26 Глава
Констейбл сдвинул брови.
- Кто вернулся? Ваш отец?
- Да... Когда мы находились в лечебнице, я не хотела этому верить. Не могла этому верить... - Фрэнсин медленно встала на ноги. Силуэт дома горбился в ночи, словно ему было больно от тайн, которые он так долго скрывал. Ее взгляд переместился на лабиринт из рододендронов. - Я думала, что это происходило раньше, - прошептала она.
- О чем вы? - тихо спросил Констейбл, опасаясь говорить громче, чтобы его голос не помешал Фрэнсин говорить.
- Я... я... - Она замотала головой, ощущая такое стеснение в груди, что ей было трудно дышать. Она не хотела вспоминать, но воспоминания становились все яснее, заполняя собой провалы в ее памяти, давая дорогу правде, которую она так долго умудрялась держать под спудом.
Вдруг Фрэнсин выбежала со двора и по перекопанной лужайке побежала к рододендронам.
- Ради Бога... Фрэнсин! - закричал Констейбл, затем бросился за ней, когда она вбежала в лабиринт.
Вокруг нее сомкнулись высокие непроницаемые стены. Ей не нужен был свет, чтобы добраться до центра лабиринта. Торопливо поворачивая то направо, то налево, Фрэнсин слышала, как бегущий за нею Констейбл ругается себе под нос.
Окутанный тенями, перед ней возник Нептун над высохшим фонтаном. Но Фрэнсин чудилось, что ее спину греет летнее солнце, а из фонтана извергается тонкая струя воды.
- Я думала, что это произошло до того, как Бри утонула, - проговорила она, когда Констейбл приблизился к ней и остановился. - Но это случилось после. Потом это воспоминание приходило ко мне, но я не понимала, что оно реально, что это происходило на самом деле. Это казалось мне... частью сохранившейся в моей памяти атмосферы. - Фрэнсин опустилась на колени и положила ладонь на мшистые каменные плиты, видя перед собой гирлянду из белых хризантем, словно сияющих в том давнем солнечном свете. Это воспоминание больше не было размытым, как прежде; нет, оно было таким ярким, четким, что она чувствовала, как по спине течет пот, слышала, как где-то в лабиринте поет дрозд, и ощущала аромат хризантем. - Бри была здесь. В те дни она казалась мне такой реальной; думаю, тогда я не понимала, что она мертва. Когда она была жива, в ней было столько жизненной силы; думаю, именно из-за этого она тогда казалась мне более реальной, чем я сама. В то время я была похожа на какую-то бледную тень.
Погладив каменную плиту, Фрэнсин прошептала:
- Это был день рождения Агнес. Мы испекли кекс. У нас был план - у Бри и у меня. Мы думали, что, если мы сделаем день рождения Агнес особенным, она вернется. Я хотела, чтобы мои сестры вернулись... Агнес, Виола и Рози. Мне их не хватало. Хризантема была цветком Агнес, и мы сорвали все белые хризантемы, которые смогли найти в мамином саду, и сплели из них гирлянду вокруг фонтана. Мама... - Она подняла взгляд, словно пытаясь увидеть дом сквозь стены из рододендронов. - Мама ничего не сказала. Я даже не уверена, что она что-то заметила. Я не могу себе представить, что пережила мама в те дни. Она была как тень самой себя, и мы...
Она закашлялась, не в силах выносить ту адскую душевную боль, которую тогда испытывала мать, которую испытывали они все.
- Мы услышали шаги на подъездной дороге. Мы были поражены, ведь несколько дней в доме было так тихо, и Бри...
Фрэнсин встала с колен и бросилась бежать вон из лабиринта; Констейбл побежал за ней. Она бежала за Бри, которая мчалась впереди так, что ее косы неистово били ее по спине; у выхода из лабиринта Бри застыла, приложив палец к губам. Перед ними высился дом, омытый солнечным светом.
- Мы увидели, как в дом кто-то зашел. - Фрэнсин прижала руку ко рту; ее взгляд метался, пока ее память пыталась выстроить воспоминания так, чтобы все стало понятно.
- Кто это был? - прошептал Констейбл.
- Отец. - Ее горло сжал ужас, который она испытала, когда ей было пять лет.
- Ваш отец вернулся домой после того, как сбежал из Образцовой лечебницы? - тихо уточнил Констейбл. - Вы в этом уверены?
Фрэнсин кивнула.
- Но зачем? Ведь его разыскивала полиция. Зачем ему было возвращаться домой, если он знал, что ваша мать заявила на него? И не только это - ваша мать пригрозила ему, что отравит его. Почему он вернулся, если ваша мать ясно дала ему понять, что здесь ему никто не рад?
- Он вернулся из-за усадьбы. Ему всегда был нужен только Туэйт-мэнор. Ради него он столько лет прожил в браке, в котором не было любви, - и все только для того, чтобы потерять его, когда Монти погиб. Он вернулся, чтобы потребовать то, что считал своим по праву.
Дрожа, Фрэнсин ухватилась за разматывающуюся нить своих воспоминаний, снова очутившись на солнце, светившем пятьдесят лет назад.
- Он вошел через парадную дверь. Тогда это показалось мне странным. Никто не использовал эту дверь, только чужие. Думаю, тогда я не поняла, кто это. Но это поняла Бри. Дверь хлопнула, и это напугало меня. Но не Бри. Она побежала к дому, и я сделала то, что делала всегда. Я последовала за ней.
Фрэнсин торопливо пересекла лужайку, открыла парадную дверь и остановилась в вестибюле, оглядываясь по сторонам. Констейбл беззвучно закрыл за собою дверь, затем встал рядом с ней, глядя на нее.
Вестибюль наполнился шепотом, перешедшим в бормотание, исходящее от обшитых панелями стен. Чувствуя, как что-то сдавливает ее грудь, Фрэнсин медленно оглядела шепчущие стены. Ей хотелось убежать. Она не желала дальнейших открытий, не была уверена, что выдержит их.
- Что произошло? - прошептал Констейбл, когда она продолжила молчать. - Что вы увидели?
- Я не видела это, а только слышала. Голос мамы... Затем голос отца. - Она закрыла глаза, чтобы лучше видеть себя, стоящую в вестибюле рядом с Бри. Мерзкое бормотание обвилось вокруг ее горла, словно мертвые пальцы, соединяя прошлое с настоящим.
Она повернула голову, следуя за бормотанием, глядя на закрытую дверь главной гостиной. Вот голос мамы, тихий и страдальческий; вот его голос, нерешительный и грубый.
Сделав один шаг в сторону главной гостиной, затем другой, Фрэнсин взялась за ручку ее двери.
- Они были здесь, а мы с Бри подслушивали под дверью. Они ссорились. Мама была в гневе. Она хотела знать, куда подевались девочки, и что-то кричала насчет Бри, а отец отрицал, что забрал их с собой. - Фрэнсин открыла дверь, собравшись с духом, ведь она редко заходила сюда в последние пятьдесят лет. - Я не помню всего, что они говорили, но чувствовала...
Она попыталась вспомнить те бурные чувства, которые ощущала тогда. Ей в нос ударил такой резкий запах табачного дыма, что она ахнула.
- Я чувствовала ненависть... Лютую ярость. Я точно не знаю, что здесь делала мама, ведь это всегда была комната отца. - Ее глаза скользнули по потертому персидскому ковру, по полу перед камином, по краю окна. Затем она посмотрела на стол, туда, где находилась та единственная вещь, которой здесь было не место.
- На столе стояла мамина корзинка со швейными принадлежностями. Это было странно, ведь мама никогда не занималась здесь шитьем - она всегда шила в маленькой гостиной. - Фрэнсин попятилась к порогу и закрыла дверь, оставив только щелку, через которую она могла видеть гостиную, как видела ее пятьдесят лет назад. - Они кричали друг на друга. Мама была в отчаянии, она была убеждена, что он забрал девочек назло ей. Послышался шум... Думаю, он ударил ее.
Фрэнсин ахнула.
- Рядом с корзинкой лежали ее ножницы для шитья. Когда я была маленькой, я так боялась их... Она схватила их...
Фрэнсин резко повернулась, увидев, как Бри упорхнула на кухню.
- Мы убежали, убежали в лес. - Вслед за своим воспоминанием о Бри она, пробежав через кухню, выбежала во двор, и все это время Констейбл следовал за ней. Фрэнсин взбежала по склону, ведущему в лес, затем остановилась. - Мы оставались в лесу весь день и еще долго после того, когда нам было положено лечь спать. Я тогда ничего не понимала. Думаю, даже в то время я пыталась заблокировать это, выкинуть из головы. - У нее вырвался крик, и она снова повалилась на колени. Крик разорвал темноту, и ей показалось, что сейчас и сердце разорвется от отчаяния.
Она сделала Констейблу знак не приближаться, не желая, чтобы на то хорошее, что он олицетворял собой, пала тень ужаса, которым было наполнено ее прошлое.
- Ваша мать убила отца? - пробормотал он, отступив.
Фрэнсин кивнула.
- Это было идеальное убийство, - хрипло сказала она. - Все считали, что он сбежал; никто не ожидал, что он явится домой и затем будет убит. Его искали везде, но только не здесь. - Она на миг закрыла глаза и прошептала: - И я знаю, где мама закопала его.
- Но ведь не в саду, не так ли? - спросил Констейбл. - Там уже негде копать.
- Нет. Она закопала его, можно сказать, на виду. - Она печально посмотрела на него. - Где можно закопать труп, чтобы никто не заметил? - Это был риторический вопрос, распутавший все запутавшиеся нити ее воспоминаний. - Это как загадка, чья отгадка такая простая, такая очевидная... Кладбище. Никому не пришло бы в голову искать труп на кладбище, ведь мертвым положено лежать именно там.
Она встала с колен и прошептала:
- Это случилось в ту ночь. Когда мы с Бри наконец вернулись домой, было уже почти темно. - Она увидела себя, пятилетнюю, увидела, как она крадется по лужайке, держа за руку призрак Бри.
Ее губы сложились в печальную улыбку.
- Я боялась, что мне попадет из-за того, что я так поздно не ложилась спать. Мне было так страшно... Мы потихоньку зашли в дом. Думаю, даже тогда я все еще ожидала, что увижу в главной гостиной нашего отца. Но я была слишком испугана, чтобы проверять, там он или нет. - Она посмотрела на дом, казалось, съежившийся под тяжестью ночи и воспоминаний. - Мэдди хныкала. Я поднялась на второй этаж, подумав, что мама находится там, вместе с ней... Тогда и услышала звуки лопаты, копающей землю. Я подумала, что мама работает в саду. Она делала это, копалась в саду, когда хотела. И ей было все равно, сколько сейчас времени.
Фрэнсин подошла к кладбищу Туэйтов и открыла его калитку, не испытывая своего всегдашнего страха.
- В моей голове все перепуталось. Я увидела, что мама копает землю на кладбище, и подумала, что она копает могилы Бри и Монти, но это было не так - ведь они уже были похоронены. Она копала на другой стороне.
Фрэнсин прошла мимо могил Туэйтов, похороненных здесь в глубине веков, пока не добралась до захоронений Викторианской эпохи.
- Здесь, - сказала она, показав на безымянную могилу, обсаженную растениями, олицетворяющими ненависть. - Здесь мама и похоронила моего отца. - Фрэнсин смотрела на цветы, черные, синие, белые и оранжевые. - Должно быть, она действительно ненавидела его, - прошептала она. - Мама оставила послание, адресованное моему отцу.
Она провела рукой по синим соцветиям волкобоя.
- Я ненавижу тебя... - произнесла она, прежде чем ее взгляд упал на лобелию, которая чуть не задушила оранжевые лилии, - ненавижу за твои высокомерие и злобу... - Куст черных роз на конце могилы. - Я убила тебя... за твое предательство. - Ее ладонь лежала на черных георгинах. На другом конце могилы цвел луноцвет. - Я цвету в темные времена, - слышалось над плетьми гельземия. - Без тебя... - Она посмотрела на синие ирисы. - У меня есть надежда.
Со сдавленным горлом, хотя у нее уже не осталось слез, Фрэнсин смотрела на цветочное послание, которое мать оставила мужу. Вся эта ненависть и весь этот гнев тлели на кладбище, несмотря на все эти годы, словно рана, которая без прижигания продолжала все сочиться и сочиться гноем.
- Я не виню ее в том, что она убила его, - сказал Констейбл. - Ничего этого бы не произошло, если б вы не жили в постоянном страхе перед отцом. Это он создал атмосферу ненависти и ужаса, которая непременно должна была разрешиться трагедией.
Фрэнсин кивнула, все так же не в силах понять, как добрая, мягкая женщина, которую она помнила, была способна хладнокровно кого-то убить.
Тодд ошибочно принял молчание Фрэнсин за стыд из-за того, что сделала мать.
- Не судите мать. Из-за него она потеряла пятерых детей, и ей надо было защитить вас и Мэдлин. Ей пришлось его убить, иначе она никогда не смогла бы избавиться от него. Я бы убил его и за куда меньшее, если б мне надо было защитить моих детей.
Фрэнсин и не хотела судить мать. Напротив, она испытывала сострадание, вспоминая дни после того, как Элинор похоронила мужа, думая о том, как та носилась по всему дому, заглядывая во все углы. Оглядываясь на прошлое, она понимала, что мать догадывалась, что девочки спрятались где-то в доме. Но мама наверняка очень быстро поняла, что они умерли, потому что иначе они откликнулись бы, если б услышали, как она зовет их. Она пыталась найти их тела... Но, несмотря на эти ее поиски, мама избавилась от всего того, что напоминало ей об отце Фрэнсин и о ее затерянных в доме дочерях. От них не осталось ничего, ни единой фотографии, ни единой игрушки. Все эти вещи были сожжены во дворе. Получился огромный погребальный костер, ставший золой печальных воспоминаний.
Мама не могла никому сказать правду, сообщить, что Джордж не забирал с собой девочек, не могла никого попросить помочь ей отыскать тела ее дочерей - ведь это привлекло бы внимание к усадьбе и привело бы к раскрытию ее собственного преступления.
Фрэнсин всхлипнула, полная сочувствия к маме, которая была вынуждена до конца своих дней жить, зная, что тела ее маленьких дочерей лежат где-то внутри дома. Пожалуй, слишком жестокое наказание за то преступление, которое она совершила.
Фрэнсин терзали невыносимые мысли, по ее спине пробежал холодок. Она посмотрела на дом, чувствуя, что от любви к нему у нее щемит сердце. В каждом перекрестье темных лучей, падающих на его белые стены, читалась история, и в нем было столько печали не только по самой Фрэнсин, но и по всем тем, кто жил и умер в этом доме... Но даже на расстоянии она чувствовала, что от его хаотического силуэта, вырисовывающегося на фоне ночного неба, исходит что-то такое, что говорит о переменах. Об уменьшении напряжения в его фахверковых стенах, о бодрости, чувствующейся в очертаниях его дымовых труб, об облегчении, читающемся в его перегородчатых окнах, как будто старое здание пятьдесят лет задерживало дыхание, храня свои мрачные секреты, и только теперь смогло свободно дышать, потому что они наконец выходят наружу.
Фрэнсин вдруг осознала, что Констейбл держит ее за руку. Внезапно по лесу Лоунхау пробежал неистовый шелест, похожий на причитание; затем он мало-помалу затих, превратившись в безмолвие, заполнившее собою сад.
Давящее молчание пронзил истошный вой, когда из леса вырвался свирепый порыв ветра и понесся в сторону дома. Но нет, это был не ветер, а огромная тень. Она двигалась быстро и будто заслоняла собой звезды. Слышался пронзительный визгливый звук, похожий на шум ветра перед бурей.
И все это обрушилось на Фрэнсин и Констейбла.
- Он здесь, - выдохнула она. - Джордж здесь.
- Где? - спросил Тодд, ошалело крутя головой.
- Вокруг нас. - Видя, что тень распространяется, Фрэнсин поняла, что именно этого она и ожидала. Она не была уверена, что Джордж Туэйт проявит себя, но призраки всегда возвращаются на место своей смерти, а Джордж Туэйт умер в Туэйт-мэнор.
Тень пронзил вопль. Отчаянный вопль.
- Мэдди! - закричала Фрэнсин и бросилась бежать к дому, а Констейбл помчался за ней.
В доме раздался грохот, за которым последовало буханье, звучавшее, пока она и Констейбл бежали по двору и вбегали на кухню.
- Эти звуки доносятся с откуда-то с верхних этажей, - сказал Тодд.
Они вбежали в вестибюль и в ужасе застыли, глядя, как тень течет по обшитым панелями стенам лестничного колодца, затем переливается через перила. Из ее глубины послышался шепот, что-то шептало:
- Цветочки Элинор... - Эти слова повторялись опять и опять, сливаясь в злобное бормотание, полное ненависти, продолжающейся уже десятки лет.
- Какого черта? Что это? - прошептал Констейбл.
Сглотнув, Фрэнсин ответила:
- Мой отец.
Их внимание переключилось на лестничную площадку, на которой Мэдлин отбивалась от невидимой силы, которая тащила ее за волосы вниз по ступенькам, так что ее голова была запрокинута под каким-то странным углом. За ней, беспомощно спотыкаясь, двигался Киф с глазами, круглыми от ужаса; невидимая сила не давала ему приблизиться к Мэдлин.
- Джордж Туэйт! - завопила Фрэнсин. Ненависть к отцу вытравила из нее страх. - Оставь Мэдлин в покое! Она не имела никакого отношения ни к смерти Монти, ни к твоей.
Невидимая сила отпустила Мэдлин. Она, спотыкаясь, спустилась по последним нескольким ступенькам и упала на колени, рыдая. Но когда Фрэнсин кинулась к сестре, чтобы помочь ей встать, клубящаяся темнота окутала их обеих, обрушив удушающую тяжесть, и вокруг них все громче и громче звучало: «Цветочки Элинор...» - отдаваясь призрачным эхом, ползающим по коже, и вызывая тот же жуткий страх, который чувствуешь, когда в высокой траве шипит змея.
Лютая ненависть Джорджа Туэйта толкала их, несмотря на сопротивление, заставляла переставлять ноги. До Фрэнсин словно издалека доносились крики Констейбла; она видела, как он и Киф тщатся пробиться сквозь эту удушливую тень. Почувствовала, как Констейбл на миг сжал ее пальцы, затем тень заставила ее и Мэдлин переступить порог главной гостиной. Тодд попытался последовать за ними с ужасом и недоумением на лице, но тут мимо Фрэнсин пронеслась ледяная волна и ударила его и Кифа в грудь с такой силой, что они врезались в противоположную стену вестибюля. Дверь гостиной хлопнула так сильно, что все здание сотряслось.
Внезапно тень отпустила Фрэнсин и Мэдлин, и они, шатаясь, схватились друг за друга, чтобы не упасть. Джордж Туэйт вобрал в себя всю тьму, заполнив главную гостиную, словно тяжелое облако мщения. Его мерзкий шепот перешел в истошный вопль, который ударил не по ушам Фрэнсин, а сразу по всем нервам, прикрепленным к ее позвоночнику, заставив ее вспомнить тот ужас, который всегда внушала ей эта комната. Она вспомнила орущий голос, орущий на нее, пятилетнюю. Орущий на Бри. Всегда повышенный, всегда полный злобы, никогда не говорящий спокойно, чтобы унять боль от ссадины, чтобы выразить любовь. Ненавистный голос. Голос, вселяющий страх.
Мэдлин сжала руку Фрэнсин, ее длинные ногти впились в ее плоть.
- Джордж... Отец, - выдавила из себя Мэдлин. - Пожалуйста...
Тень словно заколебалась, затем приняла форму, повторяющую очертания фигуры того Джорджа Туэйта, которого Фрэнсин помнила со времен своих пяти лет. Он стоял перед сестрами, уставившись на них глазами, похожими на бездонные дыры.
Лица Фрэнсин коснулись мерзкие призрачные пальцы; они щупали, будто что-то ища. У нее пресеклось дыхание, и она попыталась отстраниться от его жуткого прикосновения. Призрачные пальцы переместились на лицо Мэдлин, затем опустились на шею - и вдруг с силой сжали ее.
- Монти. - Имя маленького брата звучало песней о муке утраты. - Вы знаете, цветочки. Вы знаете...
Фрэнсин попыталась стащить призрачные руки с горла Мэдлин, но у нее ничего не вышло.
- Мэдлин тут ни при чем! - закричала она. - Тогда она была совсем малышкой!
Из камина вылетела волна теплого воздуха, руки Джорджа разжались, и Мэдлин повалилась на пол. На мгновение Фрэнсин осознала, что в дверь неистово стучат кричащие Констейбл и Киф, хотя их крики приглушает толстая деревянная створка. Затем она закричала:
- Нет, Бри! Что ты делаешь?
Но Бри делала то, что делала всегда. Теплой волной она ринулась в сердце тени Джорджа Туэйта и вступила с ним в бой, чтобы защитить сестер. Теперь по комнате носился водоворот из двух неясных теней, теплой и холодной.
Фрэнсин не раздумывая бросилась в самую его гущу. Она видела вокруг себя неясные лица: сначала лицо Бри - полное решимости и страха, от которого у Фрэнсин защемило сердце, - затем лицо Джорджа, искаженное ненавистью и злобой.
- Перестань, Бри! - крикнула она бушующему вихрю. - Ты больше не можешь сражаться с ним. Ему надо узнать, что случилось с Монти. - Но битва продолжалась, пока она не сделала глубокий вдох и не завопила: - Отец, это не Бри! Это я. Это я виновата в том, что Монтгомери погиб!
Джордж извернулся, отшвырнул Бри, и та, отлетев на другой конец комнаты, врезалась в камин.
Визг маленького призрака потонул в волне ледяного воздуха, который обвился вокруг Фрэнсин, заставив ее попятиться, и одновременно послышался пронзительный горестный вой. Все отцовское горе обернулось вокруг нее, выдавливая воздух из легких. Фрэнсин чувствовала, как из глаз текут слезы, и задыхалась, потому что он душил ее в своих полных ненависти объятиях. Она упала на колени, ее спина выгнулась, а он все давил на нее, причиняя боль.
- Ты знаешь, цветочек, ты знаешь...
Фрэнсин посмотрела в бездонные глаза отца, когда его лицо нависло над ней.
- Да, - прохрипела она. - Это была я... Я отняла Монтгомери у тебя, у всех нас. Мне так жаль... Жаль нас всех. Жаль всего того, что мы потеряли.
Ненависть на лице отца сменилась растерянностью; его тень начала бледнеть по краям, словно мираж. Его хватка ослабела, и воздух за ним сделался чернее ночи; то была изначальная, первобытная тьма, в которую не могут войти живые, чернота за пределами цвета, ибо там, откуда она, никогда не существовал ни один цвет.
- В этом не было ничьей вины, - прошептала Фрэнсин, и энергия, которую Джордж Туэйт сохранял пятьдесят лет, начала таять, словно ненавистное воспоминание. - Монти погиб, и это был трагический несчастный случай, в этом никто не виноват. Тебе некому мстить.
Его ярость продолжала кипеть еще минуту, затем она стихла, и вот он стоял перед Фрэнсин: сломленная, отрезанная от всего душа, не заслуживающая жалости. Но она все равно жалела его. Только это и осталось у нее - жалость. Затем призрак Джорджа Туэйта слился с тенями и исчез.
Прошло какое-то время, прежде чем Фрэнсин встала на ноги, встала с трудом, но не оперлась на протянутую руку Мэдлин. Сестры не успели обсудить ужас, который они пережили, потому что дверь распахнулась и в гостиную ворвались Констейбл и Киф, принявшиеся ошалело оглядываться по сторонам.
- Вы в порядке? - спросил Констейбл, убедившись, что, кроме них четверых, в комнате никого нет.
- Думаю... думаю, да, - проговорила Мэдлин, касаясь своего горла, на котором уже темнели синяки - следы пальцев. - Фрэнни? - прошептала она, видя, что Фрэнсин не шевелится и не говорит, но не подошла к ней, словно боясь, что от прикосновения что-то внутри сестры разобьется.
- Фрэнсин! - сказал Констейбл, приблизившись к ней. - Что это было? - Он опустил протянутую руку, которую она не взяла. Она не могла вынести его доброту, только не сейчас. Он стоял рядом с Кифом, дрожащим от продолжающегося шока, и смотрел на Фрэнсин с тревогой, когда она вышла из главной гостиной, так и не произнеся ни единого слова.
Фрэнсин с опаской остановилась в вестибюле и прислушалась к дому, к его тихим странноватым звукам, являющимся частью привычного фонового шума. Она напрягла слух - не раздастся ли бормотание или царапанье? Но ничего не было - ни бормотания, пропитанного злобой вредоносных тайн, ни запаха табачного дыма. Вместо этого дом обволакивал Фрэнсин, окутывал ее, как теплое пушистое одеяло в холодную зимнюю ночь.
- Он ушел, - сказала Фрэнсин, осознав, что в дверях гостиной стоит Констейбл и смотрит на нее.
Она повернулась к нему, этому мужчине, который во всем был полной противоположностью ее отцу. Который вошел в ее жизнь морозным вечером несколько недель назад, который не знал ее, но которому она доверяла, как никому и никогда.
Фрэнсин улыбнулась ему, но затем ее улыбка погасла, и она в тревоге оглядела вестибюль.
- В чем дело? - спросил Тодд, увидев, как облегчение на ее лице снова сменилось паникой.
Фрэнсин замотала головой, пытаясь избавиться от ужасного шума в ушах. На нее обрушилось ужасное осознание. Два призрака из прошлого: Джордж Туэйт, от которого она так долго защищала свой дом и свой разум, и Бри, с которой она была неразлучна пятьдесят лет. Если один из них ушел, то...
- Бри! - вскричала она.
И, пробежав мимо Констейбла, через кухню выбежала во двор.
Колодец был всего лишь неясной тенью, и над ним, словно древний хранитель, качался старый дуб, овеваемый ласковым ветерком.
Трепеща от горько-сладкого чувства утраты, Фрэнсин с тоской позвала:
- Бри? Если ты все еще здесь, пожалуйста, покажись.
Сначала она почувствовала легкое прикосновение к своим волосам, затем к плечам, к лицу.
Она увидела мерцание в темноте, и вот уже Бри стояла перед ней, Бри, которой всегда будет семь лет. Ее лицо, такое дорогое для Фрэнсин, лицо, которое теперь она помнила до боли ясно...
- Я знаю, почему ты осталась, - сказала она, и у нее защемило сердце от скорби по той храброй девочке, которой когда-то была Бри. - Ты осталась, чтобы сказать мне, где спрятаны Агнес, Виола и Розина, но я так и не поняла... Прости меня, Бри. За все.
Бри улыбнулась и, подняв бледнеющую руку, коснулась щеки Фрэнсин.
Сестер овеял ветерок, лаская их в эту минуту, в которой сплелись утрата и любовь.
- Мне будет не хватать тебя, - проговорила Фрэнсин.
У них не было времени для чего-то большего. Фрэнсин пронзила боль разлуки, и часть ее души умерла, когда она увидела, как Бри становится все бледнее, бледнее, пока ее образ не распался, словно паутинка на ветру. Танцующий ветерок в последний раз заколыхал корявые ветки дуба, одетые весенней листвой. Они метались и сталкивались под действием веселого вихря, кружащего то тут, то там, пока он не унесся прочь через сад, не оставив после себя ничего, кроме воспоминаний.
Теперь эти воспоминания были ярки и свежи в сознании Фрэнсин, потому что, хотя и потеряв призрак Бри, она обрела память о живой девочке. Фрэнсин вспомнила ужас колодца, но теперь у нее были драгоценные воспоминания о сестрах и о маленьком брате, воспоминания о счастливых временах.
Но одно воспоминание всегда будет ярче всех остальных: Бри, бегущая по саду и вбегающая в лес, всегда более быстрая, всегда более сильная, - и ее смех. Смех, звучащий сквозь десятилетия, заставляя Фрэнсин улыбаться.