Моя Свобода

Я смотрела в телефон, тщетно пытаясь отыскать на карте место под зловещим названием «Ад». Но прежде чем успела ткнуть пальцем в экран, завернула в переулок, где стены сияли такой первозданной чистотой, что это повергло меня в ступор. Казалось, я очутилась в самом сердце богатства Монса.

Почему именно стены? Потому что в моём районе они пестрели граффити, словно холсты уличных художников. Возле дома то и дело встречались чьи-то имена, выведенные неумелой рукой, заключённые в дрожащие сердечки, разделённые знаком «плюс», словно формула вечной любви. Здесь же – ни единого росчерка. Словно невидимая армия денно и нощно вычищала каждый кирпичик, каждый бетонный блок, каждую плиточку, даже мрамор не избегал их щепетильного внимания.

Я оторвала взгляд от безупречных лавровых кустов и ёлок, чья зелень соперничала с цветом моего шарфа, повязанного на голове, хотя, если быть точной, это был скорее приглушённый оттенок изумруда. Всё это великолепие было огорожено белым забором с красным профилированным листом, покоящимся на кирпичных опорах и венчалось низким фасадом.

Подняв глаза, я увидела заведение, чьё название бросалось в глаза своей вызывающей яркостью: «Ад».

Именно то, что я искала.

Глубоко вздохнув и прошептав для храбрости «А'узу биллахи мина-ш-шайтани-р-раджим*», я направилась прямиком в «Ад».

Поднявшись по немногочисленным ступенькам, я оглянулась, пытаясь осознать масштабность своего изумления.

Две массивные бетонные колонны устремлялись ввысь, поддерживая кирпичную крышу. Боковые стены здания были выполнены из стекла, создавая эффект огромного окна, залитого красным светом. Всё кричало о вызове и провокации.

Это место не внушало мне ни малейшего доверия. Даже снаружи ощущалась какая-то гнетущая атмосфера. Если Белинда привела меня в кальянную, я поклянусь, что задушу её собственноручно.

И всё же я осмелилась войти. Меня тут же обволокло приятной прохладой. Оглядываясь в поисках Белинды, я не нашла её, зато увидела вывеску над стойкой персонала. Большая и яркая, она гласила: «Добро пожаловать в Ад».

Астагфируллах, неужели в людях не осталось ни капли страха, раз они осмеливаются писать такое?

Наконец появилась Белинда, лениво махая мне рукой из-за угла. Она неспешно двигалась в моём направлении, пока я старалась сократить расстояние между нами.

Сквозь полуприкрытые веки на меня смотрел мужчина в форме обслуживающего персонала, словно я была мусором, от которого он мечтал поскорее избавиться. Я постаралась не обращать на него внимания, хотя его взгляд продолжал сверлить меня.

— Где ты пропадала? — спросила Белинда, пока я продолжала оглядываться, изучая помещение.

— Я просто... хватит называть это место «Адом».

Теперь мой взгляд сосредоточился на главной причине моего здесь присутствия – Белинде. Она была одета в чёрное вечернее платье на тонких бретельках, открывавшее её хрупкие плечи, на которые небрежно ниспадали чёрные локоны. Платье французской длины с неглубоким разрезом спереди. Однако её лицо выражало смесь наплевательского отношения и виноватости.

— Хорошо, — быстро согласилась она, что было на неё совсем не похоже. — Пошли, — сказала она и, взяв меня под руку, потащила вглубь заведения.

В помещении было светло благодаря белой и красной светодиодной ленте, сияющей под потолком. Внизу по углам стояли фонари, излучавшие тёплый, приглушённый свет. Людей было много, они спокойно ели и пили, не создавая лишнего шума, что не могло не радовать.

Столы были круглыми, чёрного матового цвета. А над столиком, к которому мы направлялись, висела огромная картина с губами, накрашенными вызывающе-красной помадой.

Мне здесь определённо не нравилось, но отступать было поздно.

Белинда села и жестом указала на место напротив.

— Давай пойдём в другое место.

— Почему? Здесь же так классно, — ответила она, отпивая оранжевую жидкость из хрустального бокала. Вероятно, это был апельсиновый сок.

— В «Аду» не может быть классно, Белинда, — раздражённо сказала я, оглядываясь по сторонам.

— Ладно, я доем свой стейк, и мы пойдём, — ответила она и, ткнув в меня ножом, спросила: — А ты что будешь заказывать?

— Я не ем нехаляльную пищу.

— А что такое «нехаляльная»?

— Это значит, что она не соответствует правилам ислама.

Белинда задумалась, ковыряя ножом свой уже остывший стейк, пока я сверлила её взглядом, мысленно умоляя свалить отсюда. Не обращая на меня никакого внимания, она вдруг спросила:

— Если наступит зомби-апокалипсис, вы что, умрёте от голода? — возмутилась она, ожидая ответа.

А я хотела ответить: «Давай валить».

— Хватит пересматривать «Бегущего в лабиринте».

— Ну так ответь. Вам что, вообще нельзя есть мясо?

— Нет, можно. Чтобы не умереть от голода, наверное, — сказала я и задумалась.

Белинда бросила на меня взгляд, полный уязвленной обиды, и с остервенением принялась терзать свой стейк ножом. Я откинулась на спинку стула, наблюдая за этой яростной трапезой.

— Я пришла спросить: что с тобой творится?

— А что должно твориться? — огрызнулась она в ответ.

Я с трудом удержалась от колкости.

— Почему ты больше не та Белинда, которую я знаю?

— Той Белинды больше нет, — выпалила она, не поднимая глаз. Вся ее концентрация была направлена на то, чтобы отрезать идеально ровный кусочек мяса.

— Не драматизируй.

— Я не драматизирую, просто во мне больше нет никакого желания жить.

— И ты пришла с этим в «Ад»? Зачем?

Она упорно избегала моего взгляда, и это начинало меня злить. В ее глазах я могла бы прочесть хоть что-то, понять, что она на самом деле чувствует.

— Потому что здесь жарят чертовски хороший стейк.

— Жарят? Иронично, — протянула я, закатив глаза.

— Просто вчера мне кое-что прислали...

— Что прислали?

— Меня.

После этой нелепой фразы она наконец подняла голову, встретив мой вопрошающий взгляд. "Что, черт возьми, происходит?" — читалось в моих глазах.

Казалось, прошла целая минута, прежде чем кто-то из нас нарушил тишину. Белинда словно и не говорила только что полную чушь.

— Какого...? — начала я, но она меня перебила.

— Мне прислали видео, обработанное в «Фотошопе». Интимное видео, — выпалила она, словно боясь остановиться.

— Это... серьезно? — прошептала я, чувствуя, как жалость и гнев смешиваются во мне, гнев на тех идиотов, которые это сотворили, и жалость к ней, такой сломленной и беззащитной.

— По мнению большей части школы, я теперь заслужила звание двукратной шлю...

— Всё, хватит, я поняла.

Мне захотелось предложить ей найти этих фотошопных «гениев» и заставить их заплатить за содеянное. Хотя бы извиниться.

После недолгого молчания, пока Белинда буравила взглядом свою тарелку, я вспомнила историю с Марком, который угрожал какой-то блондинке, схватив её за волосы.

Вопрос вырвался сам собой:

— Марк их нашёл?

— Кого?

— Ну, этих гениев фотошопа.

— Да, он сказал, что отомстил за меня, — ответила она и, слишком взволнованно, добавила: — Она отчислилась из школы, потому что он смог доказать её вину. Но его, конечно, тоже наказали.

— И где тут справедливость? — развела я руками.

— Его наказали всего на пару недель.

— А-а, ну тогда можно, — я откинулась на спинку стула. — И поэтому ты сейчас в таком состоянии?

Она пожала плечами, не отрывая взгляда от тарелки. Я внимательно наблюдала за ней и с печалью заметила, как по ее щекам покатились слезы, падая на белоснежный край тарелки. Опустив голову, она беззвучно плакала, а я сидела, словно каменное изваяние, не зная, что мне делать.

Я никогда не была в такой ситуации. У меня никогда не было таких подруг, которые бы рыдали в моем присутствии. Если я сейчас встану и начну утешать, боюсь, она просто оттолкнет меня. Возможно, я веду себя ужасно, но грубость – это моя защитная реакция. Я убеждена, что от меня всем что-то нужно, раз они пытаются втереться в доверие. Никто не захочет общаться со мной просто так. Все боятся или осуждают нас. Я привыкла именно к этому.

Но Белинде я поверила. Не заметила, как начала ей доверять, сопереживать, волноваться за нее. Даже после того, как она чуть не сломала мне нос при первой встрече.

Решившись, я встала, отодвинув стул со скрипом, и подошла к ней. И все получилось, как хотела Белинда. Она обняла меня, сидя на стуле, испачкав мою одежду тушью и черными тенями, и зарыдала. Но мне было все равно. Главное, чтобы она перестала мучиться из-за этих глупых людей.

Во мне клокотала обида за нее. Белинда по-прежнему, тихо и беззвучно, плакала, обхватив меня за талию, а я гладила ее по спине, пытаясь успокоить.

Я вспомнила, как сама когда-то плакала, сдерживая рыдания, вместо того чтобы поделиться своими переживаниями. Мне стало бы легче, если бы я тогда высказалась. Ее плечи содрогались в безмолвном плаче. По тому, как обильно текли слезы, она должна была реветь во всю глотку.

Возможно, это было неуместно, но я все же тихо, словно давая обещание, прошептала:

— Всё хорошо.