Ищу тебя, Турбо.

Автор.

Полная суматоха. Все собрались на районе, приехали Татары, а также Кулак. Зима разговаривал в телефонной будке с Адидасом, сообщая ему о последних новостях, о последних событиях, что произошли в последние часы. На Турбо не было лица, он был около отдела, выкуривая вторую пачку сигарет. Так много в жизни он ещё никогда не курил, несмотря на свою любовь к клокам дыма.

Все старались держать себя в руках, но это было сложно. Она вернула прежний авторитет, а теперь сидит в «клетке», ожидая участи. Дело началось незамедлительно, и отдел стоял на ушах. Вновь к ним попала злосчастная Макарова, которая светилась во многих женских драках, а иногда язвила и страшным бандитам. Она была бесстрашная, и это знали абсолютно все, даже менты, которые её принимали, вязали и увозили в отдел. Даже тот самый Ильдар, который был рад, что за неё ему пропишут хорошую премию.

Сутулый лежит в больнице. Ожоги четвертой степени находились по всему телу, поэтому он никак не мог узнать об этих новостях, хотя, если он сможет вообще узнать, тоже будет рад.

Турбо не понимал на кого ставить подозрения, потому что многие не любили его даму, но боялись заявить в полицию. Поимка произошла слишком быстро, и это было максимально странно и пугающе.

Алекса не могла явиться. Она не выходила из гостиницы, узнав о том, что Мирослава добилась своего при помощи отца. Она прокручивала воспоминания, как в незнакомом для Алексы помещении, Антонина буквально спасла жизнь, направив её на нужный выход. Она до сих пор помнила эти слова: «Я без Турбо никуда не уйду».
Крис сделал всё слишком быстро, что Макарову, даже не успели объявить в розыск. Жуткий мандраж, стыд.

– Однажды, она спасла мою жизнь, а сейчас её обвиняют по двум ужасным статьям из-за тебя, Отец, – процедила Хасанова, накручивая на палец прядь волос от нервов. Она больше не могла молчать.

На лице мужчины мелькнуло удивление, а затем кончики губ слегка дёрнулись.

– Хорош, вставай, – Зима подошёл к Валере, который сидел на холодном полу у колонны, что была расположена на фасаде здания, – я с Вовкой разговаривал, он тоже в шоке, не понимает, что делать.

Турбо пропускал слова Зимы мимо ушей. Он продолжал сидеть и пялить в одну точку, от него сильно несло сигаретами, а волосы были взъерошены холодным ветром. Ему было плевать на всё и всех, он хотел увидеть её, и только её. Он не обращал внимания ни на кого, а лишь проматывал все моменты с Тоней, начиная с самого знакомства, и заканчивая последним совместным утром.

– Не волнуйся, брат. Она выберется, понимаешь? Она всегда находила выход.

– Её обвиняют по двум, твою мать, статьям. Ей ничего уже не поможет, – наконец оживился кудрявый, его губы уже высохли, как и язык. Он почти не мог разговаривать, но пытался. Перед глазами он до сих пор видел образ безумной, красивой и дерзкой блондинки, которая зачаровала сердце Туркина.

Антонина.

Холодные, пустые стены, наполненные мраком и криками, криками уголовников, которые молили их выпустить отсюда. Каждый камушек имел свою участь: кто-то плевал, кто-то бил с кулака, кто-то просто орал. Представляя, кто был на моём месте, в этом месте, брало в дрожь. Место, где я вновь оказалась, только отсюда я уже уйду в настоящую камеру. Сейчас ко мне никто не явится и не скажет шёпотом: «свободна», и это всё больше пугало.

Внутри происходила буря, нежели снаружи. С виду я была пустышкой, которая потеряла все надежды и силы, а просто ждала дальнейшего решения суда. Внутри крутились мысли только о нём, и я чувствовала его, чувствовала, что он где-то рядом.

Вдруг, дверь в помещение открывается, и за решёткой стоит представитель закона, который пренебрежительно оглядывает моё хрупкое, дрожащее тело.

– К вам гости, напоследок так скажем, – уверенно проговорил Ильдар, а за ним появляется знакомая фигура.

Глаза загорелись пламенем, когда я увидела Валеру. Сквозь всю боль и ломку в теле, я поднялась на ватных ногах, подходя к решётке вплотную. Взглянув в его глаза, я увидела там лишь пустоту, как и он в моих, но всё таких же любящих.

– Я люблю тебя, – буквально безмолвно пролепетала я своими пухлыми губами. На руках были наручники, отчего руки сильно болели, ведь они давили прямо на кисти, но ему было всё равно даже на такой вид, он глядел только в горящие глаза.

– Где же мы так ошиблись, кроха? Где? Как так получилось, что ты сейчас здесь, за этой решёткой?

Я вздохнула, опуская глаза на наручники.

– Сама не понимаю, – на выдохе произнесла я, после чего ощутила два пальца на подбородке, которые уверенно поднимали мою голову. Наши взгляды опять встретились.

Валера продолжал бегать своими зелеными глазами по моим, карим. Он аккуратно притянул за подбородок к железным прутьям, а затем впился в сухие губы, которые тут же увлажнились этим чувственным поцелуем.
Это были самые горячие секунды во всей жизни: пока он рядом, пока я ощущаю его прикосновения, губы, дыхание.

Ильдар стоит позади, томно вздыхая с ноткой раздражения.

– Ну всё, всё! Закончили! – воскликнул он, подходя к нам ближе, но мы не могли оторваться друг от друга, несмотря на железные прутья, которые отделяли нас, – я сказал хватит!

Он дёргает Туркина за руку, обхватывая локоть с неимоверной силой и уводя за дверь.
Вновь я осталась одна с тусклым светом и каменными стенами.

Страх. Вновь меня окутал страх, я боялась неизвестности, которая меня ждёт в колонии. Боялась, что больше не увижу моих близких и родных. Мандраж вновь бьет тело, и я начинаю дрожать, нервно оглядывая помещение... Одна пустота.

Спустя несколько дней.
Судебный зал.

Судебный процесс уже проходит к концу, но я продолжаю глядеть на наручники, которые с меня практически не снимали за последние дни. Я не помню какой день недели, какое число, я просто считала каждую секунду перед тем, как меня поместят в специальный транспорт для уголовников, которых увозят в колонию.

Судья берёт молоточек в руки, и смотрит вдаль уверенным взглядом, готовя речь.

– Парфенова Антонина Макаровна обвиняется по статье 103 УК РСФСР «Убийство», а также по статье 149 «Умышленное уничтожение или повреждение имущества» и приговаривается к десяти годам лишения свободы.

Мир рушится прямо на моих глазах, и я окончательно прикрываю веки, выдыхая куда-то в пол. Это был самый тяжелый выдох в моей жизни, потому что дальше только неизвестность, испорченное будущее, и четыре стены. Только в девяносто девятом году я вновь увижу белый свет, если доживу со своим характером до этого года.

p.s: у меня есть тгк по этому фф и будущему фф — kinwwe