Полное погружение [2]

Наше время

Ива

В машине у меня происходит лютая истерика.

Это из-за алкоголя, из-за... всего. Мне хочется просто выть, орать, все крушить. Потому что ощущение, будто я погружаюсь в какое-то болото. Одно происшествие тянет за собой другое, на каждый мой защитный удар я получаю нечто в два раза больнее. И сама уже остановиться не могу из-за этого. Чем хуже самой, тем сильнее хочется нанести урон обидчику, но это замкнутый круг, да и сам обидчик – настоящий монстр, с которым в здравом уме не стоило и пытаться вступить в противостояние.

Я через замутненные глаза вижу руки Алека на руле.

Вижу на них кровь, от вида которой меня почти что тошнит. У меня фобия на ее вид с самого раннего детства.

А ему плевать, он сейчас само спокойствие и тупо следит за дорогой, хотя несколько минут назад буквально избил двух парней, с которыми я имела несчастье провести чуть-чуть своего времени. Или их несчастье, смотря как на это посмотреть.

Я не помню, чтобы вообще когда-то видела Алека настолько взбешенным. Происходящее никто бы не назвал дракой, это было настоящим избиением, жутким, кровавым, ужасным, словно человек напрочь утратил контроль над собой, испытывая только звериную ярость.

И в таком же состоянии он меня буквально волоком затащил потом в свою машину, под взгляды посторонних людей.

Это все так отвратительно, грязно, мерзко.

Вся моя выдержка умирает, словно всю энергию внутреннюю выкачали. И остается маленькая плакса, которая хочет устроить немедленно истерику, особенно находясь рядом с максимально спокойным и сосредоточенным сейчас человеком, который ее до этого состояния и довел.

Хоть бы руки вымыл, вытер, я не могу. Как он может так спокойно вести машину руками в чужой крови?

Нет, я только от одного ее вида почти умираю.

– Выпусти меня! – Я уже не выдерживаю этого зрелища буквально через десять минут, и почти что кричу. – Выпусти!

Догадываюсь, что толку ноль будет с этого – так и есть.

Но я не могу просто так ехать с ним. Я вообще ничего не хочу с ним. Мне лучше быть выкинутой из этой гребаной машины на ходу, чем хоть еще одна минута здесь. В его присутствии. Псих. Мразь. Ненавижу.

Я снимаю с ног стрипы, от которых ноги и так устали, и собираюсь этими массивными каблуками выбить все стекла этой гребаной машины нахер – так все выводит уже меня.

Заметив это, Алек одной рукой сжимает меня до боли за предплечье и говорит сквозь зубы:

– Только рискни – хуже будет.

Хуже? Да куда уже хуже?

Я не собираюсь его слушать, но его пальцы так сильно впиваются в кожу, что я даже всхлипываю от такой боли. И отбросив в сторону обувь, другой рукой скидываю его пальцы с себя.

А потом сама его шлепаю его по руке.

Пытаюсь схватить ее, ущипнуть, повторяя как молитву:

– Выпусти, выпусти, выпусти...

Через пару минуту моих стараний Алек замедляет движение, съезжая к обочине дороги. И я почти что вскакиваю с кресла, готовая в любой момент открыть гребаную дверцу и бежать от него даже без обуви. Я жмусь всем телом к выходу.

Но Алек не выключает блокировку, как я надеялась.

Он грубо хватает меня за подбородок – рукой, заляпанной чужой кровью – и поворачивает меня лицом к себе. В моих глазах снова океаны невыплаканных слез, в его – огненная ярость.

Не выпустит.

– Слушай меня. – Я хочу закрыть уши, но не шевелюсь, подавленная взглядом Алека – столько в нем злости. И власти. Над ситуацией, надо мной. – Ты мне мешаешь вести машину, и это отвратительно, Ива. Хочешь, чтобы мы из-за тебя попали в аварию? – Не знаю, но кажется, сейчас мне плевать. – Ладно, ты готова сдохнуть из-за этого. Ладно, ты готова, что из-за этого я тоже сдохну. Но подумай своей тупой как камешек головой, что я могу врезаться в чужую машину, и что люди в ней пострадают не меньше, а то и больше. Готова нести ответственность за их смерти? На встречке могут ехать пожилые люди, семья с детьми – че, нормально будет в них попасть? До хрена справедливо? – Не дождавшись, моего ответа, он отпускает мое лицо, и возвращает автомобиль обратно на дорогу. – Дома будешь мне такое устраивать – не здесь.

И мне становится еще противнее жить, потому что этот мудак отчитал меня по делу, потому что он прав.

И приходится молча давиться своим ядом, пока я наблюдаю в окно, что мы подъезжаем прямо в Даствуд.

Гребаное начало начал. Сгори же это место. С ним сгори.

Что дальше?

Что еще придумал своей больной головой этот человек?

Ох, это просто умопомрачительно – мы заезжаем на стоянку к его дому. От воспоминаний, связанным с этим особняком-громадой мне тоже отдельно плохо. Здесь была проложена моя дорога к пропасти, в которую я упала два года назад. Могла бы вернуть время назад – ноги бы моей здесь не было.

– Че, зайдешь ко мне в гости, куколка? – С издевкой говорит Алек, открывая мне дверь автомобиля. Я шевелиться не хочу даже. У меня триггер на его дом.

Совсем недавно готова была на что угодно, лишь бы выбраться из его машины, теперь хочу остаться в ней любыми возможности способами, только бы не заходить в это место.

– Ну чего сидим, красотка? – Алек за руку вытаскивает меня наружу, продолжая говорить своим издевательским тоном, словно мы два карикатурных подростка. Он играет роль придурковатого пацана-недоальфу, а я его скромную подружку. – Приехали, моя королева. Дом свободен только для нас.

Я вцепляюсь в машину, и не готова ни шагу сделать.

У меня стойкое ощущение, если я попаду в дом Алека, то уже никогда из него не выйду, там меня и похоронят.

– Ни за что, – отвечаю, клацая зубами, собираясь стоять на своем до последнего.

Алек, сложив руки на груди, смотрит на меня со своей искусственной идиотской улыбкой, но пока еще позволяет обниматься с его машиной.

– Ну что ты, котеночек, неужели кусок железа приятнее на ощупь, чем такой классный парень как я?

И сам смеется со своих слов, чертов псих с отстойным чувством юмора.

– Иди ты на хрен, Брайт!

– Ангелочек, тебе нельзя браниться, просто не к лицу даже. Пойдем давай, я тебя как-нибудь поразвлекаю.

– Слушай, развлекись со своей рукой.

– Зачем? У меня же есть такая леди как ты, на все готовая.

– Я не твоя рабыня, урод!

Он обнимает меня со спины – на деле готовится оттянуть от машины.

При этом я чувствую его эрекцию – такую неуместную сейчас, что мне хочется впервые ударить человека по лицу, но пока что – я все еще держусь за машину.

– Мне кажется, мы движемся к этой роли. Медленно, моя девочка, – Алек, поправив мои волосы вбок, проводит языком по обнаженной части моей шеи. И от этого по телу бегут чертовы мурашки. – Медленно, но, верно.

– Это... Это было отвратительно. – Сглотнув, произношу я.

И, как ни странно, чувствую, что после этих слов Алек отходит от меня. По крайней мере, я его не чувствую ни единой частью тела – и это уже прекрасно.

– А когда вы видео тут решили снять, скажи, моя сладкая, вам эта идея не показалась отвратительной?

Теперь голос Алека слышится без прежнего наигранного тона, в нем снова пробуждается ярость. Та самая, которую я видела в его глазах, пока мы ехали сюда.

– Дай угадаю – это твой любимый братик снимал? Ему понравилось?

– Это были... – твои друзья. Я хочу, чтобы он прекратил лгать, но Алек меня перебивает, намеренно повышая голос.

– Когда вы специально нужный фрагмент вырезали – это отвратительным не было? Кто из вас двоих первым рассказал вашему отцу сказку, что его маленькую девочку хотели изнасиловать? – Теперь он уже почти кричит на меня. – Кто сука из вас был инициатором идеи, ты? Макс был просто помощником?

– Заткнись! – Я резко отлипаю от машины и поворачиваюсь в сторону парня, потому что не собираюсь выслушивать подобное.

– Ну конечно, это ты была идейным вдохновителем. – Он даже не пытается выслушать меня, уверенный в своей правоте и направляя на меня сейчас всю свою злость. – Сама же призналась в итоге, что мечтала меня посадить. Но в последний момент испугалась, да? Сбежала в свою гребаную школу, к которой нет доступа ни у кого, чтобы я до тебя не добрался. Но я тебя ждал, Ива Колди, и вот мы здесь.

Мне хочется плакать и смеяться от его слов.

Смеяться – потому что это все неправда, это было все не так, это даже звучит бессмысленно.

Плакать – потому что то, в чем Алек обвиняет меня, это он был инициатором. Но при этом продолжает и дальше делать меня своей жертвой, словно я заслужила его наказание.

Но больше всего мне страшно, что за два года сон сам стал верить в свою версию событий, и его злость действительно не наиграна. И он сделает, что угодно, лишь бы мне отомстить, ведомый своими больными фантазиями.

С психами говорить вообще бесполезно и убеждать их в чем-то. С психами в ярости – это попросту опасно для жизни.

– А еще я допускаю, Ива, что брат тут твой ни при чем. Все изначально было твоей идеей. Только твоей ложью. Ты рассказала об этом Максу, и он меня хотел убить в тот день? За поступок, который я не делал? Но вместо меня ему под руку попался Дастин? Досадная ошибка, да?

Я не понимаю...

– Сука, да ответь ты уже что-нибудь!

От его крика я вздрагиваю.

Ответ. Ответ. Нужен какой-то ответ. Алек серьезно верит во все это. Он даже друзей своих убедил и заставлял отыгрываться на мне.

– Я бы никогда так не поступила с тобой.

И мне больше нечего добавить. Я уже озвучила, что знала. Я говорила все это время чистую правду.

– Алек, – зову я его, пытаясь найти в его глазах что-то живое. – Я не делала ничего из этого. Ничего из того, что ты сказал.

Умоляю, поверь. Умоляю, отпусти это все. Умоляю, не делай мне больше больно.

И... это происходит. Я достучалась до него этими простыми словами.

Вижу, как расслабляются плечи Алека, а в глаза возвращается даже капелька доброты. Он с искренней улыбкой смотрит на меня, и делает шаг навстречу. Я вздрагиваю, но не двигаюсь, чтобы доказать, что уверена в своих словах. Что я даже готова, черт возьми, забыть все плохое, отпустить ситуацию и больше никогда не мельтешить перед ним с провокациями, как сегодня в «Леваде».

Я не выдержу больше.

Между нами расстояние буквально в шаг, и я честными глазами смотрю в его лицо, приподняв голову.

– Такая чистая. – Пальцем он проводит по моей щеке, и мне сейчас даже все равно, что на ней останутся следы крови. – Такая нежная. Такая красивая. – Чувствую, как от его аккуратных, почти что трепетных прикосновений по щеке все же скатывается одна слеза. – Я тебя боготворил, Ива. Молился на тебя. Ты была для меня буквально всем. – Еще слеза. Мы ведь прощаемся? – Так сильно любить кого-то – это вообще, наверно, ненормально. Чтобы свою девушку почитать как богиню. – Его рука спускается ниже, ласково касаясь моей шеи.

А потом сжимая ее.

– Но ты оказалась не богиней, а лживой сукой. Не верю ни одному твоему слову.

Не успеваю я осознать, что так резко изменилось, как Алек хватает меня к себе на руки как тряпичную игрушку, и насильно тащит в дом.

Нет, нет, нет.

Вначале отрицание слышится только на задворках мыслей, и я не замечаю, когда начинаю произносить их вслух, судорожно вцепившись в футболку Алека.

- Нет! Нет! Нет!

Но он меня не слышит, или не желает слушать.

Наверное, уже нет разницы.

Я верчусь в его руках как змея, желая улизнуть, уползти, но тем сильнее становятся его тиски. Тем больнее сжимаются его пальцы, впиваясь в мое тело.

Это еще не полноценный страх, но его предчувствие.

Я все еще не знаю, что хочет от меня Алек, но такой Алек – не оставляет ни крупицы надежды на что-то нейтральное. Сейчас он воплощение слепой ярости. И вся она направлена только на меня.

Сейчас уже ни брат, ни погибший Дастин – для него не главное.

Сейчас – это исключительно что-то личное между мной и Алеком.

Он резко отпускает меня на пол, когда мы останавливаемся у комнаты на втором этаже, и от этой резкости я едва стою на ногах. Я царапаю себе руки. Я кусаю изнутри щеки. Я глотаю слезы, чтобы они не застилали глаза.

Плакать бесполезно.

Никому не верь.

Молчи...

Вспоминаю все советы Макса – как бы я к нему ни относилась, но я должна оставаться стойкой, несмотря ни на что. Без силы физической, выживать благодаря силе внутренней.

Ключ входит в скважину.

Я не знаю, что там, но знаю, что Алек не приведет меня в хорошее место. Поэтому сама не сделаю ни шагу.

Он оглядывается на меня и, взяв за запястье, тянет за собой.

– Не хочу, – прошу я его. – Пожалуйста.

– Не бойся, – говорит Алек, но я ему не верю. Он наслаждается моим страхом, а я впервые испытываю его настолько сильно. – Идем. Я тебя не оставлю одну.

Я тебя не оставлю одну. – Это звучит красиво в романе о любви.

Я тебя не оставлю одну. – Совсем иначе звучит в триллере.

Наш вариант второй.

И я захожу в эту комнату, мои наручники – это руки Алека на запястьях.

– Этот алтарь я создал для тебя, моя богиня.

И это должно звучать в любовном романе, но...

Я смотрю на стены – это довольно большая комната – и все стены обклеены вырезками. С пола до потолка. Это старые газеты, это вырезки журналов, это распечатанные фотографии из всех социальных сетей. Собранные за несколько лет, тщательно, кропотливо, даже самые редкие. Это везде один человек. Девочка. Девушка. Совсем маленькая. Подросток. Почти юная женщина.

Это я.

Только ни на одном снимке не видно лица – оно скрупулёзно закрашено красной краской. На каждой из сотен моих фотографий вместо моего лица красное пятно словно яркая кровь.

Я пытаюсь найти хоть одно, пропущенное, чтобы зацепиться за него взглядом, чтобы не сойти с ума. И не нахожу. Ни одного не нахожу, где бы сохранили мое лицо.

Не могу дышать.

Я не чувствую кислорода, хотя мою шею ничто не сжимает сейчас.

Но я открываю рот, чтобы поймать хоть немного для себя воздуха. Не получается. От этого кружится голова.

Вокруг меня кружится вся комната, смотрящая на меня моими же снимками, но обезличенными. Стертыми.

И ничего более жуткого я не видела в своей жизни.

Когда Алек заковал меня спустя два года в наручники – мне было страшно, но не так. Когда привез меня на стадион и оставил без одежды – мне было еще страшнее, но тоже не так.

Сейчас я словно в самом логове ужаса, словно в голове маньяка с видами своей жертвы, это дикое безумие словно засасывает меня в себя, не оставляя выхода. Я не могу даже пошевелиться, не могу закричать – хотя крик застревает лезвием в моем горле, дыхание так и не приходит в норму.

Вот он – настоящий животный ужас, который невозможно контролировать. Это выглядит так.

– Тебе нравится, Ива? – Я слышу вопрос, но не понимаю сейчас его смысла. Не понимаю, кто говорит. – Ты чувствуешь, как я тебя любил?

– Любил?

Не знаю, это произнесено в моей голове или шепот все-таки вырвался наружу.

– Как богиню. А два года назад уничтожил ее для себя.

– Уничтожил.

– Превратил в ничто.

– Ничто.

Я все еще ищу хотя бы одно фото, где сохранилось лицо. Но везде кровь, кровь, кровь. Красные пятна. Краска. Кровь.

Я чувствую чье-то давление на свое тело, и легко сгибаясь в коленях, падаю на пол. Не пытаюсь встать – так даже легче. У меня кружится голова. Меня тошнит.

– И сейчас добью до конца. Я тебя сотворил, я тебя и прикончу, моя богиня.

Я чувствую чьи-то руки на своем теле, чувствую странную тяжесть, которая прижимает меня к полу.

Но мозг, лишенный кислорода, не позволяет даже осознать, что сейчас происходит.

Все, что он может – направлять мое зрение и искать, искать, искать...

Как тяжело дышать, боже.

– Нет, – молю я, но не знаю кому или чему. Это остаточные рефлексы? Ладно. Не важно.

– Останови.

Мне просто нужно найти. Что?

Я почти ничего не вижу. Сама не заметила, но, когда я все-таки начала рыдать? Все расплывается перед глазами. Все мои лица, которые бы смотрели с осуждением сейчас на меня, но уже никогда не увидят.

Кроме одного.

Я делаю глубокий-глубокий вдох.

Двенадцатилетняя Ива в недостроенном стадионе делает танцевальные упражнения. На улице лето, ее белое платье с красным поясом развевается по ветру. Она не смотри в камеру, ее снимали тайно. Она смотрит куда-то вверх. Поэтому ее лицо не закрашено.

Помоги мне!

Я делаю еще вдох.

И еще.

Не отрывая взгляда от этой фотографии.

Я слышу, как мои рыдания заполняют эту страшную комнату. Я дышу. Я чувствую, как Алек сминает мое тело под собой, чтобы я окончательно сошла с ума от ужаса под всеми этими кровавыми образами. Он не торопится, потому что хочет продлить для меня этот ужас до бесконечности, но я чувствую его желание даже через одежду.

Я с громким всхлипом впиваюсь глазами в свое старое фото, фокусируясь на нем. Делаю еще вдох, чтобы наполнить кислородом грудную клетку.

И наконец слышу свой крик.

– Красный! Красный! Стоп!

Я кричу и повторяю этот цвет до бесконечности. Как свое спасение из ада. Потому что я и есть в аду. Даже когда Алек – сам дьявол – успокаивает меня, укачивая как ребенка на руках, стирая мои слезы, я все равно продолжаю повторять:

– Красный...