Часть 7
Когда я проснулась утром следующего дня, первым, чего мне жуть как хотелось, — это зареветь. Но так как я ещё с детства знала, что это очень глупое и бессмысленное занятие, реветь я себе отсоветовала. Вместо этого два часа тупо пялилась в стену, изо всех сил сдерживаясь, чтоб не начать биться об неё головой, ведь я прекрасно осознавала всю безысходность собственного положения. Я вновь осталась одна в огромном городе, где у меня, выходит, нет вообще никого. Даже с Наташей теперь видеться опасно, ведь где она — там Серёжа, а где Серёжа — там и Дима.
— Замкнутый круг, — простонала я, глядя в собственное отражение в зеркале.
Немного пострадав и пожалев себя любимую, я решила отправиться к Пантелеймону. Оказавшись в импровизированной квартирке деда, сразу плюхнулась на диван под его укоризненным взглядом.
— Как посидели, Молличка? Черти с перепоя не мучали?
— Надо знать, что пить, и тогда даже гости из преисподней будут вести себя интеллигентно, — глубокомысленно изрекла я. — Ты мне вот что скажи: на свете счастье есть?
— Нет. Но есть покой и воля. А у тебя, как я вижу, лишь полный кавардак в душе.
— А как с этим бороться?
— Медитировать, — пожал плечами Пантелеймон. — Посиди в тишине, подумай о боге.
— И что?
— Что-нибудь да высидишь. Ты влюбилась, что ли? — после паузы додумался спросить он.
— Неужели заметно?
— Заметно. О счастье заговорила — это уже большой прогресс. Сколько лет тебя знаю — всё зубы скалишь…
— Что ж мне ещё остаётся, если в душе-то кавардак? — хихикнула я.
— Радоваться надо, что сподобил Господь, — не менее глубокомысленно изрёк дед.
— Туго у меня с радостью, Пантелеймон, — со вздохом ответила я.
— Что, парень никудышный?
— Не парень — я.
— Это ты брось. И тому, кто тебе внушил такие мысли, плюнь в физиономию. А парень твой дурак, если не разглядел, что ты есть такое на самом деле. Что за тип хоть?
— Ты его не знаешь, — соврала я.
— Да? Ну, ладно, придёт время — познакомишь.
— Непременно, — вздохнула я, и мы спустились на первый этаж, где обретался рояль.
Играла я не то чтобы мастерски... но сегодня мне повезло — посетителей было немного, так что я могла сколько угодно предаваться меланхолии. Пантелеймон время от времени поглядывал на меня из-под очков и хмурился. Должно быть, мой сегодняшний репертуар не пришёлся ему по душе, а может, была иная причина. Закончив изводить посетителей «Сезонами года» Вивальди, я застыла прямо за роялем, не обращая внимания на аплодисменты, и задумалась. Может, перебраться жить к Пантелеймону? Места здесь не то чтобы достаточно... но я могла бы притащить раскладушку. Оставаться наедине с собственными мыслями жуть как не хотелось, оттого родная квартира вызывала стойкое отвращение. Признаться честно, я пребывала в таком одиночестве, что была согласна и на подсобку, лишь бы поближе к людям.
На следующий день, когда кафе ещё не открылось, а мы с Пантелеймоном уже успели исчерпать все темы для светской беседы, я решила не музицировать, как вчера, а вымыть окна, чтобы принести пользу заведению и своей душе, ведь общеизвестно, что труд облагораживает.
Я мыла окно, весело распевая, когда у меня зазвонил мобильный, и едва не свалилась с подоконника, потому что звонил Дима.
— Молька? — услышала я, и сердце, как ему и положено, замерло в блаженной истоме. В горле пересохло, и некоторое время я не в состоянии была ответить, а когда наконец обрела голос, звучал он точно у пьяной.
— Салют, — прохрипела я и мысленно выругалась.
— Чем занимаешься?
— Трудотерапией.
— Мне такое слово ни в жизнь не выговорить, — хихикнул он, и я с удивлением поняла, что Дима волнуется. — Объясни, ради бога, что за штука такая?
— Я пытаюсь избавиться от мыслей о тебе и с этой целью мою окно.
— И что, помогает?
— Нет, конечно.
— Ну и брось ты тогда свою... хм... трудотерапию. Я жду тебя в кафе напротив твоего дома.
— Что за кафе? — испугалась я, с ужасом сообразив, что пантелеймоновская «Радость» (именно так называлось данное заведение) находится аккурат напротив моего дома.
— «Прайд» какой-то, — сообщил скучающий голос на том конце провода.
— Пантелеймон! — заголосила я, вторично предприняв попытку свалиться с подоконника. — Прости, дед, но сегодня у меня прогул.
— Что ты орёшь? — проявил он интерес, появляясь из подсобки.
Я как раз умудрилась налететь на ведро и разлила воду, скакала теперь среди лужи на одной ноге и визжала.
— Сумасшедший дом, — сказал дед со вздохом. — Так вопишь, словно любовь всей своей жизни повстречала.
— Ага, так и есть, — осчастливила я. — Любовь всей моей жизни ждёт меня в кафе. Окна завтра домою.
— Сгинь с моих глаз, — махнул рукой дражайший родственник. — Я здесь сам всё уберу. Иди, что встала?
— Пантелеймон, — ухмыльнулась я, — как считаешь: на свете счастье есть?
— На твой век хватит.
И я со всех ног бросилась к «Прайду». Запыхавшаяся девица в облезлых джинсах, без причёски и макияжа — не бог весть какой подарок для мужчины, но мне казалось очень важным встретиться с Димой как можно скорее, и тут такая ерунда, как макияж, не в счёт.
Знаю, ещё вчера я клялась себе, что больше никогда не впущу его в свою жизнь, а сегодня уже бегу к нему навстречу, позабыв обо всём на свете, но я чувствую, что он мне действительно нужен. Его присутствие в моей жизни необходимо мне так же, как мамкина грудь младенцу. Сравнение дурацкое, но, кажется, без Кая мне в самом деле никуда.
Ицков сидел возле окна и, конечно, видел, как я, размахивая сумкой, несусь по улице с дурацкой улыбкой от уха до уха. Он сделал сквозь стекло приветственный жест рукой и засмеялся. И когда я оказалась рядом с ним, на лице его, сменяя друг друга, отразились очень разные чувства: радость, подозрительность, презрение и гордость. Он не был уверен, правильно ли сделал, что позвонил, и всё-таки был рад, что я сижу напротив.
— Поставила мировой рекорд? — улыбнулся он.
— Была близка к этому.
— Я бы подождал.
— Знаю. Но хотелось увидеть тебя побыстрее.
— Как приятно очертя голову прыгнуть в омут… — сказал он, и неясно было, кого он имеет в виду, меня или себя. Он взял мою руку и шепнул:
— Ты очень красивая.
— Правда? — Я была так счастлива, точно до него мне никто никогда этого не говорил. Улыбнулась, потом засмеялась и в ту минуту точно знала, что никого на свете нет счастливее меня. — Я бы хотела быть в тысячу раз красивее. Мне бы очень хотелось быть чертовски красивой, чтобы ты влюбился в меня.
— О чём ты? Я уже влюблён.
— Не стоит, Дима, — ласково попросила я Кая заткнуться. — Тех, кого любят, не бросают ради каких-то дешёвых шалав.
— Совершенно согласен, каюсь и обещаю с дешёвыми шалавами завязать! — скороговоркой сообщил Ицков.
Вот тут-то до меня и дошло, что на девчонку я напрасно наговариваю, ведь, по сути, в этой истории я больше смахиваю на шалаву. Нет, сами подумайте: жила-была себе какая-то обыкновенная девушка, блондинка, брюнетка, рыжая... не имеет значения; она встречалась с парнем, он официально попросил её стать его девушкой и она, согласившись, некоторое время жила вполне счастливо. Вот здесь и появляюсь я. Появление моё, надо сказать, никому не сулит большой радости, даже мне самой, поскольку теперь я терзаюсь сомнениями: а стоило ли вообще продолжать разговор с тем парнем в Париже, узнав, что он никто иной, как Димка Ицков — моя первая любовь, жулик и человек, разбивший мне сердце в дребезги ещё шесть долбанных лет назад. Да-да-да, всё это один мужчина. Но как бы там ни было, этот мужчина сейчас сидел прямо напротив меня, и мне надо было как-то поддержать с ним беседу.
— Я не думала, что ты позвонишь, — сказала я тихо просто, чтобы не молчать.
— И я не думал.
Мы оба засмеялись. Его лицо стало дерзким и очень молодым, и я на мгновение решила, что мы каким-то фантастическим образом перенеслись в мои школьные года, всё стало просто и ясно. Я вздохнула с облегчением, точно после долгого путешествия вернулась домой.
— Я всё ещё не свыкнусь с мыслью, что ты позвонил и сидишь напротив. Забавно, правда?
— Ничего подобного. Я тоже не могу взять в толк: как так получилось, что ты согласилась со мной встретиться.
— Чудесно, — вздохнула я. Куда пойдём? Или останемся здесь?
— Я предлагаю напиться.
— Принято, — хихикнула я.
— Тогда начнем с самого шикарного ресторана.
— Кто из нас угощает?
Он засмеялся.
— Дорогая, ты меня оскорбляешь. Я знаю, что моделям платят сумасшедшие гонорары, но на один день хорошего загула и моих денег хватит.
— Насчёт модели — пальцем в небо, — произнесла я, наблюдая за тем, как лицо Ицкова принимает не понимающее выражение. — А, ты же ещё даже не догадываешься о роде моей деятельности. В общем, моё участие в парижском показе на неделе мод было... как бы сказать... одноразовой акцией, — растянув губы в улыбке, порадовалась я тому, что таки сумела найти подходящие слова. — Вообще я писательница. В показе пришлось участвовать по нелепой случайности, и я не могу сказать, что мне это понравилось, но всё-таки, какой никакой experience.
Остаток вечера мы провели в каком-то жутко дорогом кабаке, название которого я вряд-ли смогу припомнить завтра. Впрочем, нужно ли это мне?
Закончив ужинать, я спешно засобиралась домой, а Дима принялся грозился, что он пойдёт провожать меня до дома. Пройдя две троллейбусные остановки, мы оказались на моей улице, а затем и во дворе моего дома.
— Молька, пусти переночевать, а? — взмолился Дима. В этот момент как раз начал накрапывать дождик. — Ну, пожаааалуйста, — принялся он растягивать последнее слово, заметно повеселев.
— Прости, Ицков, но мягкие игрушки вряд-ли захотят освобождать место в моей постели для такого мудака, как ты.
— Я никуда не уйду, — заорал он, когда я направилась к подъезду. — Буду сидеть здесь столько, сколько придётся, пока ты не простишь меня. Хоть до завтрашнего дня! Хоть до конца недели! Хоть до Второго Пришествия! Ясно тебе?
— Уже простила, — произнесла я, перекрикивая шум воды опускающейся на землю с неба.
Перед тем, как войти в подъезд, я увидела взгляд Ицкова, которым он провожал меня. Как видно, Кай желал понять: серьёзно я всё это или валяю дурака? Где ему... Я и сама порой не в состоянии в этом разобраться.
Ему я сказала, что простила, но так ли это на самом деле? Поди пойми.
— Ох, что ж за неразбериха-то такая? — вздохнула я, входя в квартиру.
Первым делом я отправилась в душ, где провела никак не меньше часа, далее заглянула на кухню. В окно стучали капли дождя, который за это время успел превратиться в настоящий ливень. Вспомнив слова Ицкова о том, что он собирается ждать меня до Второго Пришествия, я хихикнула и чисто по рофлу выглянула в окно.
— Чёрт возьми, — пробубнила я себе под нос, увидев Кая, сидящего на скамье около моего подъезда. — Что ж за тупиздень такой?
Естественно, я сразу же отправилась к нему, прекрасно осознавая, что скверная погода явно здоровья Диме не добавит, а я не хочу, чтобы по моей милости он сдох от какой-нибудь ангины, которую он непременно заработает, если тут же не прекратит сидеть под дождём.
— Ну и что ж ты за баран такой? — не очень вежливо поинтересовалась я, возникая рядом с Ицковым. — Как под ливнем? Кайфарики ловишь, я смотрю, да?
— А я говорил, Молли, лучше бы ты меня домой впустила, — дрожжа от холода, который, судя по виду Ицкова, пробирал до костей, ответил он.
— Очень уж мне не хотелось этого делать, Дмитрий Олегович. Вдруг вам в голову придёт посягнуть на мою честь?
— А теперь что же? — удивился он, громко чихнув. — Теперь, выходит, хочется?
— Не хочется. Просто не хочу, чтобы ты, придурок, загнулся здесь по моей вине.
На минуту повисла тишина, которую мне пришлось прервать:
— Пойдём. Чего глаза пялишь? Да не боись ты так, с балкона не выброшу.
И мы пошли ко мне домой. Оказавшись в лифте, я поняла, что Ицков остаётся у меня ночевать, а от этого многое зависит, ведь не далее, как вчера, у меня и в голове не было прощать его, а сегодня...
— Восьмой этаж, — вырвал меня голос Димы из глубоких раздумий.
— Что? — уставившись на него, спросила я, глупо хлопая ресницами.
— Восьмой этаж, — снова подсказал он и сам нажал кнопку, не дожидаясь каких-либо действий с моей стороны.
— Надо же, ты помнишь...
— Я всё помню, — многозначительно произнёс Дима и в глаза мне уставился.
— Ну и на кой чёрт ты так смотришь?
— Как так? — спросил он, а я принялась гадать: в самом деле не понимает или решил Ваньку повалять?
— Завораживающе.
Видно было, что Ицков собирался что-то ответить, но внезапно дверь лифта открылась.
— Приехали, — обречённо вздохнув, возвестила я, и мы потопали к моей двери.
Оказавшись в квартире, я сразу же взялась прояснять Каю ситуацию:
— Видишь ли, дорогой, квартира у меня двухкомнатная, так что выбирай, где спать будешь, и не вздумай входить ко мне в комнату — я обещаю воспринимать это как совращение.
— Ладно, ладно, — быстро закивал Дима. — Стели в любой.
И я постелила ему в комнате, которая когда-то принадлежала родителям.
— Молли, — прошептал Дима, забираясь под одеяло, — останься, пожалуйста.
— Ты обещал не приставать.
— Знаю. Просто я очень хочу тебя морально. Мне необходимо твоё присутствие рядом со мной прямо здесь и сейчас, как бы это банально ни прозвучало.
Вздохнув, я присела на край кровати, на которой с удобствами расположился Ицков. На некоторое время повисла тишина, прямо-таки кладбищенская. Было настолько тихо, что я в прямом смысле могла слышать дыхание Завета, его сердцебиение.
— Прости меня наконец, — после длительной паузы заговорил Кай. — Ты же видишь, как я страдаю.
— Благо тебе моих страданий видеть не пришлось, — глубокомысленно изрекла я.
— Знаю, знаю, я козёл, — торопливо заверил Ицков. — Но этот козёл очень любит тебя. Чёрт, Молли, да я не могу даже грёбанной секунды без тебя протянуть, понимаешь?! Я и подумать не мог тогда, в подсобке, что мы так долго продержимся. Думал: ну, повстречаемся месяц-другой, расстанемся, поклявшись навсегда выкинуть друг друга из сердца, ты меня быстро забудешь, а оно вон как получилось. Ты, может, меня и забыла бы с радостью, а вот я уже вряд ли смогу. Я прекрасно понимаю, что все мои оправдания звучат пиздец как жалко, но я действительно сейчас говорю то, что филаю. Я готов терпеть все твои истерики, добровольно подставлять рожу, если ты захочешь меня ударить, и ни за какие коврижки больше не совершать тех чудовищных ошибок, которые я, unfortunately, уже совершил.
Слушая слова Ицкова, я от души порадовалась, что свет в комнате был выключен, и Дима не имел возможности видеть мою ошалевшую физиономию. Должно быть, таки заметив мой столбняк, Кай решил не роптать на судьбу и взять всё в свои руки. Пока я пребывала в полнейшей растерянности, он, потянувшись ко мне, запечатлел на моих губах нежный поцелуй. Да-да, вначале поцелуй действительно был нежным.
А потом...
Одной рукой Дима схватил меня за шею, а другой нырнул куда-то мне под футболку и, вырисовывая ладонью какие-то причудливые узоры на моей пояснице, принялся буквально засасывать меня. Вот тут-то я и вспомнила слова Наташки.
Однажды подружка сказала, что, когда мы с Димой целовались при ней, она обратила внимание на то, что мой избранник издаёт какие-то странные причмокивающие звуки. Более того, несколько раз она рискнула предположить, что целуется Завет как пылесос, но я каждый раз терпеливо поясняла, что целуется он прекрасно, и меня всё более чем устраивает.
Подумав о Наташкиных словах, я улыбнулась прямо в поцелуй, а через пару секунд уже хохотала, отползая от Димы на «безопасное расстояние».
— Ты чего? — насторожился он, проведя рукой по волосам.
— Нет-нет, всё в порядке, — ответила я, продолжая смеяться.
И тогда неожиданно принялся ржать Дима, чем поверг меня в первобытное изумление.
— С ума сошёл, милый? — испуганно поинтересовалась я, вжав голову в плечи.
— «Если будешь плакать, то я буду плакать тоже». А если тебе в голову придёт неожиданно засмеяться, вот как сейчас, я опять-таки тебя поддержу, — сказал он, а я осторожно прилегла рядом.
— Спасибо тебе, Ицков, — произнесла я, оказавшись в его объятиях.
— Это значит, что мы помирились?
— Вроде того, Димочка, вроде того, — шутливо пробурчала я.
— Нет, мне правда необходимо знать, — обиженно надувшись, прикрикнул он. — Ты сейчас серьёзно или шутишь по обыкновению?
— Серьёзнее некуда, — с готовностью ответила я. — Только подумай: я переспала с тобой в тот же день, как мы впервые встретились после шести лет разлуки. Вновь почувствовав к тебе нечто особенное, я захотела сделать для тебя что-нибудь невероятное. Спустя столько лет ощутила себя по-настоящему счастливой, даже подумывала о том, чтобы съехаться с тобой, и тут меня словно обухом по голове!.. Знаешь, я до сих пор помню твои слова: «А что ты думала? Что я шесть лет хер в штанах держал? Ни с кем не трахался? Ни в кого не влюблялся, в конце концов?» И я цитирую это сейчас не для того, чтобы пристыдить тебя, нет, вовсе нет. Просто хочу сказать, что эти слова останутся со мной на всю жизнь. Но я осталась с тобой, невзирая на них. Лежу с тобой в одной постели, чувствую твоё тепло, слышу твоё сердцебиение и испытываю к тебе самые тёплые чувства. Я люблю тебя, закрыв глаза на все совершённые тобой ошибки!
— Ты даже не представляешь, сколько для меня значат эти слова, — шмыгнув носом, прохрипел Дима, и до меня вдруг дошло: он плачет.
Потянувшись к настольной лампе, я зажгла свет и ему в глаза уставилась. Дима взгляд настойчиво отводил, и я вдруг тоже зарыдала.
— Посмотри на меня, — прошептала я, пытаясь смахнуть катящуюся слезу ладонью. Он никак не отреагировал. — Посмотри на меня, я сказала, — произнесла я громче.
Он медленно поднял взгляд и снова шмыгнул носом.
— О, я скотина, — простонал он, и глаза его вновь забегали. — Я до сих пор ненавижу себя за то, что причинил тебе боль однажды. Да что там, однажды! Я и сейчас продолжаю это делать. И, если быть полностью честным, не уверен, что в будущем всё будет иначе. Я не могу обещать тебе хорошего будущего, понимаешь? Ты не будешь счастлива со мной, пойми это! И я... — он снова шмыгнул носом и глубоко вздохнул. — Я правда не знаю, что делать. Я не имею права просить тебя о том, чтобы ты была со мной, ведь я знаю, что так тебе будет только хуже, но... я так, сука, люблю тебя!..
Он наконец поднял красные от слёз глаза, блестящие под светом настольной лампы, и грустно-грустно посмотрел на меня, словно говоря: «Ну вот, я сказал всё, что мог. Your honest reaction?»
Реакцию я продемонстрировала в лучшем виде: обхватила его голову руками и поцеловала в губы. Сначала он растерялся, надо полагать, не ожидая от меня подобных действий, но вскоре пришёл в себя и на поцелуй ответил. Какое же счастье — снова ощутить невесомое прикосновение его губ к моим.
— Я хочу быть с тобой, слышишь? — крепко обняв его за шею, прошептала я Диме в самое ухо. — Ты очень важен для меня. И ты, чёрт возьми, сделал мне очень больно, и не единожды, но я не брошу тебя, ведь уже не смыслю без тебя своей жизни. А сейчас давай спать, я устала.
И он, отлипнув от меня, рухнул обратно на кровать, удобно устроив голову на подушке.
— Я люблю тебя, — услышала я где-то над самым ухом, стоило мне лишь прилечь рядом с Каем.
— И я тебя, Дима, и я тебя, — прошептала я, засыпая.