| Выстрел в бархатной темноте | 18+

В своих воспоминаниях о прошлом я старался не возвращаться лишь к нескольким вещам.

К инциденту, произошедшему с Лавинией.

Похоронам матери.

И к показательной экзекуции ни в чём не повинной, чистой души.

Мне не нравилось думать о тех страданиях, которые принесли события дорогим мне людям. И если в первых двух страдали люди, с которыми я имел кровное родство, в третьем дела обстояли совершенно иным образом.

Поэтому, если в голове и вспыхивали пугающие образы, то я быстро переключал канал в голове и возвращался к размышлениям о том, в какой момент всё пошло по одному месту. Не сразу, но я всё-таки постановил: в самый разгар зимы была совершена первая ошибка.

Ранним январём Клевер и чита Борелли совместными усилиями составили новый, весьма грандиозный план, который включал в себя ограбление музея под видом реставрационных работ. Как только Борелли узнал о моих первых набросках, то вцепился в нас так, что отпускать не собирался. Запах жирной наживы творил чудеса.

Опять же, дело сулило не только большими деньгами и крупной добычей, но и серьёзными рисками, которые мы отчаянно пытались просчитать втайне ото всех. Проблема крупных дел, рассчитанных на игру вдолгую, в том, что их слив в водосточные трубы прямиком в руки федералов, достаточно высок. Мы испытывали судьбу каждую секунду, когда рисовали планы, подкупали людей и встречались в месте, расположение которого не менялось годами.

Январь. Две тысячи семнадцатый год. Я остался последним в то время, как Кейден и Тоск уже свалили. Им не нравилось бывать в доме Эдмондо. Кейдену были непонятны все эти итальянские традиции и мафиозные замашки, порой ему трудно давалось под них мимикрировать. А вот Тоску они были слишком сильно знакомы, и я частенько ловил его с абсолютно отстранённым выражением лица. В такие моменты он будто заново переживал воспоминания кровавой войны, в которой когда-то был главным солдатом.

Вал же быстро просёк, что всю его работу достаточно выполнить на расстоянии и не париться насчёт всех этих бесконечных встреч. Так что с Эдмондо он знаком не был.

Что же до меня? Время, проведённое здесь, не казалось мне невыносимым. Хотя поправка. Оно больше не казалось мне невыносимым.

— Всё в порядке? — решил уточнить я у Эдмондо, который к этому моменту заметно притих, отвернувшись к окну.

Встреча была устроена в его кабинете, и когда все разошлись, здесь остались только мы вдвоём. Я собирал некоторые бумажки. Их я решил унести с собой.

Словно отойдя ото сна, Борелли посмотрел на меня так, будто не узнал. Всего мгновение он глядел на меня как-то по-другому, пока не натянул маску холода и невозмутимости.

— Никогда ничего не бывает в порядке, — наградил он меня философским ответом.

Безмолвно кивнув, я решил не докучать ему лишними вопросами и поспешил со сборкой документов. Тяжёлый взгляд Эдмондо ощущался под самой кожей лица.

— Мне просто нужно кое-что срочно обдумать. Потому что меньше всего я хочу ошибиться сейчас, — заговорил он о непонятных мне вещах. — Я доверяю тебе, Прайс, и не хочу разочароваться.

Я снова кивнул, но на этот раз решил добавить:

— Мы в процессе просчёта всех возможных рисков. Так что лишний раз лучше не торопиться с делом. На кону стоит большой куш.

Слушая меня, Эдмондо не моргал и не отводил глаз в сторону. Сидел полубоком, закинув ногу на ногу, и готовый подпалить сигару.

— А что потом?

Не этот вопрос я ожидал услышать. Он продолжил слегка поджимать:

— Какие у тебя цели, Прайс? — прищурившись, Борелли явно вёл к чему-то. — Вы с ребятами достигли определённых высот и заработали себе репутацию блестящих мошенников, лучших грабителей в Нью-Йорке. Теперь, добравшись до самой верхушки успеха, в какую сторону ты планируешь смотреть, когда мы закончим дело с музеем?

Вопросы о целях не должны меня пугать, но я помнил, с кем веду разговор. Так что ограничиться глупым: «Не знаю!», я не мог.

— Мыслей о том, чтобы осесть и наслаждаться жизнью, у меня точно не было. Мы только начали, — полушуткой ответил ему, сорвав ответную ухмылку у него.

— Может быть, семья?

— Этого в планах у меня точно нет.

Эдмондо поджал губы, но отвечать ничего не стал. Конечно, я понимал, как в его кругах было заведено. Семья — это в первую очередь бизнес. Браки созданы для взаимной выгоды крупных, богатых семейных династий. Ужины — для обсуждения планов и мерзких замыслов. А среди подарков предпочтительнее всегда была голова врага или акции мутной компании, отмывающей финансы. Такая перспектива меня особо не прельщала. Я вырос в относительно хорошей семье с тёплой матерью и в меру строгим отцом. Их брак был основан на любви. На ужинах поднимались вопросы школьных будней, общих планов и нравственности. Ну а подарки хоть и были некой редкостью, но мама всегда знала, как вызвать улыбку крутой по тем меркам железной дорогой или модными кроссовками.

Мне нравилась мысль о тёплой семье. Но войдя в этот бизнес, я погрёб её вместе с надеждами на светлое будущее.

— Понимаю, — неуверенно отозвался он и улыбнулся. — Ты ещё, как и Армандо, молод, чтобы всерьёз задумываться над женитьбой и прочим.

Сравнение с Армандо было ни к чему. Между нами огромная пропасть, в которой терялись все сопоставления и параллели. Однако я проглотил своё недовольство, продолжая слушать:

— И даже в правильной женитьбе может крыться целое дело, которое принесёт куда больше дивидендов, чем ты себе можешь представить.

Значит, я не промахнулся. Брак — это бизнес. Семья — это семейный бизнес. Дети — вложение в бизнес.

И впервые меня посетил интерес. Где же семья Борелли? Ни одного шёпотка, ни одного даже самого ложного слуха не проносилось в кругах, по которым мы курсировали. Мы не знали о нём толком ничего. Для нас он был и оставался огромным конгломератом без души, сердца и привязанностей. Мы столько всего о нём могли не знать. И это отчасти меня сильно пугало.

— Подумай об этом, — закончил он, когда в кабинет вошёл Армандо.

По тому, как быстро бегали его глаза, без сомнений стало понятно, что он пытается уловить, о чём мы тут разговаривали в его отсутствие. Ох, как, наверное, трудно пережить, что не все слухи и не каждый разговор может стать его достоянием.

— Если всё-таки надумаешь, приходи сначала ко мне.

Кивнув напоследок, я кинул оставшиеся бумаги в папку, закрыл её и выпрямился. Армандо не сводил с меня глаз, как коршун, притаившийся в углу кабинета. В последнее время он стал другим. Чуть более напряжённым. Чуть менее болтливым. Теперь он придерживал язык за зубами и лишний раз не задевал никого из нас. Это должно радовать, но я не радовался. Я держал ухо востро.

В коридоре стоял более прохладный воздух. И только сейчас, высвободившись из душного кабинета, я понял, что мне не хватало воздуха. Голова начала пульсировать. Чёртовы мигрени!

На выходе я накинул на себя утеплённое пальто, сунул под мышку папку с планами и схемами, затем опустил в карманы руки и, когда дворецкий любезно открыл передо мной дверь, выскочил на улицу. Висела морозная свежесть. Шёл пышный, крупный снег. Яркое солнце совершенно не грело, расположившись от нас слишком далеко. Зато падающие лучи на снежное покрывало, которым оказались укутаны просторы поместья Борелли, отражались о ровную белизну и били по глазам. Я прищурил один глаз, вторым приглядываясь к узкой дорожке, ведущей к парковке поодаль от особняка.

На похрустывающем под ногами снегу отчётливо проглядывались следы выехавших внедорожников Кейдена и Тоска. В пору, когда дороги иногда заметало, автомобиля лучше внедорожника не найти. Первым делом я щёлкнул по пульту, отключив сигнализацию, а когда потянул дверь, чтобы поскорее забраться внутрь, на землю что-то шлёпнулось. Почти беззвучно шелестнуло, намереваясь остаться незамеченным. Но я заметил.

Правда, вида подавать не стал. Мазнул взглядом, быстро заприметив, сложенный в удлинённый прямоугольник, бумажку и поспешил изобразить неведение. Поместье было утыкано камерами где только можно: и теми, что были на виду, и теми, что прятались в самых странных местах. Я сел внутрь, отряхнул ноги от снега и, когда включил дворники, наклонился вбок, чтобы схватить листочек.

В тепле салона снег, который успел прилипнуть к моей находке, стал быстро таять, пропитывая влагой бумагу насквозь. Пока дворники работали, не позволяя ни одной камере запечатлеть, что именно происходило внутри салона, я опустил руки на свои колени и развернул записку.

Украшенное крошечными и очень кривыми рисунками снежинок, сообщение гласило:

«Убегая, золушка оставила хрустальную туфлю. Ты же, уходя из беседки с новым трофеем, оставил одну недостающую шахматную фигуру.

Плевать! Глупое сравнение!

Хочешь её забрать? Давай встретимся. Оставь эту записку с ответом на нашем месте».

Вглядываясь в ровно плетущиеся друг за другом буквы, я мог заметить, где гусеничка писала с нажимом, а где старалась усерднее — там, где рисовала снежинки, вшивая в них некую особенность. Внизу она не поленилась и нарисовала древние на вид шахматные часы, которые принято использовать во время партии. Забавную на вид подсказку маленький гроссмейстер оставил справа от рисунка с часами: «Обведи».

Усмехнувшись необычному креативу, который она проявила, я бросил исподлобья взгляд на особняк, который время от времени перекрывали танцующие по стеклу дворники.

Январь. Две тысячи семнадцатый год. Я совершил ошибку, положившую конец всему, что я тогда имел. Подполью. Бизнес-делам с Борелли. Доверию людям, приходящим в мою жизнь извне. Но самое главное — я положил конец её жизни, которая так и не успела начаться.

Сорок два дня назад

В квартиру я вошёл глубоко за полночь. Дела так и не отпустили меня пораньше, как я не пытался. Сгораемый желанием подорваться, схватить ключи и поехать обратно домой, я вновь оказывался пригвождённым к креслу. Вереница задач украла у меня уйму времени, пока голос холодной совести строго напоминал: «Некрасиво бросать Джен и оставлять её в своём доме одну». Сбежать получилось только тогда, когда Кейден отвлёкся на телефонный звонок и покинул кабинет. Недолго думая, я выскользнул из клуба так же, как и вошёл сюда, — через чёрный вход.

Царившая тишина вокруг, возможно, была не самым лучшим предвестником. Как-никак, не дождавшись меня, Джен могла просто собраться и вернуться к себе домой. Но Билли бы обязательно доложил мне об этом сразу. В ту же минуту, как заметил её по камерам, уходящую прочь.

В сумраке гостиной стоял стойкий, яркий запах попкорна. Стягивая с плеч пиджак, я обвёл глазами диваны, пока не нашёл оставленную полупустую чашку. Беспорядочно сложенные диски на музыкальном центре — ещё один маленький след Джен, который она оставила в моё отсутствие. Преследуемый желанием узнать, что ещё тут она делала без меня, я включил телевизор и нашёл фильм в самый разгар титров. Свой вечер в полном одиночестве Джен скрасила каким-то артхаусным кино.

Уже в третий раз за вечер я налил себе немного виски, бросил пару кусочков льда и, постепенно расслабляясь в домашней обстановке, направился через столовую в кухню.

Там я понял, что от ужина она не отказалась и на правах любезной гостьи даже всё помыла за собой, оставив кухню визуально нетронутой. В чистоте и порядке.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, меньше всего я хотел увидеть свою спальню пустующей. Дверь была приоткрытой. И когда я вошёл внутрь, глаза, ещё несколько минут назад привыкшее к темноте, буквально бросились на поиски Джен. Безмятежную тишь нарушило мирное посапывание.

Она выбрала правую сторону кровати — подальше от двери и ближе к панорамным окнам. Укрытая лишь наполовину, Джен лежала на животе лицом к окну и спиной ко мне. Она обнимала подушку, замерев в позе крошечной креветки. Я улыбнулся и бесшумно двинулся вперёд, разделяя спальню на две части.

Напротив кровати в шагах пяти располагались два кресла, напротив кофейный столик, на котором среди парочки книг, пепельницы, графина с водой и прочей мелочи ещё лежал большой блокнот. Туда я заносил эскизы, когда приходило вдохновение, что, кстати говоря, большая редкость для меня.

Стараясь не разбудить Джен и не нарушить магию опустившегося сна на спальню, я бесшумно опустил стакан на стеклянную поверхность столика, а затем, наклонившись, потянул металлический шнур напольной лампы. Тусклый свет расползся по полу, остановившись у подножья кровати.

Я опустился в кресло. Взгляд сам потянулся к Джен. Теперь, когда хорошо было видно её лицо, я скользнул глазами по ровным, спокойным чертам её губ, неподвижным векам, прямому, аккуратному носу... Спящая Джен ещё больше стала походить на призрачного ангела со своими розовыми щеками, волнистыми шоколадными прядями и невинно приоткрытым ртом. Столько хрупкости в её покое и столько же нежности. Рукав чёрной рубашки съехал с её плеча, обнажив бледную кожу, но гладкую, как мраморная поверхность скульптуры.

Она была похожа на скульптуру. На произведение искусства. Самое настоящее. И ни одно из тех, что я видел раньше вживую, не вызывало во мне тоску, которую вызвала она. Своим немым одиночеством, которое не мне суждено прогнать из её жизни. Не мне. Человеку, ставшему частью тьмы, которой Джен была окружена со всех сторон.

На протяжении нескольких долгих минут я наблюдал за её неподвижным, умиротворённым силуэтом. Вшитая, как родная ниточка, между простыней, одеялом и подушками, она стала неотъемлемой частью моей спальни. Слившись с тишиной, я снова услышал её размеренное дыхание. И в этот момент рука почти безвольно потянулась к блокноту и нескольким карандашам на кофейном столике, пока сам я старался немигающими глазами не пропустить ни одного её возможного движения. Но Джен как будто была окутана самым крепким сном.

Мне было плевать, какой сейчас час. Или во сколько нужно встать завтра. Всё, что требовало моё эгоистичное нутро, — перенести на бумагу каждый изгиб и каждую тень спящей Джен, чтобы хоть что-то от неё осталось здесь навсегда. Глаза мои то поднимались к ней, то опускались к светло-коричневой бумаге блокнота. В наносимых линиях и тенях я ощущал, что мне недостаёт опыта. Сотни раз подделывая работы известных художников, я и подумать не мог, что срисовывать с натуры так тяжело.

Быстро разочаровавшись в том, во что превратился мой первый эскиз, я положил блокнот на левое колено. Не то чтобы Джен получилась плохо или неудачно, просто... недостаточно механически передать её внешние черты. Мне нужна её невидимая сущность, её соблазнительная аура и тот самый трепет в чертах лица, уязвимость позы, которая безоговорочно пленил меня.

Я стянул футболку и бросил на ковёр под собой. Не собираясь отчаиваться после небольшого поражения, я перевернул страницу блокнота и начал всё заново — с наброска. Схематично. Осторожно. Когда сухой скелет её позы был готов, я попытался оживить образ невероятно очаровательной Джен простым графитовым карандашом, если это вообще возможно. Соединить воедино лёгкость её улыбки и тяжесть сильного характера, прохладное спокойствие и теплоту её внешности, хитрость, вложенную в неё природой, и искреннюю красоту, которой природа и здесь её не обделила. Такая противоречивая и такая простая Джен Гриффин. Девушка, досье на которую словно было неполным и, я бы даже сказал, пустым.

Работая мелкими штрихами, я ощущал, что то, что рождалось на бумаге, больше, чем портрет. Глубже, чем вдохновение необыкновенной музой. И тогда я замер, отчётливо понимая, какую призму выбрал — через какую пропускал её сейчас, изображая в блокноте.

— Чёрт, — выругавшись в густую темноту вокруг моего небольшого островка света, я плотно закрыл глаза и вдобавок надавил на глазницы двумя пальцами — указательным и большим.

Словно в преддверии грандиозной мигрени, я испытывал ноющую боль от повышенного черепного давления. Мне нужно было сконцентрироваться и довести эскиз до конца. Что будет с ним потом, я пока не решил.

Шелест постельного белья заставил меня вновь открыть глаза. Я решил убедиться, что Джен не проснулась. И одновременно к моему счастью и огорчению, она всего лишь решила повернуться. Сменив позу, Джен перевернулась с живота на спину, открыв для меня занимательный вид на расстёгнутую рубашку с обнажённой шеей, отчётливой ложбинкой и грудью. Даже издали в глаза бросились крошечные шрамики, которыми была усеяна её фарфоровая кожа.

Опустив глаза к своему плечу, я увидел там похожий след — рана под ключицей многолетней давности. Свой шрам я знал, где получил. Вернее, как получил. Меня ранили на перестрелке, зарождение которой я не ожидал, собственно, как и своего участия в ней. Если выстрелить в человека в упор, останутся либо ровные кругообразные шрамы, либо полумесяцы в случае, когда пули извлекли и успели всё аккуратно зашить. Так что я понимал, что за шрамы у Джен. Но не понимал, как упустил их факт появления в досье, которое подготовил Вал. Она сказала, что это инцидент из детства, что вполне подходило под случай, который можно скрыть. Но шрамы были ровные. Их точно зашивали в больнице, что означало одно: существует медицинский документ, подтверждающий и саму рану, и её появление. Как тогда получилось, что Вал не нашёл ни одного упоминания о нём?

Правда, злился я не из-за этого. Сама мысль о том, что в Джен кто-то стрелял, особенно учитывая место попадания пуль, исключает случайность — этот человек нажал на курок с одной единственной целью — убить.

В тот момент, когда я их увидел в первый раз, внутри всё похолодело. При всём при том, что в жизни ужаса я повидал достаточно. Оказывается, что даже с руками, по локоть покрытыми чужой кровью, я чуть не запаниковал. Успел вовремя опомниться. Не дать ей понять, что дезориентирован в пространстве. И более того подавил в себе желание обрушиться на неё с самым настоящим допросом. Я хотел знать, кто сделал с ней это, чтобы затем найти и убить. Или хотя бы доставить мучений, а затем убить.

Глядя на её расслабленное лицо сейчас, я не мог не видеть ничего, кроме юной девушки, которая отчаянно гналась за злом. Правда, теперь мне виделось нечто другое. Другие мотивы. Возможно, Джен не гналась за злом, а сама была гонима призраками, которые оставили ей эти шрамы.

Я перевернул крафтовый лист блокнота, но на этот раз только потому, что моя натурщица сменила позу, и теперь положение её тела невозможно было передать так точно. Впрочем, расстраиваться не приходилось. Сейчас я смог сосредоточить свои усилия на её лице, всецело открывшееся моему взору.

В напряжённой тишине спальни отчётливо слышались шуршания от соприкосновения карандаша с бумагой и наше с Джен дыхание, проносящееся в разнобой. Она дышала глубоко и размеренно. Я же, когда напрягался над линиями и штрихами, втягивал воздух через нос чуть чаще. Мне жадно хотелось успеть запечатлеть её расслабленный образ до того, как она внезапно решит сменить позу и отвернуться от меня вовсе.

Приоткрытые, пухлые губы не так просто оказалось изобразить особенно тогда, когда я понял, что что-то изменилось в выражении её лица. Безмятежность куда-то исчезла. Прервавшись на несколько мгновений, я сделал несколько глотков виски, одновременно с этим вглядываясь в линии лица Джен. Она нахмурилась сильнее. Морщинка пролегла между тёмными бровями. И неожиданно хмурость приобрела черты надвигающейся тревоги.

Голова Джен дёрнулась, глаза забегали под веками. Приглядываясь и присматриваясь, я замер. По всей видимости, ей что-то снилось. Не самое приятное. Охваченная невероятным напряжением, Джен сильно сжала челюсти и снова дёрнулась.

Тогда я, не в силах больше смотреть, как что-то её мучит, тем более, когда это что-то не существует и не представляет ей опасности, поставил обратно на столик сначала стакан, а затем и блокнот с карандашами. Поднявшись на ноги, я быстро преодолел расстояние до кровати и опустился на матрас. Быстро будить чревато более сильным испугом, поэтому я осторожно опустил руку на плечо девушки и осторожно сжал.

— Ш-ш-ш... — своевольно проникая сейчас в её отдыхающее сознание, я тихо прошипел. — Джен...

Отклик был получен моментально. Она вздрогнула, но не проснулась, зато продолжила хмуриться и что-то почти беззвучно бормотать. Я сжал плечо чуть сильнее, а затем наклонился, чтобы расслышать её сонный лепет. Разобрав несколько слов, я понял только:

— Нет... нет... пожалуйста, — умоляла она кого-то в своём сне.

Расстояние между нашими голова оставалось ничтожно маленьким, когда я услышал отчётливое:

— Пожалуйста, мама, прошу... Не надо...

Тон, в котором она будто бы молила о пощаде, никак не вязался с тем, к кому она обращалась. К маме.

— Джен, — воззвал к ней вновь, и на этот раз у меня получилось достучаться до сознания.

Она резко распахнула глаза, вобрала в себя воздух, а тело внезапно стало ещё более напряжённым, чем прежде. Я не понимал, что происходило с ней во сне. Не понимал, отчего голубые глаза приняли неузнаваемый оттенок. Но ко всему прочему, я ещё и не успел сориентироваться, чтобы поймать её руку, которая скользнула под подушку и что-то оттуда выудила. Всё, что я успел, — это отпрянуть на полметра.

С невероятной скоростью и удивительно точным движением Джен ударила меня по животу ногой и этим же ударом пригвоздила спиной к матрасу, а затем перекинула ногу через пояс и грузно придавила меня своим телом к кровати. Я даже моргнуть не успел, как знакомый серебристый дигл, опрометчиво оставленный мной дома, дулом оказался направлен на меня. С взъерошенными волосами и с перекрутившейся на теле рубашкой не по размеру её миниатюрному телу Джен держала меня на прицеле. А точнее мою голову. Палец лежал на курке, что намекало на решительность. Готов поклясться, всего на мгновение я действительно уверовал, что перестрелка, о которой я не просил, всё-таки нагнала меня сегодня.

— Джен, — более твёрдым голосом обратился я к ней, осторожно кладя руку поверх её руки, крепко сжимающей пистолет.

Испуганными, затуманенными сном глазами она смотрела на меня, совершенно не узнавая. Да и с мушки меня убирать пока не торопилась. Тогда я сжал её руку сильнее, после чего всё-таки предпринял попытку увести дуло от себя в сторону.

— Всё в порядке, Джен. Ты в безопасности... здесь со мной.

Ещё несколько раз моргнув, она, кажется, начала узнавать меня. Взгляд её голубых глаз скользнул к пистолету, который я тем временем постепенно уводил в сторону, при этом испытывая невероятное облегчение. Ещё раз блеснув глазами, Джен опустила руку с оружием, а затем огляделась вокруг, видимо, вспоминая, что осталась у меня ночь. Здесь её кошмары и призраки не смогли бы её достать.

Я был ошарашен всем случившимся, поэтому, когда Джен начала говорить, мне понадобилась минутка, чтобы прийти в себя.

— Прости... Прости, пожалуйста... — растерянная и совершенно сбитая с толку, она слезла с меня и села на кровати рядом.

На всякий случай я забрал у неё свой дигл, хотя, признаться, сопротивления она никакого не оказала. Наоборот, ослабила хватку и поспешила стиснуть голову между рук.

— Боже, я ведь чуть не... — дрожащим голосом прошептала она.

Я дрожал не меньше её. Непослушные пальцы едва разрядили пистолет, вытащив магазин. Подходящие слова всё никак не находились во мне. Я продолжал держать тяжёлое безмолвие, полностью сфокусировавшись на дигле.

— Мне так жаль, Прайс. Кажется, я не отошла ото сна, — её медленно охватывала истерика.

Джен встала на ноги и, пытаясь нарастить между нами расстояние, отошла к окну. Я слышал её учащённое дыхание. Понимал, что мне нужно срочно прийти в себя. Она ведь не убила меня. Не выстрелила и даже толком никак не поранила. Но, как бы то ни было, я успел не на шутку испугаться. Перспектива испустить последнее дыхание в своей спальне с пулей во лбу — не то, о чём я мечтал сегодня.

В разобранном виде пистолет остался лежать у изножья кровати. Я несколько раз провёл руками по волосам, взъерошивая их до боли у самых корней. С ощущением, что нужно срочно взять контроль над ситуацией, я осторожно поднялся на ноги и ещё раз посмотрел на спину Джен. Она замерла у окна, обеими руками обхватив своё тело.

— Всё в порядке, слышишь? — Одной рукой я обвил её талию, а второй пересёк грудную клетку, положил ладонь на плечо и прижал к своей груди.

Джен дрожала так, будто не в силах была побороть тот ужас, который её тоже охватил после случившегося. Она смотрела вперёд и ничего не говорила. Тогда я прижал её к себе сильнее, наклонил голову через плечо Джен, чтобы посмотреть ей в глаза. С замерзшим выражением лица она смотрела вперёд.

— В следующий раз попробую разбудить тебя по-другому, — пошутил я, но оказалось совершенно неудачно.

Она будто бы погрузилась глубоко в себя. Она ушла от меня, спрятавшись в себе.

Тогда я решил достучаться до неё другим способом. Сначала положил руку на её тёплый лоб, затем погладил по голове, скользнув ладонью по гладким волосам на макушке. Физический контакт нередко помогал в тех случаях, когда человек впадал в ступор. И по тому, в какую нерушимую статую сейчас превратилась Джен, это был тот самый случай.

— Тебе идёт моя рубашка, — опустив взгляд к расходящимся подолам рубашки, я положил руку на обнажённый живот.

Она вздрогнула от прикосновения, ведь рука моя оказалась холодной по сравнению с её горячей кожей.

— Поговори со мной, пожалуйста... — не зная, были ли вообще другие способы быть чуть ближе к ней, я уже буквально впечатал тело Джен в своё. Но это было мало.

Дыхание её понемногу выровнялось. Дрожь постепенно сошла на нет. Напряжение плавно исчезло, покинув её тело.

— Прайс, я не хотела навредить тебе, — невероятно грустным голосом отозвалась она так, будто всё-таки совершила что-то ужасное. Будто выстрелила в меня.

— Ты и не навредила.

— Но могла, — моментально воспротивилась она.

— Не думаю. Ты просто спала и не успела отойти ото сна.

...в котором умоляла маму что-то не делать. Я хотел задать вопрос, узнать, что же там такое было, раз она решила, что только пистолет ей поможет защититься, но не стал. Я принял решение проигнорировать огромного слона, стоящего вместе с нами в спальне. Мы оба его видели. И оба не были готовы к этому разговору.

— Всё обошлось, Джен. Тебе не стоит переживать.

Сильнее наклонившись через её плечо, я встретился со взглядом голубых глаз. В них встали слёзы. А сожаление красной пеленой осело на самой поверхности, медленно окрашивая радужку в светло-фиолетовый. Этот аметистовый ей не шёл. Я не мог видеть её плачущей.

— Мне, правда-правда, очень жаль. Я видела, что ты испугался.

— Только от неожиданности. Ты очень быстрая и... где ты взяла мой пистолет? — продолжая удерживать и её глаза в своём контакте, и её саму в этом диалоге, лишь бы не потерять нить, которую успел выронить, когда опешил, я не скрывал своего интереса.

— Ты оставил его в гардеробной. И я решила... — замялась она, не договорив.

— Ты часто спишь с оружием?

Джен отвела взгляд к окну, явно задумавшись над моим вопросом. Я же продолжал сканировать её лицо, ища любые изменения.

— Всегда.

Я знал, что это не совсем правда, поэтому быстро отозвался небольшим уточнением:

— Когда я остался у тебя, ты не спала с оружием.

Или я чего-то не знаю?

— Ты уже всё сказал. Мне нечего добавить.

Удивившись и откровенности, и тому, что Джен пеклась о стольких моментах, которые касались её безопасности, я... продолжал игнорировать слона в комнате. Я будто бы не имел права расспрашивать её, тем более тогда, когда она в таком понуром состоянии.

То, что со мной ей не нужно спать с пистолетом, было приятно. Значит, не меня она боялась. Не меня опасалась. Но если не меня, то кем был тот, кто вынуждал её спать с оружием и проверять каждый напиток, который попадал ей в руки?

— Кажется, я пропустил киносеанс.

— Пропустил, — подтвердила она, а затем опустила руки на мои предплечья. — А у тебя всё в порядке?

То, каким низким становился её тон голоса, когда она начинала говорить о моей работе, уже стало её фишкой. Немного забавной и даже умилительной.

— В полном. — А моей фишкой было всегда коротко отвечать на вопросы о делах. Иногда лгать, как сейчас, когда ей не нужно знать о другой перестрелке. — Пойдём спать.

Я потянул её обратно к кровати, продолжая держать в объятьях. Мне не хотелось спугнуть ту идиллию, которую нам удалось установить.

— Не уверена, что смогу уснуть после всего этого.

Она села первой на кровать. Ложиться не стала.

Я знал, как могу помочь. Первым делом, вернувшись к кофейному столику, я поднял стакан с виски и передал его Джен со словами:

— Выпей. Это тебя успокоит.

К моему удивлению, ни сопротивляться Джен не стала, ни спорить со мной о необходимости залечить боль алкоголем, ни даже проверять напиток. Может, потому что заметила, что лёд в стакане подтаял, а от виски осталась пара глотков. На этом зацикливаться я особо не стал. Пока Джен морщилась, глотая жидкость и не оставляя ни единой капли, я собрал обратно дигл: вставил магазин и поставил на предохранитель. Она не сводила с меня глаз, когда тяжёлый пистолет опустился на прикроватную тумбочку с её стороны кровати.

Надеюсь, так ей будет спокойнее спать в незнакомом месте.

Тихим шёпотом она отозвалась:

— Это необязательно. Правда.

— Если тебе интересно, я тоже сплю с оружием. Не под подушкой, конечно, но всегда держу поближе. В этом нет ничего такого, — пожал плечами я и добавил: — Ложись. Я сейчас вернусь.

Мне нужно было умыться и прийти в себя. Какая-то странная пелена после всего произошедшего никак не исчезала. Кажется, я словил небольшой стресс. Джен тоже.

В ванной я несколько раз ополоснул лицо прохладной водой. Стянул брюки и бросил их в стирку. Оставшись в одних боксёрах, я вернулся в спальню и погасил везде свет. Джен уже лежала, заняв свою половину кровати и щедро оставив часть одеяла мне. Лёжа на боку, она наблюдала за мной, при этом ничего не говоря. Я залез к ней под одеяло, всего мгновение выдерживая дистанцию ради приличия, пока наши ноги не соприкоснулись.

Она была такой холодной сейчас, отчего мне сразу захотелось обернуть её в свои объятья и согреть. Миниатюрная и с виду хрупкая Джен показала, какой сильной и непоколебимой может быть. С той скоростью и с теми навыками ближнего боя, она бы могла с лёгкостью дать отпор нам в переулке. Но не стала этого делать. Почему не отбивалась так?

Первым придвинулся я. Затем зашевелилась и сама Джен, пока мы не заняли одну подушку, глядя друг на друга. Даже тень, падающая на её лицо, не в силах была скрыть от меня её большие голубые глаза. Никакого аметистового.

Шёпотом она призналась:

— Мне часто снятся кошмары.

Я не требовал от неё объяснений, так как не был до конца уверен, что она захочет всё это обсуждать. Но вопреки моим предположениям, Джен выступила первой.

— Насколько часто? — найдя её ладонь под одеялом, я осторожно сжал её в поисках хоть какого-нибудь сопротивления.

Но не было ни одного протеста.

— Очень часто, — судорожно выдохнула она. — А у тебя бывают?

Переплетая наши пальцы, я придвинулся ближе. Джен прикусила губу, выдавая лёгкую нервозность. Я старался не давить на неё. Кажется, тема не из простых.

— Бывают, — честно ответил ей. — Обычно, это то, что хранится где-то глубоко в подсознании. Не так легко понять, что оно порой говорит.

— Да, — тоскливо ответила она.

— Ты говорила кому-нибудь об этом, кто мог бы помочь?

— Не помогло, если честно. Так что я выработала систему, которая иногда помогает.

— Какую?

Мы общались шёпот, хотя в квартире, кроме нас, никого не было. Было только ощущение, что мы погружаемся в такие деликатные темы, которые люди обычно оставляют при себе. Но я хотел её слушать. Хотел, чтобы она делилась со мной всем, что её мучило.

— Ну знаешь, когда я много работаю, особенно, умственно, то мой мозг как будто сильнее устаёт. Тогда мне не снятся кошмары, — совершенно беспечно призналась она. — Наверное, поэтому я продуктивна.

Вообще, это называется эскапизм, что считается определённым способом уходить от реальности, но говорить я ей об этом не стал. Лишь улыбнулся, просовывая вторую руку под её голову. Она придвинулась ещё ближе и первой разъединила наши пальцы, чтобы положить ладонь на мою грудь. Не теряя времени, своей освободившейся рукой я притянул её к себе, стирая оставшееся расстояние между нами.

— Ты продуктивна, потому что умна.

Джен нежно улыбнулась в ответ и на несколько долгих секунд опустила глаза на мой подбородок, кажется, не в силах держать зрительный контакт. Тогда я наклонился чуть ниже и перехватил её взор, что добавить:

— И потому что действительно хороша в том, что делаешь.

— Ты тоже.

Что именно она имела в виду: мои реплики или искусство кражи — я не понял, но всё-таки засчитал как комплимент.

Наши губы не могли не соединиться в поцелуе, тем более тогда, когда мы лежали так близко и когда не сопротивлялись дикому влечению друг к другу. Где-то вдали наверняка уже звенел судьбоносный колокол, оповещающий всех и вся, что я свернул не туда. Я совершал ошибку. Но мне так тут нравилось. Девушка, которая искренне верила, что демонами не рождаются, а становятся, каким-то чудесным образом видела во мне то, чего на самом деле не было. Я игнорировал огромного слона в комнате, лишь бы не разрушить нашу идиллию. Она не догадывалась о моих призраках.

Когда Джен забралась ко мне на грудь, крепко-крепко обняв за талию, я поцеловал её ещё раз, но теперь уже в макушку. Она сжала меня сильно и перед тем, как провалиться в сон, прошептала то, в чём звучала самая настоящая и самая уродская истина:

— Почему всё это временно?

Я знал почему.

Из-за января две тысячи семнадцатого года.

Подписывайся на мой телеграм-канал: https://t.me/vasha_vikusha