Глава 22
**Глава 22: Пыль Новых Стен и Старая Боль**
Квартира пахла свежей краской, дешевым ламинатом и одиночеством. Со Ён поставила последнюю коробку с книгами посреди почти пустой гостиной. Однокомнатная "хрущевка" на окраине Сеула – не особняк отчима и не уютная берлога Насти. Но это было *её*. Ключ, врезавшийся в ладонь, напоминал: свобода куплена ценой всего. Стены были голыми, как и её жизнь. Лишь узкая кровать, дешевый стол из Икеи и холодильник, гудящий в углу, нарушали пустоту. Она провела пальцем по пыльной поверхности подоконника. Свобода оказалась ужасно тихой.
Дверной звонок прозвучал как выстрел в тишине. Со Ён вздрогнула. Кто? Настя? Хенджин? Курьер с последней партией её жалких пожитков? Она подошла к двери, не глядя в глазок. Открыла.
**Банчан.** Стоял в строгом пальто, лицо – маска, но не привычного презрения, а тяжелой, неловкой сдержанности. В руках – дорогая корзина с фруктами, выглядевшая абсурдно роскошной на фоне убогого подъезда.
«Со Ён,» – начал он, голос лишенный прежней ледяной остроты. Грубоватый, неуверенный. «Я…»
«Забыл что-то сказать?» – перебила она, опершись о косяк. Голос ровный, усталый. Ни злобы, ни страха. Пустота. «Что я шлюха? Истеричка? Позор семьи?»
Банчан сжал ручку корзины так, что костяшки побелели. Он избегал её взгляда, смотря куда-то за её плечо, в голую прихожую.
«Я пришел извиниться,» – выдохнул он. Слова давались с трудом, как будто он давился ими. «За те слова. Тогда. В холле. Они были… недостойны. Ни меня. Ни отца. И…» – он сделал паузу, проглотив комок, – «…ни памяти твоей матери. Я перегнул. Гораздо.»
Со Ён смотрела на него. На этого всегда безупречного, холодного человека, который сейчас стоял на пороге её убогого жилья, смущенный и виноватый, как школьник. Никакого триумфа она не чувствовала. Только удивление и усталое безразличие.
«Принято,» – просто сказала она. «Можешь идти. И фрукты забери. Не к месту тут.»
Он не уходил. Его взгляд скользнул по её лицу – бледному, без косметики, с тенями под глазами глубже, чем когда-либо.
«Как ты?» – спросил он неожиданно, почти по-человечески.
«Живу,» – пожала плечами Со Ён. «Учусь. Ищу работу. Официанткой, наверное. Опыт есть.» Горькая усмешка тронула её губы. «Чанбин научил: чаевые – святое.»
Имя Чанбина повисло в воздухе. Банчан нахмурился.
«Он… бросил тебя?» – спросил он, хотя знал ответ.
«Не бросил,» – Со Ён отвернулась, глядя в пустоту коридора. «Просто закончилось. Мы оба знали, что это временно. Обезболивающее. Боль прошла – таблетка не нужна.» Она обернулась к нему. «Так что да, счастливой невестой я не стала. Как и подругой Насти. Осталось… вот это.» Она махнула рукой вокруг. «И фрукты. Если оставишь.»
Банчан поставил корзину на пол у порога. «Оставь. Поешь хоть что-то нормальное.» Он помолчал. «Отец… он не передумал. Но если нужны деньги… на первый взнос или что…»
«Не нужны,» – резко оборвала она. «Справлюсь. Сама.» Она сделала шаг назад, берясь за ручку двери. «Спасибо. За извинение. Теперь иди.»
Он кивнул, развернулся и ушел. Его шаги затихли в подъезде. Со Ён захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Извинение Банчана было как щелчок – закрылась одна дверь прошлого. Но пустота за ней не заполнилась.
***
**Хенджин** ворвался в её квартиру через пару дней, как ураган, с пакетами еды и бутылкой дешевого вина. Его лицо светилось непривычной, спокойной уверенностью.
«Смотри, что притащил!» – он вывалил на её новый стол контейнеры с кимчи, лапшу, манду. «Празднуем новоселье! И твоё возвращение к жизни!»
Он двигался по её крохотной квартире, как у себя дома, доставая стаканы, разогревая еду в микроволновке. Со Ён наблюдала за ним, скептически приподняв бровь.
«Ты какой-то… другой,» – заметила она, принимая стакан вина. «Не прыгаешь. Не орешь. Не материшь Чонина сквозь зубы каждые пять минут.»
Хенджин сел напротив, натянуто-важно расправив плечи. «А нечего материть. Он… нормальный стал. Почти.» Он налил себе вина. «Ну, то есть, все равно ходит как тень, смотрит своими змеиными глазами, и кажется, что он читает мои мысли… но! Не орет. Не угрожает. Не тычет в меня холодным презрением. Даже… кофе утром иногда делает. Молча. Ставит на стол. И уходит.»
Со Ён фыркнула. «Романтика. Аж слезу пробивает.»
«Заткнись,» – Хенджин бросил в неё салфеткой, но улыбался. «Он пытается, блядь. Я вижу. И… я перестал трястись, когда он входит в комнату. Теперь только слегка поджилки трясутся. Прогресс!»
Они закусили лапшой. Молчание было комфортным. Не то что с Чанбином. Хенджин был как брат – надоедливый, но свой.
«А Настя?» – спросил он осторожно, наливая ещё вина.
Со Ён потупилась, ковыряя палочками в контейнере. «Какая Настя? Её нет. Три месяца. Она счастлива со своим лисом. Учит его русскому мату, наверное.» Она сделала глоток вина, ощущая его кисловатую горечь. «А я… я даже злиться не могу. Только скучаю. По тому времени, когда…» – она замолчала, глядя на желтый пластик стола, – «…когда мы с ней сидели на полу в её конуре, пили дешёвое *соджу*, смотрели старые фильмы и ржали до слёз. Когда я вышивала, а она орала русский рок под душ. Когда всё было просто. И я… я была счастлива. По-дурацки. Наивно. Но счастлива.»
Голос её задрожал. Она отставила стакан, чтобы не расплескать. Хенджин протянул через стол руку, сжал её холодные пальцы.
«Всё наладится, Ён-а,» – сказал он тихо. «Чёрная полоса кончится.»
Со Ён кивнула, сжимая его пальцы в ответ. Она хотела верить. Но внутри была только пыль новой квартиры и старая, знакомая до боли тоска по тому, что безвозвратно ушло. Счастье казалось теперь не светом в конце тоннеля, а старым, выцветшим фото – таким ярким в памяти и таким далёким.