Полное погружение [2]

Два года назад

Ива

Сквозь и без того тревожный сон, я слышу какой-то настойчивый стук, но никак не могу отличить, происходит ли он в реальности. Надеюсь, что нет, ведь откуда бы ему взяться. Поэтому заворачиваюсь глубже в одеяло – как мерзляк, я укрываюсь им и летними ночами. Пытаюсь натянуть его до ушей, но пока барахтаюсь, понимаю, что мне не снится этот звук.

Приоткрыв наполовину глаза, понимаю, что в комнате уже светло – но не слишком. Рассветное солнце уже поднялось – или только поднимается, но все равно это рано, потому что уснула я поздно.

Стук более настойчив.

Я окончательно раскрываю глаза и приподнимаю голову.

Сразу вижу и узнаю высокую тень на террасе, и несколько секунд просто смотрю в ту сторону, потому что удары костяшками и стекло сейчас совпадают с тактом моего сердца. Совпадают, потому что я тут же вспоминаю события минувшей ночи, и в подтверждение этого у меня будто сразу начинают болюче тянуть между ног, а мышцы ног гореть от напряжения.

Я не жалею о том, что произошло, потому что это был мой выбор, но чувствую какое-то дикое стеснение, что один человек на этой планете видел меня вот такой, и делал вот такой, и была я без ничего при этом.

Зачем он пришел ко мне, еще и так рано? Сколько часов прошел после того, как я попала домой?

Все так же укутываясь в одеяло, я все же поднимаюсь с кровати и, несмотря на общую помятость, стараюсь идти прямо, чтобы не акцентировать внимание на последствиях первого секса моей отдельно взятой жизни.

И перед тем, как сдвинуть защелку мои пальцы замирают.

Голова еще сонная, но в ней мелькает осторожно-испуганная мысль: а правда, зачем Алек пришел-то? Без договоренностей, звонка, в конце концов?

Надеюсь, он не протусил на вечеринке до утра, а сейчас пришел, чтобы повторить?

Только за эту мысль у меня начинают болезненно тянуть внутренности, подтверждая то, что хоть все в целом прошло хорошо, меня не обидели, не торопили, заботились и успокаивали, а еще и в итоге я даже кончила, что можно назвать первый опыт даже удачным – но в ближайшее время я бы точно не согласилась на подобное, хотя бы пока не пройдет неприятное жжение между ног.

Если он серьезно пришел за этим, я откажу. Нет, я просто скажу «красный», чтобы не подумал, будто я играю.

Пальцы щелкают по замку.

– Привет, – здороваюсь я первой, немного щурясь из-за бьющих в глаза лучей рассветного солнца.

И тут же оказываюсь в сильных объятьях Алека, уткнувшись ему головой в грудь. Даже несмотря на то, что я укутана как кокон в объёмное одеяло, все равно чувствую, насколько крепко он сжимает меня. И замираю так.

Мне необычно спокойно в этот момент. И появляется впервые мысль – этот человек не похож на того, кто желает мне зла. Возможно, я сильно ошибаюсь, но сейчас я впервые этого не чувствую. Как и неловкости за произошедшее между нами. И знаю, пока я не решу, что хочу это повторить – этого не будет.

Все мои тревожные сигналы, которые звенели долгое время, сходят на нет, пока я стою в его объятьях. Возможно, они просто еще не проснулись, но в их отсутствии – Алек это просто мой парень. Странный, непонятный, порой неловкий в проявлениях внимания, но, по сути, ни разу не сделавший мне ничего плохого.

– Пройдешь? – шепчу я слегка хриплым голосом, то ли со сна, то ли потому что успела его немного сорвать.

Алек отпускает меня, и я возвращаюсь в комнату.

Все еще не знаю причину его прихода, но сажусь на краешек кровати, слегка откинув одеяло в сторону.

Ну конечно кровать. Сейчас он воспримет это как намек.

Я уже хочу встать обратно, но... не могу.

Потому что Алек, зашедший за мной, опускается на пол прямо передо мной и просто кладет мне голову на колени, обнимая теперь нижние части ног.

То ни разу не интимный жест, хоть я и в коротких шортах.

И вообще я не понимаю ничего.

Он... снова другой?

Но какой именно – я пока не понимаю, но руки автоматически гладят его по темно-русым волосам, спуская с них капюшон. Аккуратно, немного взволнованно.

Может, он просто пьяный, вот и все? Отмечал дальше выпускной после того, как проводил меня?

Но нет. У меня порядок с обонянием. Я ощущаю запах никотина, уже привычный, что я отличу его от любого иного, потому что Алек всегда курит одни и те же крепкие сигареты. Но запах алкоголя я не чувствую.

Да что происходит? Что с ним? Почему он так судорожно держится за мои ноги? Почему молчит?

– Алек? – зову я.

– Обними меня. – Слышу незнакомый голос у себя на уровне ног. – Пожалуйста.

Я перемещаю руки ниже и обнимаю его за плечи.

Замечаю под тонкой кофтой, что они слегка подрагивают. Слегка.

– Что-то случилось?

Это не дежурный вопрос.

Почему-то мне не все равно. И почему-то я впервые готова признаться себе – я бы не хотела, чтобы у него что-то случилось. В смысле – плохого. Не то чтобы раньше я жила мыслью увидеть Алека страдающим, но если бы то, в чем я его подозревала у него не осуществилось, и он был бы огорчен – я бы, допускаю, обрадовалась. И взглянула бы на него в такой момент с удовольствием.

Но сейчас даже думать о таком не хочется.

Я обнимаю его вполне искренне.

Алек приподнимает голову, и я впервые за это время могу нормально увидеть его лицо. Нет, мне показалось, он не плакал – глаза и щеки абсолютно сухие. Но что-то с ним не то. Какой-то другой взгляд – воспаленный, словно у него высокая температура. До царапин закушенные губы. И руки... Нет, это не было поглаживанием моих ног, сейчас я понимаю, что они просто сильно дрожат, почти трясутся.

У меня внутри все замирает, когда он так смотрит на меня – словно мыслями далеко не здесь, но пытающийся сконцентрировать их, глядя мне в лицо.

Это же не он.

Алек не может быть таким... подавленным? Разбитым? Я не знаю – правильно ли подбираю описание того, какой он сейчас. Просто он всегда уверен в себе, даже чересчур, жизнерадостный и легкомысленный. Язвительный и наглый. Человек, которому все ни по чем.

– Алек?

– Ива. – Непривычно испуганным голосом произносит он, концентрируясь на моих глазах. – Скажи, что никогда не оставишь меня.

– Что случилось, Алек?

– Скажи, Ива. – Просит он, но в его тоне нет привычной наглости, которую слышу от него в таких случаях. Он словно... умоляет? – Ни при каких условиях. Чтобы ни случилось. Скажи, что ты никуда не денешься, пожалуйста. Что ты никогда меня не оставишь, Ива, скажи.

Алек снимает мои руки с себя, и сжимает их в своих. Они слегка подрагивают, заставляя дрожать и мои. Я ничего не понимаю. Я не узнаю его.

– Ты можешь рассказать мне, если что-то произошло.

Алек слегка прокашливается и повторяет:

– Ива, спаси меня сейчас. Мне это очень важно – знать, что у меня есть ты и всегда будешь. Подтверди это вслух, что ты меня не оставишь.

Не понимаю. Не понимаю ничего.

Но когда произношу эти четыре слова, чувствую, что говорю правду.

– Я не оставлю тебя.

Он целует мои руки сухими губами.

– Спасибо тебе. За все. Моя Ива. Люблю.

У меня сердце падает куда-то вниз – настолько непривычная эта картина. И какое-то предчувствие появляется. Оно только зарождается, и я не могу понять, какие последствия оно принесет.

– Алек... – зову испуганно.

– Я сейчас уйду.

– Погоди, – заставляю его снова посмотреть на меня. – Что происходит? Я ничего не понимаю.

– Я сам пока ничего не понимаю. Черт. – Алек отпускает меня, встает на ноги и прячет руки в карманы. Я тут же вскакиваю с постели за ним, и опять пытаюсь зафиксировать его бегающий взгляд на себе. – Ива, богиня моя, – на его лице появляется неестественная улыбка, когда глаза останавливаются на мне. И резко пропадает. – У меня друга убили. Дастина.

Я трясу головой и говорю откроенную глупость.

– Этого не может быть.

– Я тоже так считаю. Но, кажется, это произошло.

Я хватаю его за рукав.

– Да нет же. Кто тебе такое сказал? – Мы с Дастином не близки, но его смерть, тем более уж убийство звучит как бред, и не усваивается в моей голове. Но я знаю, что Алек считает его лучшим другом – может, его кто-то разыграл? Дурацкая шутка с выпускного от подвыпивших школьников?

– Там полиция. – Не уточняю где, просто держу его за руку. – Я просто не смог. Мне было необходимо увидеть тебя и узнать, что здесь в порядке. У нас. Иначе... – Он не договаривает. – Ива, мне нужно уйти. Я должен понять, что случилось.

Неужели это правда?

Если да – то это просто какой-то ужас. Но, возможно, Алек все же что-то не до конца понял. Тем более это слово «убили». Нет, точно нет. Я готова поверить в трагическую случайность, в горькую смерть – постоянно в мире кто-то умирает и даже те, чье время, кажется, не пришло. Аварии, падения, пожары...

Или это все же чья-то жестокая шутка, и Дастин Лайал – жив и здоров. Сейчас Алек сможет убедиться в этом, встретившись с ним.

Надеюсь.

Отпускаю руку Алека, когда он уже подходит к открытой террасе.

– Ты потом расскажешь мне все, да? Ты вернешься?

Он кивает, уже полностью уходя в свои мысли.

Ладно.

Сейчас не время настаивать и лезть с преждевременными вопросами. Но перед тем, как окончательно уйти, взгляд Алека снова возвращается ко мне. Как и его нервная улыбка.

– Конечно же, я вернусь к тебе, Ива. Всегда буду возвращаться, всегда. – Он быстро целует меня в губы. – Люблю тебя. Скоро встретимся.

Закрыв за ним дверь, я снова падаю в кровать и прячусь в одеяло.

Я уже точно не усну, но мне дико холодно, хоть в комнате установлена сплит-система, и на самом деле температура очень комфортная. Но не сейчас, не для меня.

В голове какой-то хаос мыслей – вчерашний выпускной, первый секс, разговор об убийстве Дастина, Алек, который был сам на себя не похож.

Я так лежу, обнимая себя, пока меня чуть ли не подбрасывает на ноги.

Мне нужно было пойти с ним. Я не должна была оставлять его!

И эта мысль просто свербит во мне. Не знаю, что именно там произошло, но мои глаза видели, мое сердце понимало – Алеку сейчас плохо. Возможно, он действительно сейчас теряет лучшего друга. А я просто отпустила его. Это неправильно, я не должна была оставлять его одного в такой момент. Если все так, как он сказал – я хочу быть рядом, поддержать хоть как-то своего парня.

Своего парня?

Да.

Он мой. Мы вместе. Все просто.

И он хороший, не такой, каким я себе его представала. Не важно, какой он с другими – важно, каким был со мной. И важно, какой с ним была я – настоящей. Показавшей ему всех своих тайных демонов, с которыми только он знает, как обращаться. Я боялась Алека, честно, не доверяла ему, но в итоге открыла ему всю себя и приняла его полностью. В него сложно не влюбиться – об этом скажут многие девушки – и, видимо, я не стала тем самым исключением, как бы ни убеждала себя. Потому что только десять процентов сомнений останавливают меня от полноценного признания хотя бы самой себе – я влюблена. На девяносто процентов я люблю Алека Брайта.

Поэтому, если ему плохо, я хочу быть сейчас с ним.

И я уже готова сорваться с постели, искать телефон и одежду, чтобы немедленно найти его, где бы он ни был.

Но в этот момент дверь в мою комнату распахивается с такой силой, что рикошетом бьет по стене. А на пороге возникает отец.

Я обычно не запираю дверь, потому что он никогда не заходит ко мне. Старший брат редко появляется дома, а если и появляется, то Макс считает меня пустым местом и ему скучно теперь даже травить меня, поняв, что я больше не плачу. Ко мне могла заходить мама, но она всегда предупреждающе стучала, ожидая приглашения войти.

Да что за день такой сегодня?

Папу я никогда не интересовала вообще – а теперь он врывается ко мне и смотрит какими-то дикими глазами, словно видит впервые.

– Ива?

– Да? – Не буду скрывать, что он довольно пугающий меня человек. Меня не обижал – но постоянно так поступает с матерью, и это на моих глазах. То, что я глубже прячусь под одеяло при виде него – это вполне объяснимо.

Несмотря на раннее утро, отец всегда уже собран в эти часы – полностью одет, а от него исходит запах дорогого мужского одеколона. Рабочие будни для него начинаются рано, и было бы здорово, покинь он мою комнату сейчас и уйди на работу в Суд. Потому что я вижу в его тёмных глазах неприкрытый гнев, а это довольно жутко.

– Это случилось сегодня? Почему ты сразу не сказала мне? – В его голосе неприкрытая ярость. Но она будто направлена не на меня.

Хотя это ничего не объясняет.

Случилось что? Что я должна была ему сказать?

Меня пронзает догадка, что это может быть связано с Дастином Лайалом. Если его действительно убили – у папы много связей в полиции, и они уже могли ввести его в курс дела. Хотя это не его личная рабочая обязанность – он судья штата, но, возможно, собирает для себя всю информацию, что происходит вокруг. Но я и сама ничего не знаю, а если бы не Алек – то даже бы и не подозревала до сих пор. Да и не такие у нас отношения с отцом, чтобы он интересовался моим мнением в таких вопросах.

Вообще ни в каких вопросах.

– Мне плевать, что ты, идиотка, допустила такое! – неожиданно рявкает отец с презрением глядя на меня. – Никто и не ждал от такой девицы ничего хорошего. Но сам факт случившегося – оскорбляет лично меня! Меня! Потому что ты все еще моя дочь, и с ней позволили сделать подобное!

– Папа, я не понимаю, о чем ты говоришь. – Это уже не лезет ни в какие ворота.

– Сделав это с тобой, щенок оскорбил меня! Вот что ты должна понимать!

Его злющая аура доползает меня, холодит еще сильнее.

– Я так этого не оставлю. Никто не смеет унижать Эдварда Колди. Даже через его детей. Потому что они носят мою фамилию.

– Да о чем ты говоришь? У тебя все хорошо?

– Все хорошо? – Орет он. – У меня все хорошо!? Мою дочь изнасиловал ублюдок, а у меня все хорошо?

Мою дочь изнасиловал ублюдок?

Я единственная дочь этого человека, и меня точно никто не насиловал.

– Это какая-то шутка?

Зря я это произнесла. Нельзя в таком тоне общаться с ним. От испуга задерживаю дыхание и хочу исчезнуть.

Отец подходит к моей кровати, и я съеживаюсь еще сильнее, ожидая, что вот и настала моя очередь – теперь устроят порку и мне, не одной матери страдать.

Но вместо этого он подносит к моему лицу телефон и включает видеозапись.

Она только начинается, как мне хочется ослепнуть, чтобы не видеть ее. И умереть от стыда.

Потому что я вижу свою спину. На записи я – сидящая в доме на подоконнике Алека. И знаю, что будет дальше.

Как же до этого дошло? Кто это снимал?

Я загораживаю собой парня, но его все равно легко можно узнать.

Бледнея, я зачем-то продолжаю смотреть дальше. И понимаю, что всю эту сцену наблюдал мой отец – какой же позор.

– Вот ты и попалась. Мы во всем доме одни. И никто тебе не поможет.

– Ты специально меня сюда завел?

– Конечно. Чтобы нам никто не смог помешать.

– Тогда я попрошу выпустить меня.

– Сегодня ты так просто никуда не денешься, Ива.

– Не трогай меня. – Как же искренне звучит мой голос, словно я действительно напугана.

– Попробуй останови.

– Алек, я хочу домой. Хочу уйти. Мне не нравится все это. Ты меня пугаешь. – Как же я тут умело изображаю панику. – Мне больно.

– Не сопротивляйся мне, поняла? – И Алек тоже прекрасный актер в нашей игре. Эта угроза выглядит натуральной. В голосе полная уверенность.

А в том, как его руки грубо спускают застежку на молнии моего платья, обнажая мою спину – сила и власть.

– Алек, что ты делаешь? Алек! Я не хочу! Что ты делаешь? – Натуральная паника, даже сложно представить, что девушка на видео контролирует ситуацию.

И вот оно – ключевое.

– Собираюсь тебя трахнуть, Ива.

После чего меня хватают с подоконника, не оставляя сомнений, что сейчас произойдет. И в этот раз произойдет действительно. Но...

На этом запись обрывается.

Я честно, обмирая, прослушала и досмотрела все это, но это видео, что стало доступно отцу, закончено.

Оно неполное.

И, не зная контекста, все действительно выглядит неоднозначно.

– Мне это на почту прислали анонимно, – шипит отец, убирая телефон. – Несколько часов назад. Где ублюдок собирается насиловать мою дочь! – На этом его голос снова переходит в крик. – Это же щенок Брайт, да? Александр Брайт – это он изнасиловал тебя?

Что может быть хуже, чем признаваться отцу-тирану, который тебя за человека не считает, в том, что ты этой ночью добровольно лишилась девственности? Пожалуй, только то, что он видит все иначе и обвиняет человека в том, чего он не совершал.

– Он не насиловал меня, – признаюсь честно, уже который раз умирая от стыда и страха.

– Ты смеешь еще защищать его? – Сильнее бесится отец. – Гены матери-шлюхи. – Которая всю себя посвятила любви к этому человеку, и боится смотреть на других мужчин.

– Я говорю тебе правду.

Он едва не щелкает зубами, включает в комнате дневной свет – от чего у меня появляются мушки в глазах. После этого резко сдергивает с меня одеяло.

И смотрит, пристально разглядывает.

Убеждаясь в своих мыслях.

Я знаю, что он видит – засосы на моем теле, легкие синяки и небольшие кровоподтеки в области шеи.

– Дешевка, которую использовали и выбросили. – Делает свой вывод отец, возвращая одеяло, словно ему омерзительно меня видеть. – После этого ты действительно продолжишь отрицать факт насилия?

– Да не насиловал он меня! – Чувствую тошноту, как же все это грязно и мерзко. Не то, что произошло, а то, как выставляет это отец.

– Мне противно от тебя. Противно, что в моем доме находится шлюха, которую отодрал насильно какой-то сопляк, а она его защищает. Знай, я это сделаю не ради тебя. – Его холодный, полный ненависти взгляд останавливается на моем лице. – Я это сделаю, чтобы никто не смел подумать, что Эдвард Колди позволит терпеть унижение и вытирать ноги о свою репутацию и фамилию. И мне не нужны твои жалкие слова, у меня есть видеодоказательство. – Он прячет телефон в карман пиджака. – Этот щенок получит пожизненное, я сделаю все для этого!

Я вскакиваю с постели, и вцепляюсь в его пиджак в надежде то ли остановить, то ли выхватить телефон и разбить его на части.

– Нет! Папа, нет! Это все неправда!

Он с силой отталкивает от меня и кричит в коридор:

– Лиз! Немедленно сюда и забери у своей дочери абсолютно все доступы к связи. Не приведи Господь, если ты что-то упустишь – я за себя не отвечаю. – Подходит к двери – меня уже для него не существует в этот момент. – Сейчас я свяжусь с охраной, все входы и выходы из этой комнаты будут контролироваться, чтобы девчонка не сбежала. Ты в это время находись с ней и следи, никуда не выпускай. Даже в гребаную ванну иди следом. Пока на Брайте не окажутся наручники, а судья не зачитает ему срок наказания за изнасилование – эти правила сохраняются в доме.

С этими словами он выходит, впуская в комнату свою взволнованную жену.

Я прислоняюсь спиной к стене и еле слышно произношу:

– Мама?

Ловлю ее глаза – она же тоже женщина. Она знает, какой отец. Я могу ей объяснить все, сказать, как все было.

– Мам?

Но по ее ответному взгляду понимаю, что все бесполезно.

Она всегда на его стороне.