён признала, что была пьяной дурой и завистливой стервой. Они пили водку из граненых стаканов – Настя залпом, Со Ён – морщась. Говорили о Чанбине («Мудак, но не самый плохой»), о Сынмине («Он… старается. Для человека-лисы»), о Хенджине и его змее («Это пиздец, но смешно»). О пустоте в Соённой квартире. О том, как Настя скучала по их русско-корейскому солянку из матов и жестов.
К концу второй стопки и холодного супа напряжение начало таять. Как лед под весенним солнцем. Не сразу. Но таять. Они не обнялись. Не сказали «прости». Но когда Со Ён встала, чтобы принести кофе, Настя схватила ее за рукав.
«Переезжай. Ко мне. Пока не встанешь на ноги. Сынмин не против. У нас диван огромный.» Пауза. «Или боишься, что лис тебя сожрет?»
Со Ён слабо улыбнулась. Первый раз за долгие недели. «Боюсь, что твой русский мат хуже его зубов. Ладно. Дай подумать.»
Это было не «да». Но и не «нет». Это было начало. Мост через пропасть. Шаткий, но мост.
***
**Особняк Чонина.** Хенджин, развалившись на диване размером с небольшую лодку, смотрел стрим на ноутбуке, громко комментируя действия игрока. Чонин сидел в кресле напротив, за старинным столиком из черного дерева, разбирая сложную партию в го против самого себя. Его лицо было спокойным, сосредоточенным.
«О, да он полный нуб! Куда полез?! ААА!» – заорал Хенджин, швыряя подушку в воображаемого врага.
Чонин даже не вздрогнул. Только поднял глаза, в которых мелькнуло… терпение? Почти отеческое.
«Твой гнев нерационален,» – заметил он ровным тоном. «Это всего лишь пиксели на экране.»
«Да иди ты со своей логикой!» – буркнул Хенджин, но без прежней дрожи в голосе. Он щелкнул паузу, потянулся за банкой колы. «Эй, змей. Ён звонила. Помирилась с Настей.»
Чонин аккуратно поставил черный камень на доску. «Это предсказуемо. Их связь была слишком сильна, чтобы сломаться окончательно.»
«Ага,» – Хенджин хмыкнул. «А ты… так и не сказал ей ничего. Про тот пьяный звонок. Про то, что она тебя пидором геем обозвала.»
Чонин наконец оторвал взгляд от доски. Его темные глаза встретились с Хенджиными. «Зачем? Это было сказано в аффекте. Дешевый виски и дешевая боль. Я давно перестал обращать внимание на подобный шум.» Он сделал паузу, его взгляд стал пристальным. «Тебя это беспокоит? Моя реакция? Или ее слова?»
Хенджин покраснел, отпил колы. «Да похуй. Просто… думал, ты злопамятный.»
«Я практичен,» – поправил Чонин. «Злопамятность – пустая трата энергии. Со Ён-сси… она страдала. Теперь страдает меньше. Это лучше для всех. В том числе,» – он слегка наклонил голову, – «для тебя. Раз уж ты считаешь ее другом.»
Хенджин уставился на него. «Ты… простил её?»
«Прощение – слишком эмоциональный термин,» – Чонин вернулся к игре. «Я просто стер этот эпизод из списка значимых событий. Как пыль со стола.» Он поставил белый камень, блокируя группу черных. «Она больше не представляет интереса. Или угрозы. Только ты.»
Последние слова были сказаны тихо, но Хенджин их услышал. И почувствовал знакомый холодок по спине. Но уже не страх. А что-то другое. Возбуждение? Он фыркнул, чтобы скрыть смущение. «Ну, я рад, что ты так… легко отделал ту пьяную истеричку.»
Чонин ничего не ответил. Но уголок его губ дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Прощение было тихим. Холодным. Окончательным. Как приговор к забвению.
***
**Дом Ким Дэхёна.** Со Ён стояла в знакомом холле, чувствуя себя чужим телом в чужом музее. Банчан наблюдал издалека, опершись о косяк двери в кабинет. Его лицо было нейтральным.
Отчим сидел в своем кресле за массивным столом из красного дерева. Он не предложил ей сесть.
«Банчан говорит, ты устроилась. Учишься. Не пьешь,» – начал он без предисловий. Голос был деловым, лишенным прежней ядовитости.
«Да,» – ответила Со Ён. Голос ровный. Без подобострастия. Без страха.
«Хорошо,» – он переложил бумаги на столе. «Эта… выходка с телефонным хулиганством. Она была позором. Но…» – он тяжело вздохнул, – «…Банчан настойчив. Он считает, что я был слишком суров.»
Со Ён молчала. Ждала.
«Ты можешь вернуться,» – произнес он наконец, глядя не на нее, а в окно. «Не из жалости. Из практичности. Тратить деньги на съемную квартиру и низкооплачиваемую работу – нерационально. Ты носишь нашу фамилию. Это обязывает к определенному уровню. Здесь ты можешь закончить учебу без… лишних трудностей.»
Это не было прощением. Это было перемирие. Трезвый расчет. Возвращение не дочери, а актива с испорченной, но еще пригодной репутацией.
«Я… подумаю,» – сказала Со Ён. Ей не хотелось назад в эту золотую клетку. Но перспектива завалить учебу из-за ночных смен была реальной. «Спасибо.»
Он кивнул, снова погрузившись в бумаги. Явный знак, что аудиенция окончена. Она развернулась и пошла к выходу. Банчан шагнул ей навстречу.
«Он не умеет просить прощения,» – тихо сказал он. «Но это… максимум.»
«Знаю,» – Со Ён слабо улыбнулась. «Как и ты когда-то. Но… прогресс есть.» Она посмотрела на знакомые стены, на холодный блеск мрамора. Дом. Но не дом. Убежище? Возможно. Пока. «Скажи ему… я дам ответ через пару дней.»
***
Телефон Со Ён завибрировал в кармане старой куртки, когда она шла к автобусной остановке. Незнакомый номер. Но она знала, кто это.
«Алло?»
«Со Ён-сси.» Голос **Минхо** был как всегда – бархатный, с легкой металлической ноткой. Безразличный. Или тщательно это скрывающий. «Слышал, вас вернули в лоно семьи. Поздравляю. Или соболезную?»
Со Ён усмехнулась. «Еще не решила. Но спасибо за звонок. Редко балуешь.»
«Светская жизнь стала утомительна,» – в его голосе прозвучала искренняя скука. «Все эти… человеческие драмы. Повторяются. Как плохой спектакль. Ты… одно из немногих исключений. Пока не начала повторять свои ошибки.» Пауза. «Не начинай, ладно? Скучно.»
«Постараюсь развлекать тебя новыми ошибками,» – парировала Со Ён. Но без злости. Странно, но его редкие, циничные звонки стали чем-то вроде… якоря. Напоминанием о той безумной ночи, когда все началось. О том, что мир шире ее боли.
«Надеюсь,» – он усмехнулся. «А то придется впасть в спячку лет на пятьдесят. Пока не вымрет это особенно назойливое поколение.» Щелчок в трубке. Он отключился, не прощаясь. Как всегда.
Со Ён сунула телефон в карман. Ветер нес промозглую сырость и запах выхлопов. Она подняла воротник. Дорога домой. В каком бы доме этот «дом» ни был.
***
**Маленькая пекарня возле университета.** Запах свежего хлеба, ванили и горячего шоколада. **Феликс** сидел за столиком, зарывшись носом в книгу по квантовой механике. Напротив – **Банчан**. Перед ним – чашка черного кофе и тарелка с еще теплым круассаном. Он не читал. Не смотрел в телефон. Смотрел на Феликса. На его вьющиеся светлые волосы, падающие на лоб, на сосредоточенную складку между бровей, на губы, шепчущие что-то про «кварковую запутанность».
«Ты… не ешь круассан,» – заметил Феликс, не отрываясь от книги.
«Не голоден,» – ответил Банчан. Он отломил кусочек маслянистой выпечки, протянул через стол. «Держи. Ты утром ничего не ел.»
Феликс поднял глаза. За толстыми стеклами – не страх, не настороженность. Спокойствие. Усталое, но спокойствие. Он взял кусочек, сунул в рот.
«Спасибо.»
Банчан смотрел, как он жует. Как потом снова погружается в книгу. Никаких подарков в коробках. Никаких попыток купить внимание. Просто… быть рядом. В тишине. В запахе хлеба. В обычном утре. Это было ново. Неловко. Но… правильно.
Он протянул руку, аккуратно смахнул крошку с уголка рта Феликса. Пальцы коснулись губ. Легко. Мимоходом.
Феликс вздрогнул, встретил его взгляд. В его глазах – не паника. Удивление. И… тепло? Он молча накрыл Банчанову руку своей. На секунду. Потом вернулся к книге. Уши покраснели.
Банчан отпил кофе. Он был горьким. И бесконечно правильным. Счастье, понял он, это не взрыв сверхновой. Это тихое тепло свежего хлеба. И чья-то рука, не требующая ничего, кроме как просто быть рядом. Здесь. Сейчас. В этой маленькой пекарне, где пахло жизнью, а не пылью веков или дешевым виски. И это было больше, чем он когда-либо осмеливался хотеть.