Глава 21
**Глава 21: Разбитые Вазы и Тихое Перемирие**
Тяжелый дух дешевого виски и дорогих духов смешался в комнате Со Ён. Она сидела на краю разгромленной кровати, обхватив колени, глядя пустым взглядом на осколки телефона и бутылки, смешавшиеся с каплями виски на паркете. Голова раскалывалась, глаза были опухшими и жгли. Стыд. Глухой, всепоглощающий стыд за пьяный звонок Чонину, за истерику, за эту зияющую пустоту внутри. Шум шагов за дверью заставил ее вздрогнуть. Не слуга. Тяжелые, уверенные.
Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял **Ким Дэхён**, ее отчим. Его лицо, обычно выражавшее лишь деловую сдержанность, было искажено холодным, ледяным гневом. Взгляд скользнул по разгрому, по ее помятой одежде, заплаканному лицу, задержался на липком пятне виски на дорогих обоях.
«Воняет,» — его голос был тихим, но резал, как нож. «Как в кабаке самого низкого пошиба. И выглядишь соответственно.»
Со Ён попыталась встать, но ноги подкосились. Она схватилась за спинку кровати.
«Папа, я…»
«Не смей меня так называть!» — он резко перебил, сделав шаг в комнату. «Ты перешла все границы, Со Ён. Скандалы. Пьянство. Разврат с этим… Чанбином, который на голову ниже тебя по статусу. А теперь это!» Он махнул рукой в сторону осколков. «Порча имущества. Истерики. Грязные пьяные звонки, которые позорят мою фамилию! Я слышал запись. Отвратительно.»
Со Ён почувствовала, как кровь отливает от лица. Запись? Чонин записал? И передал отчиму? Унижение достигло новой, немыслимой глубины. Она открыла рот, но звук не выходил.
«Ты превратилась в шлюху,» — продолжил Ким Дэхён, его слова падали, как удары молота. «В пьяную, истеричную потаскушку, позорящую этот дом. Я дал тебе кров, образование, статус после смерти твоей матери. И вот благодарность?»
Он подошел ближе, его тень накрыла ее.
«Собирай вещи,» — вынес приговор. Голос был абсолютно бесстрастным. «У тебя неделя. Найди себе квартиру. Или вернись к своей русской подружке низкого пошиба. Мне все равно. Но из этого дома ты убираешься. Навсегда. Если за неделю не съедешь – вещи выброшу на улицу, а тебя выставят охраной. Поняла?»
Со Ён кивнула, сжав губы до побеления. Слезы текли молча, смешиваясь с тушью. Он развернулся и вышел, не оглядываясь, оставив дверь открытой. Она услышала его шаги в коридоре и голос, отдающий распоряжение служанке убрать «этот свинарник». Со Ён рухнула на пол, уткнувшись лицом в ковер, тело сотрясали беззвучные рыдания. Она была выброшена. Окончательно.
***
Чанбин застал **Настю** у кафе «Лунный Кролик». Она курила, опершись о стену, ее платиновые волосы были собраны в небрежный хвост. Увидев его, она лишь прищурилась.
«Чё надо, Бин?»
«Соён. Её выгоняют,» — выпалил Чанбин. «Отчим. Из-за того пьяного скандала с Чониным.»
Настя затянулась, выпустила струю дыма. «Ну и хуй с ней.»
Чанбин поморщился. «Насть, вы же подруги. Лучшие. Она пиздец как в жопе. Пьяная, одна…»
«Подруги?» — Настя резко выпрямилась, ее голубые глаза вспыхнули. «Подруги не звонят пьяными и не называют тебя шлюхой, которая «отсасывает лису на каждом углу». Подруги не завидуют так, что готовы сожрать тебя живьем вместе с твоим счастьем!» Она швырнула окурок. «Она сама выбрала свой путь. В жопу с санкциями, в жопу с Чанбином, в жопу с дешёвым виски и истериками. Пусть тонет. Мне похуй.»
Она развернулась и зашла в кафе, хлопнув дверью. Чанбин остался стоять, чувствуя укол досады и понимая, что Настя, в своей прямолинейной жестокости, была права. Со Ён перешла черту. Даже для нее.
***
**Хенджин** нашел Со Ён в парке. Она сидела на скамейке, сгорбившись, в темных очках, скрывающих опухшие глаза. Рядом – дешевый пластиковый чемоданчик. Он подошел медленно, как к раненому зверю.
«Соён-а?» — осторожно позвал он.
Она вздрогнула, подняла голову. Увидев его, губы ее искривились в подобии улыбки, больше похожей на гримасу боли.
«Пришел посмотреть на разбитое корыто? Или передать привет от твоего нового бойфренда?» — голос был хриплым, ядовитым.
Хенджин сел рядом, не касаясь ее. «Я пришел… потому что ты одна. И потому что… я понимаю.»
«Понимаешь?» — она фыркнула. «Что ты можешь понять, Хенджин? Ты выиграл джекпот. Древний могущественный змей признался тебе в любви. Поздравляю. Наслаждайся.»
«Это не джекпот!» — вырвалось у Хенджина, и в его голосе прозвучала искренняя боль. «Это… это пиздец, Соён! Я не знаю, что делать! Я его боюсь до усрачки! Он… он не человек! И эти чувства… я не просил этого! Я не знаю, хочу ли я этого!»
Со Ён сняла очки. Ее глаза были полны не только злобы, но и изумления. «Ты… боишься? Серьезно?»
«Естественно, блядь!» — Хенджин провел рукой по лицу. «Он – Имуги, Соён! Древний змеиный дух! Который еще пару недель назад смотрел на меня как на говно на ботинке! А теперь… он смотрит так, будто я какая-то ходячая загадка, которую он жаждет разгадать, а если не получится – просто сожрать! Это не любовь! Это… это безумие!»
Он замолчал, переводя дух. Со Ён смотрела на него, и впервые за долгое время в ее взгляде не было ненависти. Было недоумение. И тень сочувствия.
«И что ты будешь делать?» — спросила она тихо.
«Хуй его знает,» — честно ответил Хенджин. «Бежать? Но куда? Он найдет. Или… попробовать? А вдруг он действительно…» Он не договорил. Потом посмотрел на ее чемодан. «А ты? Куда пойдешь?»
Со Ён пожала плечами, глядя в пустоту. «Не знаю. К Насте – бесполезно. Квартиру снимать… денег нет. Может, к черту на рога.» Она горько усмехнулась. «Или в реку. Тоже вариант.»
«Не пизди,» — резко сказал Хенджин. «Приходи ко мне. Квартира большая. Гостевую комнату завалил хламом, но расчистить можно. Пока не придумаешь, что делать.»
Со Ён посмотрела на него широко раскрытыми глазами. «К тебе? После всего, что я наговорила Чонину? После того, как назвала тебя…»
«Да похуй,» — перебил Хенджин. «Ты была пьяная и злая. Я тоже могу быть мудаком. Пока что ты – единственная, кто хоть как-то понимает, в какой жопе я сижу с этим змеем. Так что… приходи. Хуже точно не будет.»
Она молчала, потом кивнула. Слабый, едва заметный кивок. Впервые за долгое время в ее глазах мелькнуло что-то, кроме отчаяния – крошечная искра благодарности.
***
**Банчан** застал Со Ён в холле их дома, когда она выходила с чемоданом. Его лицо было каменным.
«Уносишь свое шлюшество в другое место?» — спросил он холодно. «Хорошее решение. Здесь тебя уже давно никто не хочет видеть.»
Со Ён остановилась, не поворачиваясь. «Отвали, Банчан. Мне сейчас не до твоих нравоучений.»
«Нравоучений?» — он засмеялся, коротко и зло. «Это констатация фактов. Ты опустилась на самое дно. Пьяные оргии с Чанбином. Публичные скандалы. Телефонный трэш с оскорблениями в адрес Чонина. Отец прав – ты шлюха. Истеричная, неконтролируемая шлюха. Только позоришь его имя. И…» — он сделал паузу, — «…память матери.»
Со Ён резко обернулась, глаза полые, но гневные. «Не смей говорить о маме! Ты не имеешь права! Ты всегда ненавидел нас!»
«Я ненавидел то, во что ты превратилась!» — рявкнул Банчан, теряя контроль. «Мать была достойной женщиной! А ты… ты ее пародия! Грязная, пьяная…»
Он не закончил. Со Ён плюнула ему почти под ноги. Прямо на полированный мрамор пола.
«Иди на хуй, Банчан. Надеюсь, ты сгниешь в своем безупречном одиночестве.»
Она схватила чемодан и вышла, хлопнув тяжелой дверью. Банчан стоял, сжимая кулаки, глядя на плевок на полу. Гнев кипел в нем, но под ним шевелилось что-то другое – щемящее, неприятное чувство, похожее на… стыд? Но он тут же подавил его. Она заслужила это. Каждое слово.
***
**Особняк Минхо.** Джисон сидел в огромной гостиной, чувствуя себя не в своей тарелке. Он принес Минхо образцы нового кофе, но атмосфера была гнетущей. Минхо стоял у окна, его желтые глаза были устремлены в ночь, но взгляд казался рассеянным. На экране огромного телевизора тихо играли новости.
«Этот хаос…» — Минхо произнес вдруг, не оборачиваясь. «Он отвратителен. И совершенно… человечен.»
Джисон осторожно поставил чашку с кофе на стол. «Соён?»
«И все остальные,» — Минхо повернулся. В его взгляде была не привычная насмешка или холодный интерес, а… усталое недоумение. «Эта девочка, разбивающая вазы в пьяном угаре. Банчан, поливающий грязью сестру. Хенджин, мечущийся между ужасом и… чем-то еще перед лицом Чонина. Даже Настя с ее лисом – это какая-то дешевая, кричащая пародия на страсть.» Он подошел к столу, взял чашку. «Я прожил века. Видел падение империй, рождение и смерть звезд. Но этот… подростковый драм кружок с его пьяными истериками, случайными поцелуями и выяснением отношений… он какой-то особенно утомительный и пошлый.»
Джисон молчал. Он видел Соён несколько дней назад – бледную, потерянную. Видел Чанбина, мрачного и замкнутого. Понимал, о чем говорит Минхо.
«Они все сломались,» — тихо сказал Джисон. «Просто… по-разному.»
Минхо отхлебнул кофе. «Сломались? Или просто показали свое истинное, жалкое лицо?» Он поставил чашку. «Этот мир… он стал слишком шумным. И слишком глупым. Возможно, мне пора в долгий сон. Проснуться, когда эта эпидемия дешевых чувств пройдет.»
Джисон смотрел на него и вдруг понял, что даже древний вампир может устать. Устать от абсурда, который порождали люди, которых он считал всего лишь пищей или развлечением.
***
**Комната Феликса в общежитии.** Он сидел на кровати, обхватив голову руками. Новости о Соён, о ее выселении, о пьяном скандале с Чонином – все это гуляло по универским чатам в искаженном, утрированном виде. Его преследовало чувство вины. Он видел ауру Соён еще до краха – темную, клубящуюся от боли и гнева. Мог ли он что-то сделать? Предупредить? Помочь? Но он был слишком занят своими страхами, своими проблемами с Банчаном…
Дверь открылась. Феликс вздрогнул, ожидая соседа. Но на пороге стоял **Банчан**. Его лицо было усталым, без привычной маски холодного превосходства. В руках он держал не коробку, а два бумажных стаканчика с кофе и пакет с теплыми булочками из пекарни возле университета.
«Можно?» — спросил Банчан тихо.
Феликс кивнул, не в силах говорить. Банчан вошел, поставил кофе и булочки на стол, сдвинув в сторону стопку книг. Он сел на единственный стул, тяжело вздохнув.
«Я… слышал про Соён,» — начал он, не глядя на Феликса. «Про ее звонок Чонину. Про то, что отец ее выгнал.» Он помолчал. «Я сказал ей… гадости. Перед тем, как она ушла.»
Феликс смотрел на него, ожидая привычной порции цинизма, оправданий.
«Она… не заслужила этого,» — произнес Банчан с трудом, словно слова резали ему горло. «Не заслужила таких слов. От меня. Она… потерянная. И я вместо…» Он замолчал, сжимая переносицу. «Я стал тем, кого всегда презирал. Холодным мудаком, пинающим того, кто и так на дне.»
Феликс молчал. Он видел ауру Банчана – обычно плотную, контролируемую, сейчас она была колючей, разрозненной, пронизанной искрами стыда и растерянности.
«Это не твоя вина,» — вдруг сказал Банчан, поднимая глаза на Феликса. Его взгляд был прямым и неожиданно мягким. «То, что происходит с ними… с Соён, с Хенджином, со всеми… это не твоя вина. Ты не должен брать это на себя. Ты…» Он поискал слова. «Ты и так слишком много видишь. Слишком много чувствуешь. Не добавляй к этому еще и их хаос.»
Феликс почувствовал, как комок подступает к горлу. Никаких подарков. Никаких оправданий. Просто… понимание. И защита.
«Я… я боюсь за них,» — прошептал Феликс. «За Соён. За Хенджина. Все катится в тартарары.»
«Знаю,» — Банчан протянул ему стаканчик с кофе. «Но ты не один. Ладно?» Он не стал добавлять ничего пафосного. Просто сидел, пил свой кофе, и его молчаливое присутствие было странным утешением в этом мире, который действительно, казалось, катился в тартарары. Впервые за долгое время Феликс почувствовал не острый страх, а усталое облегчение. Он взял булочку. Она была теплой и пахла… нормальностью.