| Выстрел в бархатной темноте | 18+

Кейден написал, что у нас проблемы.

У нас давно не было проблем.

Более того, наши дела шли как никогда хорошо.

Мигом растоптав все эти утверждения в моей голове, Кейден написал ещё одно сообщение: «Приезжай на наше место сейчас же!». Используя словосочетание «наше место», он таким образом избегал упоминать подполье в смс. Мы опасались прослушек и слежки, поэтому старались не пренебрегать ни одной из наших мер предосторожности.

Февраль подходил к концу, однако мороз не сдавался — он не отпускал Нью-Йорк из своих острых когтей. Однако подходя к своей машине, я не заметил ни холода, ни завывающего ветра. До подполья, казалось, я добрался за считанные минуты. Что такого могло случиться? Если это пранк, подпитанный ставками моих друзей, я переломаю им хребты и не посмотрю ни на то, что знаю Кейдена уже целую вечность, и уж точно ни на то, что отец Тоска — глава сицилийской мафии.

На подъезде к подполью издали я разглядел целую дюжину чёрных, бронированных кадиллаков. В городе я знал только одного преданного любителя этой престижной марки. Единственного, для кого покупка целой линейки завода прямиком в свои владения была крошкой со стола.

Мы с Эдмондо расстались на странной, тревожной ноте. Прошло несколько дней. К кейсу с деньгами я не прикасался. Они были мне не нужны. Они виделись мне очередной уловкой со стороны Борелли. Поэтому я решил для себя, что верну кейс и ещё раз объясню Эдмондо, что в деньгах нет надобности. Дело, к которому мы готовились, принесёт нам сотни миллионов каждому. Тогда к чему эти копейки сейчас?

Кейден стоял у входа, жадно выкуривая сигарету. Он даже не курил. К слову, я впервые видел его с сигаретой в руках. Пряди рыжих волос встревоженно болтались на ушах при каждом резком порыве ветра.

— Борелли тут, — хрипло произнёс он. Я кивнул, беспокойно оглядывая глазами своего друга. Кей выдохнул дым в сторону и заговорил вновь: — Он привёз груз. Сказал, для тебя.

Обычно это означало, что Борелли хочет, чтобы я разобрался с его недругом. Выпотрошил его кишки или мозги, прежде чем выведать какую-то информацию. В худшем случае от меня требовалось вымучить человека так, чтобы тот молил о смерти. Потому что в этих делах свои руки он не марал: просил своих шестёрок, которые доставляли «груз» в багаже и сдавали его тут на переработку.

— Я разберусь, — ответил другу я и, сделав первый шаг, замер.

Кей положил руку мне на грудь, останавливая на месте. Я знал, что этот жест больше, чем предупреждение. Больше, чем просьба подождать и не торопиться. Он мотнул головой в безмолвном знаке. «Всё хуже, чем ты можешь себе представить». Я выгнул вопросительно бровь и опустил глаза к руке, которая продолжала меня удерживать.

— Они привезли девчонку, — его губы шевелились, но я не понимал до конца, что за хрень он несёт.

Я словно слушал речь пришельца. Он обращался ко мне сплошным потоком неразборчивых звуков. Но я, чёрт возьми, не эхолот — я не обязан улавливать смысл в этом шуме.

— Девчонку, Прайс. Клянусь, я бы не перепутал!

В клятвах нужды не было никакой. Я понял всё сразу. Эдмондо не скрывал, что обо всём догадался. Эта его грандиозная речь о цветах, саду и ландшафтных дизайнерах не впечатлила меня нисколько! Он пустил мне пыль в глаза своими словами, а затем деньгами, чтобы притаиться и устроить очередное испытание.

Но он привёз безобидную гусеничку в место, где их обычно раздавливают. Здесь садовник я. Я борюсь с насекомыми.

— Ты уверен? — придя в себя, спросил я друга.

— На все сто процентов. Из-под мешка на голове торчали светлые длинные волосы. Это точно девчонка.

— У нас есть правила, — ухватился за это я.

— Эдмондо сказал, что ему плевать. От этого мусора приказано избавиться.

Я вошёл в заброшенный ангар, не чувствуя, касаются ли мои ноги бетонного пола, где концентрация итальянского отродья чудовищно зашкаливала. Десятки пар глаз метнулись к нам с Кейденом. Я не обращал на них внимания. Каждый шаг ощущался преодолением бешеного течения вброд. Каждая секунда превращалась в вечность. Я не хотел спускаться в подвал, потому что знал, что именно меня там ждёт. Не так я хотел с ней встретиться. Не при таких обстоятельствах.

Остановившись у лестницы, ведущей в подвал, я замер. Кейден стукнулся о мою спину и тоже застыл. По моей груди распространялась пустота ужаса. Она расползалась во все стороны, как вечно растущая Вселенная. Только в моём случае неизвестной переменной была не тёмная энергия, а самый настоящий страх. А вот мир не остановился. Я продолжал слышать дыхание Кейдена позади. Чувствовать запах сырости, поднимающийся из подвала. Я мыслил чётко и чисто. И один вопрос возвращался ко мне рикошетом: «Почему я иду туда?». Ответ всплывал тут же следом: «Потому что другого выбора Эдмондо давать не будет». Это был единственный путь, уготованный мне. Я сделал ещё один шаг, опустив ногу на первую ступень, и тот же самый вопрос вспыхнул в моей голове.

«Почему ты идёшь туда?».

Потому что её убьют, если почувствуют мою слабость.

Ещё один шаг. Пустота добралась до колен, поднялась к плечам и сомкнулась на шее.

«Почему ты идёшь туда?».

Потому что не могу уйти и бросить её в неизвестности.

Я спустился на ступеньку ниже. К этому времени пустота добралась до моих пальцев. Она уже никак не ощущалась. Ни болью. Ни паникой. Одним словом — ничем.

— Ты не должен ничего делать... — донёсся до меня шёпот Кейдена позади.

А что у нас тогда останется? Послать Борелли нахрен? Да к завтрашнему дню мы будем местными обитателями Гудзона, если решим взбрыкнуть. Эдмондо не терпит своеволия. Есть только одна воля — и это его.

Но если он привёл сюда гусеницу... если он думает, что она мне хоть как-то дорога, то обязательно проучит нас обоих. Основной урок любого преступника в Нью-Йорке — «Дела за спиной Борелли не делаются». Так что либо принимаешь это правило и учишься жить под ним, либо пакуй вещички и сматывайся вон.

Мы спустились в затхлый подвал, представляющий собой примитивный лабиринт из нескольких коридоров. Комнат здесь было около восьми. В помещениях, похожих на больничные палаты, мы принимали своих пациентов, чтобы излечить от лжи, секретов и любых недоговорённостей. Я не успел сделать шага дальше, как на меня налетел Армандо. Он припечатал меня к бетонной стене, схватив за грудки пиджака. Я ударился головой о бетон, но боли не почувствовал. Полные гнева, глаза Армандо впились в моё лицо.

— Ты с ума сошёл?! — первым возмутился Кейден, подлетевший следом.

Он попытался оттолкнуть Армандо от меня, но тому было совершенно плевать на эти попытки. Он вцепился мёртвой хваткой в ткань пиджака. Во взгляде чёрных глаз читалась невысказанная боль, страх и смятение.

— Я предупреждал тебя не совать нос в чужие дела! — прошипел он особенно ядовитым голосом — сейчас он, кажется, был зол как никогда до этого. — Помнишь, Саттон? — Он ещё раз дёрнул меня за лацканы, как будто призывая к ответу. — Помнишь наш разговор? Я говорил тебе, что ничем хорошим это не закончится!

Я мог оттолкнуть его. Причём без проблем. Мог вломить по черепушке так, что у него впредь отпадёт желание подходить ко мне, но... я заслуживал всё то, что происходило. Плюс ко всему, мне нужен план получше, чем бросаться на колени и роптать о прощении. Сначала нужно понять, как много им известно, а уже потом действовать.

Не увидев во мне должного сопротивления, Кейден возмущённо вытаращил глаза. Он призывал не позволят Армандо обращаться так со мной. Мы далеко не их пешки. Не мальчики на побегушках.

— Боже! — пуще прежнего возмутился итальянец. Он сжал кулаки сильнее, натягивая пиджак до треска в швах, однако сил поднять меня у него было недостаточно. Я был крупнее Армандо и сильнее. Мы втроём это понимали. От того Кейден становился всё более раздражённым. Ведь я позволял ему держать себя так дальше. — Ты ведь даже не догадываешься, что натворил?

Возможно, так и было. Сейчас я не до конца понимал, что вообще происходит. У меня были лишь кусочки пазла, которые могли быть частью отвратительной картины. Я перебирал варианты один за другим: отход, блеф, чудо без крови. Но в голове, как в перегоревшем приёмнике, шипела пустота. В груди было пусто. Я был пуст.

Заметив ту самую пустоту в моих глазах, Армандо в ужасе отпрянул. Он принял её за что-то другое. За то, что мне действительно всё равно на последствия. Он оттолкнул меня, но идти мне было некуда — я прижат к стене. Поэтому он сам сделал шаг назад. Армандо сглотнул, затем сморгнул свою злость, видимо, находя её скорее деструктивной, чем полезной. Она не поможет нам. Не поможет гусеничке. Сейчас я должен убедиться, что с ней всё в порядке. Я должен ещё раз подумать, чтобы найти способ спасти её.

— Не всё, что блестит, — бриллиант. Иногда это просто дешёвое стеклышко. Как ты — пустой, острый и никому нахрен не нужный, — выплюнул Армандо и отошёл в сторону, пропуская меня дальше по коридору.

Оказывается, за нами следили другие шестёрки Борелли.

Оказывается, я так ничего и не сказал Армандо.

Оказывается, он был прав, назвав меня пустым стеклом. Именно так я себя и чувствовал.

Укутавшись в холод, пренебрежение и остервенение к самому себе, я прошёл мимо ребят Борелли и, подобравшись к той самой двери, толкнул её ногой.

Ведущая в тёмную комнату подвала, дверь со скрипом открылась. Внизу пахло сыростью, грязью и кровью. Адовый коктейль, который стал для меня вынужденной реальностью. Я вхожу внутрь, оглядывая привязанного к стулу человека с мешком на голове, заляпанным чем-то алым. «Чем-то алым». Я знал, что скрывалось за этим «алым». Это что-то я неоднократно смывал со своих рук, это что-то в моей жизни лилось рекой.

— Как видишь, мне обо всём доложили, — хозяин грубого, холодного голоса заставляет меня оторвать взгляд от будущего трупа и перевести к тени сбоку. — Я очень разочарован тобой, Прайс. Из всех моих наёмников ты был тем, кого я считал менее... слабым.

Я промолчал, притворяясь, что не чувствую вкуса поражения. Но он был самым ярким по одной причине: побеждал я чаще, чем проигрывал. Этот день отныне ознаменовался моим главным поражением.

Мужчина, чья голова покрыта снежно-седыми волосами, опускает взгляд на бетонный холодный пол, а улыбка, наполненная пренебрежением и скрытой злостью, заползает к нему на губы.

— Неужели ты думал, что я не узнаю? — едкая усмешка заставляет третьего с мешком на голове вздрогнуть.

— Я не виноват, что игрушки были разбросаны на каждом моём шагу, — пожимая плечами, парирую я, не желая быть оскорбленным.

Наши взгляды встречаются, словно в битве за правду в моём слишком дерзком заявлении. Провоцировать мне нравилось.

— Ты знаешь, что делать.

Качнув головой в сторону узника очень... очень хреновой ситуации, он отдал приказ. Отсюда мне хорошо было видно, как плечи «гостя» задрожали. Слёзы — это нормальная реакция людей на смерть. Но это не то, что я приношу первым делом. Сначала мучения. Затем страдания. И только после агонию. Желание умереть становится главной целью моего мученика. Но прежде ему нужно пройти все круги ада. Моего личного ада.

***

Двадцать один день назад

Джен

Сегодня состоится предварительное слушание по делу Гиббинса. На данный момент его обвиняли по нескольким статьям сразу.

Непредумышленное убийство по неосторожности.

Фальсификация вещественных доказательств.

Должностное преступление.

И нарушение стандартов безопасности в психиатрической больнице.

Самое максимальное наказание, которое ему грозило, ограничивалось одним годом тюрьмы. Потому что прямого доказательства, связывающее его с убийством до сих пор неизвестной нам девушки, найдено не было. Так что, скорее всего, пару статей ему снимут, и он отделается либо условным сроком, либо большим штрафом.

О том, что Лавиния была в порядке, сказал сам Прайс. Таким образом он смог почти бесследно забрать сестру, однако я успела вставить парочку палок в колёса уходящего поезда. Поэтому доктора Гиббинса судили сегодня. Поэтому он чудесным образом оказался снабжён лучшими адвокатами штата, которых даже с зарплатой главврача он не смог бы себе позволить. Видимо, сотрудничество с Прайсом покрывало любой ущерб. Его руку, приложенную к этому делу, я видела повсюду. Но не понимала, как много чеков было выписано, чтобы максимально отмазать Гиббинса от наказания.

Здание суда выглядело величественно, когда я встала перед большими, светлыми ступнями. Молочно-серые колонны смотрелись массивно. А лепнина под самым потолком придавала некую монументальность зданию правосудия.

Пахло здесь так же, как и в других здания суда, в которых мне не посчастливилось побывать, — старым деревом, пылью и каким-то сладким ароматизатором. Эта смесь заставила меня остановиться. Я замерла в нескольких шагах от металлоискателя. Это было самым настоящим проявлением слабости сейчас. И мне пришлось напомнить себе, что я пришла сюда не бояться. Честно сказать, я пришла сюда из личного любопытства. Хотела понять, насколько у Прайса всё на мази. Фактически агентами ФБР он управлял, как своими марионетками, дёргая за ниточки и заставляя их — нас — плясать так, как ему хотелось. Но, конечно, я понимала, что его власть простиралась намного-намного дальше. Мне просто хотелось узнать, насколько.

Узнав, где будет проходить слушание, я двинулась прямо по холлу по мраморному полу под кессонными потолками. На каждом углу располагалась охрана, внимательно патрулирующая коридоры. У двери, ведущей в зал суда, куда вот-вот должны привести Гиббинса, стояло двое высоких охранников. Глаза одного из них опустились на мой бейдж. Он кивнул мне. В этом не было никакой любезности. Он всего лишь ощущал во мне своего соплеменника. Мы ведь за одно дело, да?

Под ложечкой засосало, когда я вошла в зал суда.

Господи, Боже мой! Я ненавидела все эти судебные процессы. Ненавидела их от начала до конца: от того, как величественно выглядело место судьи, до того, как безжалостно и бесчеловечно людей заставляли переноситься в прошлое и проглатывать свою боль раз за разом. Удивительно, что для того, чтобы добраться до правды и добиться правосудия, сначала нужно вспомнить всё. Например, как выглядел убийца, как он пах, кем он был и как он таким стал. Суд может длиться месяцами, даже годами, пока ничего человечного в нём уже не останется. Родственники убитых должны встретиться с убийцей ещё раз двадцать, прежде чем его приговорят к смертной казни. А прежде, чем тебе поверят, нужно услышать сотни раз один и тот же вопрос: «А это точно был он? Вы ничего не путаете?».

Нужно тысячу раз пересказать историю о том, как с тобой плохо поступили, прежде чем хоть один человек среди присяжных встанет на твою сторону. Человеческая трагедия — это процедура. Его боль — манипуляция. А слова — вовсе не доказательство.

Я ненавидела судебные процессы. Всей душой. Здесь ножом преступника тебя убивают, воскрешают, а затем господин адвокат просит: «повторите, я не расслышал». И ты повторяешь, чтобы умереть, воскреснуть — и давай по новой!

Я выбрала место у выхода на случай, если меня затошнит от процессии, и я всё-таки решу сбежать. За столом защиты собралась целая команда первоклассных адвокатов. Акулы — они выглядели спокойно, богато и уверенно. Наверняка каждая их секунда работы здесь оплачивалась суммой размером с мою месячную зарплату.

Место Гиббинса пустовало. Сторона обвинения состояла из двух человек: мужчины и женщины. К слову, в зале ещё находились парочка репортёров из местных изданий и несколько обычных гражданских. Однако большая часть сидений пустовала.

Осунувшись, я приспустилась на скамейке так, чтобы на меня никто не обращал внимания. Но не успела я толком слиться с обстановкой, как дверь позади меня открылась, и в зал ввели доктора Гиббинса. В знакомом, но уже потёртом твидовом пиджаке он выглядел не к чёрту. Слегка прихрамывал, пока его в наручниках вели между рядами скамеек к столу с адвокатами. К счастью, меня он не заметил. Значит, и не увидит до конца слушания, так как будет сидеть спиной к залу.

Затем в зал вошла судья. Женщина лет пятидесяти в чёрной мантии и с холодным выражением лица. Секретарь поднялась со своего места и громко объявила о начале заседания. Она зачитала все обвинения, которые народ штата Нью-Йорк выдвигает против доктора. Адвокаты слушали всё с каменными лицами, бросая друг на друга многозначительные взгляды. Всё решалось уже сейчас.

— Готов ли подсудимый к оглашению обвинительного заключения? — изучая какие-то бумажки, судья лишь на одну секунду оторвала глаза и посмотрела на стол Гиббинса.

Со стула поднялся адвокат. Говорил он вежливо, держался уверенно — он знал, как расположить к себе.

— Ваша честь, мы отказываемся от оглашения.

Значит, хотели провести всё по-быстрому. В этом и заключалась особенность предварительного слушания. Присяжных тут не было. Судья самостоятельно решала, какие именно доказательства и улики будут представлены им на финальном слушании для того, чтобы ни одна из сторон не ввела присяжных в заблуждение. Короче говоря, это ещё один шанс обезличить, обесчеловечить весь процесс.

— Принято. Обвинительное заключение считается зачитанным. Каков ваш ответ на обвинения?

— Не виновен по всем пунктам, Ваша Честь, — железным голосом отозвался адвокат.

Я пригляделась к нему. Мужчина лет тридцати пяти, в тёмно-синем пиджаке в тонкую полосу. Держался альфа-самцом. Он повернул голову к столу обвинения и смерил их убийственным взглядом. Девушка-репортёр, сидевшая в первых рядах, закатила глаза и тихо фыркнула. Услышав её точную оценку его наглой, акульей манере, мужчина повернул голову и посмотрел на неё так, будто бы узнал. Они обменялись враждебными сигналами, но не сказали ни слова друг другу.

Судья тем временем дала слово стороне обвинения. Женщина в строгой, деловой юбке и светло-жёлтой блузе поднялась со своего места и, запечатывая доктора Гиббинса в асфальт, деловито произнесла:

— Благодарю, Ваша Честь. Подготовленные нами доказательства покажут, что подсудимый, будучи главным врачом психиатрической больницы Пилигрим, был обязан обеспечивать безопасность пациентов. Доказательства также продемонстрируют, что из-за его преступного пренебрежения базовыми, фундаментальными правилами безопасности, тело неизвестной молодой женщины сожгли до неузнаваемости, инсценировав самоубийство другого пациента. В связи с этим мы просим суд признать наличие достаточных оснований для передачи подсудимого в распоряжение Большого жюри.

Судья оставалась немногословной. Откинувшись на спинку своего стула, она кивнула им обоим, и сторона обвинения вызвала своего первого свидетеля. Молодая рыжеволосая девушка села по левую сторону от судьи. Пристав подошёл к ней и заговорил:

— Поднимите правую руку. — Она выглядела испуганной, а на доктора Гиббинса старалась вообще не смотреть, даже голову не поворачивала в его сторону. — Клянетесь ли вы говорить правду, только правду и ничего кроме правды, да поможет вам Бог?

— Клянусь.

Прокурор чуть более снисходительным тоном обратилась к ней:

— Представьтесь, пожалуйста, и скажите, кем приходится вам обвиняемый.

— Кэрол Гордон. Я работаю младшей медсестрой в Пилигрим. Доктор Гиббинс мой начальник.

— Как давно вы работаете в Пилигрим?

— Около двух лет.

Прокурор встала и с какой-то бумажкой в руках подошла к Кэрол и показала её медсестре:

— Вам этот документ знаком?

Приглядевшись, Кэрол быстро кивнула.

— Да, знаком.

Получив заветный ответ, прокурор развернулась, повернула бумажку лицевой стороной адвокатам, но маловероятно, что они на таком расстоянии могли разглядеть хоть что-то. Главный представитель команды адвокатов вальяжно сидел на своём стул. Он даже не дрогнул.

— Ваша честь, это копия оригинала докладной, которую мисс Гордон по всем правилам процедуры подала на имя доктора Гиббинса вышестоящему руководству, — она передала докладную судье, и та опустила глаза, чтобы изучить содержимое. — В ней мисс Гордон информирует доктора о том, что ключи от склада, доступ к которым пациентам запрещён во благо их безопасности, часто свободно лежали на посту. Что, во-первых, нарушает пункт пятый главы третьей внутренних правил больницы, а во-вторых, нарушает требования по обеспечению безопасного содержания пациентов. Оригинал докладной, сноски в законе и локально-нормативного акта приложены к материалам дела. Доктор Гиббинс должным образом не отреагировал на корректное замечание, которое впоследствии привело к нескольким несчастным случаям в больнице наряду с тем, что произошло с неизвестной девушкой.

Улику приобщили к делу. Судья вернула копию докладной обратно прокурору, и та, полностью владея ситуацией и всеобщим вниманием, обратилась снова к Кэрол:

— После подачи докладной вы спрашивали у обвиняемого, был ли решён вопрос?

— Да.

— Какой ответ вы получали от обвиняемого.

— Он сказал: «Не лезь не в своё дело, Кэрол. Я знаю, где должны лежать ключи».

— После подачи докладной, вы видели ключи ещё раз?

— Протестую! — альфа-самец в тёмно-синем костюме подскочил на ноги. — Не имеет отношение к делу.

— Отклонено, мистер Каллахан, — безапелляционно отразила его протест судья. — Мисс Гордон, можете отвечать.

— Я видела ключ ещё несколько раз на столе, где пациенты могли до него...

— Протестую, Ваша честь! Свидетель отвечает не на тот вопрос, — на этот раз мистер Каллахан запротестовал уже с нажимом.

— Принято. Мисс Гордон, отвечайте только на поставленный вопрос.

— Я видела ключ ещё несколько раз на столе поста.

Прокурор помучила Кэрол ещё парочкой вопросов, а я в это время смогла хорошенько приглядеться к этому мистеру Каллахану. Кажется, он был в команде адвокатов главным. Хотя среди остальных двоих один был раза в два его старше. Тогда я решила вбить его имя в поисковике своего телефона и совершенно не удивилась, найдя десятки сайтов с упоминанием его имени. Он выиграл кучу бесперспективных дел. Отмазал уйму отморозков. И даже имел свой собственный сайт. По фотографиям с бизнесменами и знаменитостями я поняла, что зарабатывал он очень много. Неприлично много.

Найдя диалог с Прайсом (кому я вру? Он закреплён первым), я отправила ему короткое сообщение:

«Откуда ты знаешь Каллахана?».

Право слова перешло к нему. Мистер Каллахан встал со своего места и двинулся прямо к Кэрол. Он был высоким, широкоплечим и, честно сказать, пугающим. А кто не боится людей, знающих закон?

— Мисс Кэрол, — обращаясь к ней по имени, он облокотился о трибуну, за которой она сидела, тем самым оказавшись к ней близко-близко. — Как выглядит ваш обычный рабочий день?

— Протестую, Ваша честь! Не имеет отношение к делу, — настало время возмущаться прокурору.

— Имеет, — фыркнул недовольно Каллахан.

— Протест отклонён. Продолжайте.

— Опишите ваш обычный рабочий день, — повторил ещё раз адвокат. Он расстегнул пиджак и убрал левую руку в карман брюк.

Кэрол смотрела на него большими, испуганными глазами.

— Я заступаю на смену в восемь, провожу пересменку, далее следует обязательная сверка по списку пациентов. Я проверяю, кому, например, дали успокоительные, чтобы понимать, в каких палатах будет, скорее всего, спокойно ночью...

— Правильно я понимаю, что вы работаете в ночную смену?

Прокурор недовольно следила за происходящим допросом, как пиранья, желая впиться в Каллахана в любую секунду.

— Да.

— А как давно вы работаете в ночную смену?

— Мистер Каллахан, это действительно важно для дела? — тут уже вмешалась судья, кажется, на пару с прокурорами теряя нить допроса.

Тот улыбнулся ей в ответ широкой улыбкой и кивнул.

— Важно, Ваша честь.

Судья вздохнула, немного поколебалась, а затем обратилась к свидетельнице:

— Тогда отвечайте, мисс Гордон.

— Около полугода, — пропищала Кэрол, пряча кисти в рукава своего длинного кардигана.

— Смены ставит руководство, или в первую очередь учитывается желание работника?

— Учитывается.

— Вы сами ночные смены выбрали? — он заваливал её вопросами без остановки.

Адвокаты за столом переглянулись и обменялись одобрительными кивками — у них всё шло как по маслу.

— Да.

— Почему ночные, а не дневные?

Судья наклонила голову и тяжело вздохнула. Я тоже не понимала, к чему мы слушаем о её сменах. Чего добивался Каллахан?

— Мистер Каллахан, я искренне не понимаю, к чему вы ведёте. Можно ближе к делу?

— Видите ли, Ваша честь, у нас есть неопровержимые доказательства того, что мисс Гордон неоднократно вступала в конфликт с доктором Гиббинсом, после чего она изъявила желание работать в ночные смены, ведь только так она не пересекалась с ним. Но сразу после этого руководству пришло порядка тридцати двух жалоб и докладных на имя доктора. Все от мисс Гордон.

— Какие у вас доказательства? — уточнила судья.

— Мы прикрепили к делу показания двух медсестёр и медбрата, — широкая улыбка на губах Каллахана была пропитана высокомерием.

— Нас не ознакомили с этими материалами! — возмутилась прокурор, вновь вставая на ноги и упираясь ладонями в стол. Мужчина рядом с ней что-то шикнул и потянул её сесть обратно, но она отмахнулась от него, как от назойливой мухи.

— Мы сами совершенно недавно получили объяснительные. Но считаем, — Каллахан щёлкнул пальцами, и молодой парнишка метнулся к судье с бумажками, — их должны приобщить к делу. Видите ли, Ваша честь, так получается, что у мисс Гордон прямой конфликт личного характера с моим клиентом, и её показания, более того, её участие, как свидетеля, должно быть пересмотрено.

— Это не личные... — ядовито прошептала прокурор, но судья выставила руку вперёд, между тем ознакамливаясь с документами.

— Миссис Палмер, это не вам решать.

Надо было видеть выражение лица этого Каллахана. Он приподнял одну бровь и смерил прокуроров презрительным взглядом, будто ставил их обоих на место. Велел не вмешиваться, пока за работой профессионалы. Как бы мне не было тошно это признавать, но он действительно получал деньги за самую настоящую ювелирную работу.

Телефон в моей руке завибрировал. Пришёл ответ от Прайса:

«Он отмазал одного моего бывшего партнёра от тюрьмы. Сдерёт три шкуры, трусы и носки, но процент выигранных дел лучше, чем у любого другого адвоката в штате».

Затем на экране появилось ещё одно:

«Гиббинс покоя тебе не даёт?».

Конечно, он обо всём догадался!

«Значит, это ты нанял Каллахана для Гиббинса?».

«Это очень компрометирующий вопрос, Джен. Я воспользуюсь пятой поправкой конституции и не стану свидетельствовать против себя».

«Между прочим, это тоже ответ».

Он прислал мне смайлик ангела, и я хихикнула слишком громко. Впрочем, градус судебного процесса повысился до такой степени, что никто не заметил, как я тут смеялась. Бедную Кэрол Гордон уже уводил пристав. По прямой спине и расправленным плечам Каллахана я поняла, что он добился своего — её отстранили от дачи показаний.

Следующим вызвали криминалиста-эксперта. Он ответил на все вопросы прокурора, рассказав о процессе сжигания тела человека настолько скучно, насколько это возможно. Я практически уснула, слушая лекцию о сгорании липидного слоя кожи.

Прокурор закончила свою часть допроса словами:

— Ваша честь, показания мистера Редда неопровержимы: если тело действительно сгорело в палате, то почему никто из санитаров не заметил дыма? Может, потому что в ночь предположительной смерти количество персонала было сведено к приемлемому минимуму? По расчётам количества пациентов, отделов и тяжести заболеваний, в ночь должны выходить шесть сотрудников, а в эту вышло только два. Убийство женщины — закономерный результат халатной деятельности обвиняемого.

После отвода одного из своих свидетелей от дела, миссис Палмер метала молнии и огненные шары в сторону адвокатского стола. Но те были огнеупорными в отличии от умершей женщины. Кстати, я так и не узнала у Прайса, кем она была и как там оказалась. Лавинию он перепрятал. Значит, умер кто-то другой. Вероятнее всего, в сообщении он мне не ответит. Как ни крути, это действительно компрометировало его.

Когда на сцену вышел Каллахан и начал задавать свои вопросы, я моментально поняла, что сейчас вот-вот заиграет похоронный марш Шопена для стороны обвинения. Он свёл всё к тому, что слова миссис Палмер не больше, чем выдумка и навязанная теория. Пропавшую «Кейт Смит» до сих пор не нашли. Тело погибшей не опознали, а доказательств того, что тело сгорело внутри больницы, как таковых нет, — это подтвердил сам криминалист-эксперт. Мистер Редд добавил, что, вероятнее всего, выгорела бы вся палата. Он прав. Я была в ней. Нетронутыми там оказались даже рисунки на стенах, что уж говорить о покрытии и мебели...

Вызванного ДНК-эксперта прокурор уже особо не обрабатывала. Она теряла контроль над ситуацией и не могли вернуть самой себе уверенность. Даже с последнего ряда я прекрасно видела, что она посыпалась. Да и этот Каллахан не обращал на неё никакого внимания. Он изучал свои бумаги или лишь делал вид, что изучает, тем самым пытаясь задавить её своим равнодушием. Точно я не знала. Но зато прекрасно понимала: если сторона обвинения не перестроит свою линию, то Гиббинс уже скоро будет попивать коктейли, ходит с грудью-колесом и говорить, как он ловко выкрутился. Прайсу это было выгодно. Он сохранял за собой его преданность и одновременно с этим держал Гиббинса в ежовых рукавицах, зная, что в любой момент посадит его за решётку. Понадобится только желание и дорогостоящая консультация с Каллаханом.

Каллахан в третий раз поднялся со своего места и в третий раз разнёс в пух и прах их линию. Свёл к тому, что, возможно, не волос был поддельный, а в личной жизни лаборантки, которая, как стало известно, сидела на мощных антидепрессантах, было не всё в порядке. Значит, это она могла перепутать. Впрочем, она ничего не отрицала. Расплакалась и сказала, что отказывается давать показания.

Полнейшее фиаско!

Опускайте занавес.

Теперь у меня не возникало даже крошечных сомнений насчёт Каллахана, и почему именно он сдирает три шкуры за свои услуги. Понимала, почему за столом обвинения оба прокурора были потухшими и уже отстранёнными. Они тягались с асом своего дела. Двум другим адвокатам даже пальцем шевелить не надо было. Они могли позволить себе здесь и сейчас, прямо перед судьёй, прикорнуть, зная, что дело в кармане, а деньги греют счёт.

Предрекая конец этому шоу во главе с единственным солистом, я тихонько поднялась и покинула зал до того, как меня заметят. Проверив ещё раз телефон, я замерла у входа. Лэндон знал о моём стремление посетить слушание, поэтому отпустил преспокойно. Он вообще не вставлял палки в колёса. Он даже не спрашивал, как продвигаются дела с расследованием. Либо ему действительно было плевать, либо на него оказывал влияние Прайс Саттон. Я верила в оба варианта, но никак этому не противодействовала. Мне проще работать соло, как Каллахану. На себя положиться проще, чем на кого-либо ещё. Хотя Прайс всё-таки умудрился стать исключением.

С ним у меня получалось работать в команде, наверное, только потому, что он не стремился перетягивать одеяло на себя, но при всём при этом умудрялся оставаться во главе нашей чудаковатой команды. Ну и всё-таки не стоит списывать со счетов те чувства, которые я испытывала к нему. Их я стала тоже ненавидеть. Они делали меня слабой и ведомой, а ещё беззащитной. Именно! Я чувствовала себя невероятно беззащитной. От этого меня подташнивало всякий раз, когда на ум приходили мысли о будущем. Что нас ждёт?

Да хватит притворяться! Я знала, что нас ждёт.

Зависнув в холле, я крутила телефон в руках. Туда-сюда. Дверь позади меня открылась, и я, смиренно прикрыв глаза, знала, что меня ждёт.

— Агент Гриффин! — противно радостный голос доктора Гиббинса возобновил тошнотворное ощущение в желудке. — Какая честь увидеть вас на своём слушании!

Собрав всю волю в кулак, я открыла глаза, натянула маску полнейшего безразличия и повернулась к нему. Пристав, державший его за руки, скреплённые за спиной, опустил глаза на мой бейдж. Наверное, поэтому он позволил ему остановиться. Я была «своей».

Я ничего не ответила. Да и к чему было раскрывать то, зачем на самом деле я сюда пришла?

Ухмыльнувшись, он продолжил довольствовать собой так, будто уже одержал победу на суде. Впрочем, если суммировать всё то, что я увидела и услышала в зале суда, единственное, что всерьёз ему грозило, — это исправительные работы.

— Пришли убедиться, что меня засадят? Или, чтобы спать спокойно, зная, что довели дело до конца?

Мне стоило придержать язык за зубами. В любой другой день я бы обязательно так и поступила, но не в этот раз. Не сегодня.

— Посмотреть на ваши попытки отвертеться. Ну и спать спокойно мне бы тоже очень хотелось, — пожала плечами, посылая ему в ответ своё бесконечное безразличие.

Гиббинс обвёл моё лицо медленным взглядом. Что именно он в нём искал, я не понимала. Поэтому продолжила сверлить его в ответ. Игра в гляделки продолжалась недолго. Гиббинс прошипел:

— До меня дошли слухи, что вам тьма тоже пришлась по душе.

Он звал Прайса тьмой не впервой. Сначала я думала, что Гиббинс говорил о Клевере, но теперь стало понятно: тьмой был и оставался Прайс с самого начала.

— Не мне бросаться камнями и осуждениями, но, признаюсь честно, от вас, агент Гриффин, я такого не ожидал.

— Мне плевать на ваши ожидания и на пустые слухи.

Гиббинсу хотелось ещё что-то сказать, но к этому моменту, пока мы не начали поливать друг друга грязью, из зала суда вышел Каллахан собственной персоны. Его пронзительные голубые глаза впились в меня. Он прищурился, кажется, быстро смекнув, к какому лагерю я отношусь. Губы его изогнулись в пренебрежительном сигнале. И это было взаимно. Я выгнула бровь и смерила его холодным взглядом.

— Надеюсь, это не допрос, агент? Мой клиент находится...

Я перебила его, не давая петушиному хвосту распушиться.

— Ваш клиент заговорил со мной первым. Хотя взаимодействие с третьими лицами в разгар судебного процесса запрещено. Наверняка вам это известно. — Я перевела глаза на пристава. — И вам тоже. Впрочем, могу понять доктора, ведь это я не дала ему выйти сухим из воды, как он изначально планировал. Когда почти получилось, грустно осознавать, что ближайшие несколько месяцев его будут таскать по судам. — Посмотрев на Гиббинса, я поджала губы, выражая всю жалость, на которую была способна к этому уроду. Каллахан не улыбался. И хвост свой не пушил. Прищурившись, он смотрел на меня изучающе и пытливо. — Даже если вы выиграете суд, то ваша репутация навсегда будет запятнана. От такого вы не очиститесь никогда. Что уж говорить о медицинской лицензии и будущей карьере... Тогда посмотрим, кто будет спокойно спать по ночам, доктор.

Мои слова прошлись острым лезвием по его самолюбию. К чему лукавить? До этого он, может быть, и занимал высокую должность в своей больнице, но теперь я что-то сомневаюсь, что после всего этого ему позволят вернуться к управлению. Ставки слишком высоки. А пятно на его репутации может стать пятном на репутации больницы.

Я подошла к нему ближе. Пристав попытался встать между нами, но я не собиралась входить в его личное пространство. Осталась в нескольких шагах, чтобы произнести:

— Я не стала частью тьмы, доктор. Я и есть тьма. Думала, вы поняли, — усмехнувшись, я покачала головой и вновь посмотрела на Каллахана по правую сторону от себя. — Большие деньги пахнут кровью, мистер Каллахан. Хотя уверена, вы это и без меня знаете.

Развернувшись, я направилась от них прочь. Недовольный голос Каллахана разнёсся эхом по полупустому коридору:

— Что я тебе говорил о разговорах с незнакомцами?

— Ты предупреждал о журналистах. Её я знаю.

— Она из ФБР. Мать твою! Ты что — совсем идиот?

Я тихо усмехнулась. И эта усмешка эхом отпрыгнула от стен и вернулась к ним обратно. Уверена, до них она точно долетела. Это была самая прекрасная точка в конце унизительного разговора.

***

Зависнув на несколько долгих секунд над своим почтовым ящиком, я не могла поверить, что июль подходил к концу. Большая часть лета осталась позади. Это напоминало мне об изначальном плане. И все сроки неслись в тартарары. Я сильно отклонилась от задуманного. Угодила в руки Прайса и... не то чтобы пыталась хоть как-то выбраться или вернуться на свою орбиту.

С тяжёлым ощущением в груди я поднималась по ступенькам вверх. Прямиком к своей квартире. Завозившись с замком и ключом чуть дольше обычного, я растерянно осознала, что открыть дверь не получались, потому что она уже была открыта. Прайс не пользовался этим входом, предпочитая окно. А к другим незваным гостям я относилась крайне негостеприимно.

Рука легла на пистолет в кобуре на боку. Я осторожно нажала на ручку и толкнула дверь от себя. Тонкая линия света расползлась по полу, пока внутри квартиры стыли сумерки. Я сделала первый шаг внутрь, не собираясь отступать назад. Благо коридор был короткий, и отсюда, не входя дальше, я видела всю кухню и половину гостиной. Мои плечи расслабленно опустились. Я убрала ладонь с кобуры, наклонила голову набок и звонко щёлкнула выключателем, наполняя обе комнаты ярким светом.

Аль, стоящий около столешницы, положил телефон и обратил свои тёмные глаза ко мне.

— Ты вломился в мою квартиру?

Меня это не особо разозлило, но всё-таки хотелось бы знать, когда, зачем и какого чёрта кто-то хотел проникнуть в мой дом! Я знала Аля практически всю свою жизнь, но... Что но? Пора признаться! Я знала, в чём был камень преткновения. Понимала, что не готова рассказать ему о Прайсе, тем более раскрыть все подробности наших «взаимоотношений».

— У меня не оставалось другого выбора. На звонки ты не отвечаешь, в квартиру больше не пускаешь! — возмущённо отозвался он и всплеснул руками.

Я захлопнула за собой дверь, бросила ключи на комод в коридоре и прошла в кухню.

— Ты пропала! — добавил Аль, и я опустила глаза на носки своих туфель.

— Я работаю, — решила напомнить ему об этом немаловажном факте.

Честно сказать, никакого желания опять что-то доказывать, врать и выкручиваться у меня не было. Но как ему сказать правду? Нет. Как справиться с его реакцией на правду?

Альдо ничего не сказал, однако в его глазах я увидела самое настоящее осуждение. Он покачал головой. Челюсти его напряглись. Всё стало понятно: больше он мне не верил. Ни единому моему слову.

Не будь он самым близким моим другом, я бы продолжила блефовать. С незнакомцами всегда прокатывало. Их чувства меня не беспокоили, но чувства Аля были важны для меня, как мои собственные, а его сомнения на мой счёт отзывались неприятной болью где-то в животе.

К тому моменту, когда он снова заговорил, я ощутила, как ладони мои покрылись влагой. Во рту пересохло. Я замерла на месте, пока тело беспощадно меня предавало.

— Прекрати врать, — чуть тише произнёс он. Кажется, Аль был разочарован. И в этот момент я поняла, что тоже разочарована в себе. — Ты не оставила мне выбора!

Он ткнул в мою сторону пальцем. Ноздри его раздулись. Он вспыхнул быстро и неожиданно. Я не понимала, почему.

— За все те годы, что мы с тобой знакомы, я понял одно: если ты затихаешь, значит, нужно ждать беды. — Я тут же мотнула головой, но Аль с нажимом добавил: — Да, так было всегда! Ты всегда умалчиваешь о вещах, о которых умалчивать нельзя! Я бился снова и снова, но ответ ускользал. Зачем? Что тобою движет? Скажи, что?

Его глаза блеснули. Он подался слегка вперёд. Я сделала микрошаг назад — практически незаметный. Не от страха, а от стыда. От ощущения, что меня загоняли в угол, при этом отбирая любую возможность отбиться. Ложь — слабое оружие.

Мы смотрели друг на друга в пугающей тишине. Его взгляд немного смягчился. Но легче мне от этого не стало. В этом скрывалась необъяснимая опасность.

— Что тобою движет? — надрывно повторил он свой вопрос.

Я не хотела объяснять своих чувств к Прайсу — это ещё большая загадка, чем существование Атлантиды. В этом я не разобралась даже в своей голове.

— На какой ты стороне? — прошептал Аль.

— Ты знаешь, на какой я стороне. Не надо делать из меня врага.

Прищурившись, он посмотрел на меня искоса и, по всей видимости, решил пойти ва-банк.

— Ты дружишь с нашим врагом, — прогремел он.

Я не вздрогнула, даже бровью не повела. Если покажу эмоции, то тем самым подтвержу его слова.

— Он притворился твоим соседом? — Аль указал рукой на дверь. Он призывал меня к ответу, однако я продолжала молчать и смотреть на своего друга. — Он следил за тобой? За нами? И ты позволила этому случиться?

Вереница вопросов превратилась в допрос. Такой расклад мне не нравился. Я закатила глаза и пробурчала:

— У меня всё под контролем. Знаю, что тебе по-любому так не кажется, но я говорю серьёзно.

— Ты губишь нам дело. Прямо на моих глазах, когда встречаешься с ним, когда... — Аль махнул рукой в мою сторону, вовремя решив заткнуться. Значит, он действительно знал всё. Чуть более поникшим голосом мой друг произнёс: — Он — наш враг. Твой в первую очередь.

Я опустила глаза в пол, прекрасно понимая, о чём он говорит. До всего того, что между нами с Прайсом произошло, до того, как я узнала в нём очаровательного Хеддвина, цель была одна: раскрыть его личность и остальных дружков по бизнесу, а затем сдать полиции. Посадить в тюрьму каждого, чтобы они поплатились за всё. Но сейчас я с трудом представляла такой расклад. Предать Прайса? Ради плана, который встал мне, как кость, поперёк горла?

— На кон было поставлено слишком много всего, — с жалостью заговорил Аль. Я подняла на него свои глаза обратно и увидела в них искреннее сожаление. — Ты скажешь мне потом «спасибо». Когда всё это... — он снова махнул рукой на меня, видимо, имея в виду наши с Прайсом отношения, но не находя в себе сил называть вещи своими именами. Между мной и Прайсом завязались отношения. — ...будет позади. Тогда ты поймёшь, что я должен был это сделать, — в конце его голос снова угас.

Мне это не понравилось.

— Сделать что?

Теперь я испугалась по-настоящему. В голове вспыхнули картинки самого худшего. Аль ведь узнал личность Прайса, а если учесть его мастерство программирования, то ему могли быть известны личности всех остальных. Я даже не сомневалась, что он знал теперь всё — даже то, отчего я пока старалась держаться подальше. Он мог сдать их прямо сейчас. Если уже не сделал этого...

— Что, Аль?!

Его карие глаза удивлённо расширились. Он не ожидал такой бурной реакции от меня. Да я сама не ожидала от себя такого.

— Я позвонил ему.

Моргнув раз, затем другой, я не до конца поняла смысл его слов. Аль кивнул головой в сторону закрытой двери спальни и добавил:

— Я же сказал: ты не оставила мне выбора. Ты губишь план. А у нас есть либо этот шанс, либо никакой. Ты забыла об этом. Поэтому я очень надеюсь, что он поможет тебе вернуться обратно к плану.

Я отпрянула назад. Подальше от двери в спальню.

Нет. Нет! Аль бы не стал!

Но его глаза были полны решимости, сожаления и разочарования. Смесь, которую я заслужила получить внутривенно. Правда, она меня бы не убила. Ничто не убило бы. Однако ощущение, что Аль предал меня, ранило. Из лучших побуждений он искренне надеялся, что делает всё верно. Аль ставил на будущее. На то, что через какое-то время я пойму его причины, но не сейчас. Сейчас я отпрянула назад, окончательно потеряв контроль над ситуацией и оказавшись в слабом положении.

— Мы должны довести дело до конца. Прайс Саттон должен поплатиться. Мы все это знаем. Пора и тебе об этом вспомнить.

Его слова эхом проносились в моей голове, когда я подошла к двери, открыла её и посмотрела внутрь на тень в своей спальне. Сердце в груди ухнуло. Меня ожидал очень серьёзный разговор.

Подписывайся на мой телеграм-канал: https://t.me/vasha_vikusha