Полное погружение [2]

Наше время

Алек

Стучать в окно, а не в дверь – я не из тех, кто выбирает стандартные решения.

Потому что раз – это не совсем окна, а просто стеклянная стена, все это здание построено из него, но нужный мне первый этаж имеет возможность изнутри приоткрыться. И потому что два – нет особой разницы, куда стучаться, мне все равно не откроют, а так меня хотя бы видно.

Потому что я не собираюсь скрываться и смотреть со стороны.

Ива, я здесь. Приоткрой эти рольставни, которыми ты закрыла все свое жилище, у тебя важный гость.

Сам смеюсь от своей роли – важного, а на деле – нежеланного. И сам же грущу – потому что это довольно унылая перспектива, а в сравнении и вовсе – мрачная. Было же время, когда я практически так же пробирался в комнату на первом этаже, только тогда все еще не скатилось к чертовой матери, и это были хорошие встречи.

Я и сейчас мог бы спокойно зайти к Иве, потому что мы уже это делали, дубль электронного ключа – спасибо хоть в чем-то Калебу. Да я бы мог даже так озаботиться, что демонтировать эту часть стены к чертовой матери, и хрен меня остановишь.

Вот только это вряд ли приведет девушку в восторг и умиление, а мне приходится напоминать свою роль в наших по-новому сложившихся отношениях. Что это я нуждающийся, что это я просящий, это меня не хотят видеть, не хотят отвечать даже на сообщения.

И приходится, в конце концов, думать хотя бы на один шаг вперед, а не как обычно поддаваться импульсам – захотел и немедленно сделал.

Все.

Я максимально вежлив, но никуда не денусь.

Все дороги мира ведут в Рим, а мои все пути всегда приводят к Иве.

Достаю из кармана красную пачку «Парламента» – как начал курить именно эти сигареты у Нейта, так вот и до сих пор. Какой я постоянный, просто жуть. Вдыхаю никотин, когда подобие шторы слегка приподнимается, и я попадаю под прицел ледяных голубых глаз.

Моя Ива.

Сейчас закроется обратно.

О, оказывается, нет. Наоборот. Открывает пространство полностью, встав перед стеклом, встает на носочки и дотягивается до небольшого отделения размером в полметра, сделанного под вид маленького окна.

Успеваю пока полюбоваться ей.

Какую же охрененную девушку я себе выбрал, с ума сойти. Помню, как искренне называл ее белой, лабораторной мышью – но, однако. Ее фигуре позавидует любая фотомодель – такая тонкая, гибкая, с идеальном размером груди – не гребаное вымя, но и не печальная «единица». Ноги кажутся длинными, несмотря на не самый высокий рост. Хотя и рост у нее нормальный, но рядом со мной она всегда будет казаться маленькой.

Маленьким, хрупким ангелом. Светлокожей, беловолосой, голубоглазой и иногда с губами, окрашенными красной помадой, что придает ее кукольно-красивому лицу частичку порочности. Я просто балдею от внешности Ивы и какой сексуальной девушкой она стала, хотя был готов принять ее совершенно любой, но Всевышний вырастил из моей избранницы королеву красоты.

И вот пока я мысленно молюсь на эту девушку, в приоткрытое пространство она гонит меня прочь.

– Брайт, вали отсюда к чертовой матери!

Это даже... вау?

Не часто Ива Колди позволяет себе выражаться грубо, особенно, так сразу и с ничего. Она ни разу не размазня, что не будет даже пытаться защитить себя, когда нападают. Но обычно у нее иной подход – милая улыбка, таинственное молчание, а потом тихие и вежливые слова, сказанные на ухо или переданные через кого-то. Но почему-то они оказываются намного болезненнее, чем если бы Ива орала, устраивала истерики и материлась как пубертатный двенадцатилетний пацан на разборках с такими же.

А вот сейчас я возьму на себя ее привычную роль.

– Ива, здравствуй! – улыбаюсь вежливо, почти что скромно. – Я пришел пожелать тебе доброго дня!

И дать понять, что так просто не уйду. Но это будет пока за кадром.

– Пожелал? Теперь свали.

– Может, пригласишь меня на чашечку чая? Кофе?

На ее лице, которое я прекрасно вижу через стекло улыбки что-то нет. Ива злая, Ива недовольна мне – плохо.

– Подойди поближе и подожди несколько минут. Я вылью тебе этот кипяток на голову, или можешь подставить руки, открыть рот – не знаю. Какого гребаного черта ты притащился?

– Может, сходим на свидание? – Как можно скорее купирую негатив. На хрен его.

– На свидание? С тобой?

Ива считает мое предложение абсурдом, и не может сдержать смех. Она постоянно находит забавными самые простые вещи и смеется с них как маленькая девочка – охренительно мило.

Ой да ладно, на самом деле она до сих пор еще маленькая девочка, совсем недавно исполнилось каких-то восемнадцать лет. Да чего там – я сам не взрослый, солидный мужик в свои двадцать, недалеко ушел, в общем-то. Просто у меня непомерно огромные планы на жизнь.

И я достигну каждую свою цель.

– Со мной, – киваю я, прикуривая сигарету. – Открывай мне эту дверь, и погнали. Прямо сейчас отвезу тебя в Лос-Анжелес и проведу по всем крутым местам.

Конечно, не просто так озвучиваю этот город.

Потому что не собираюсь тут играть перед ней.

– Откуда ты знаешь? – На секунду теряется Ива. – А ладно. Я даже не удивлена.

– Так ты согласна?

– Конечно, нет! Я хочу, чтобы ты ушел отсюда. Без меня. Навсегда.

Я подхожу ближе к стеклу.

– Верим в это?

– Верю.

На лице действительно уверенность, сигнализирующая о том, что девушка не играет со мной, а считает возможным, что сможет убедить меня, что я найду в себе желание уйти и жить свою жизнь в отдалении.

И у нее есть причины этого хотеть после последнего инцидента – особенно.

Если бы я действительно мог исполнить ее это желание – то сделал бы это тут же. Подарил бы ей свое отсутствие и невмешательство. Но это единственный подарок в мире, который я не способен ей подарить.

Я всегда возле Ивы как магнит, мне сука медом намазано, хрен знает, почему все настолько сильно, я даже прекратил считать ее своей святыней – но все равно каждый день как начинался для меня с «моя Ива», так и заканчивается.

Это не смешно и даже не романтично.

Но как есть.

Я нуждаюсь в Иве.

И мне резко хочется прекратить вести себя как клоун.

Щелк.

Я ведь знаю, что болтаю все это просто так – она никуда не захочет со мной ни поехать, ни пойти, ни просто впустить к себе. Сколько тут ни улыбайся, сколько ни строй из себя дурака наивного.

Я не знаю, как все изменить.

Выбрал для себя хотя бы заповедь «не навреди» и готов ей следовать, но как полноценно вернуть себе Иву – я правда не имею понятия. Извращенная часть меня просто хочет забрать ее силой, как раньше, и отвезти к себе, спрятать от всего мира и... да, получается, удерживать с собой против ее воли.

А еще она считает – что я на такое способен.

Но я сам не хочу доходить до такого, да и не собираюсь.

Если только совсем однажды не останется выхода, кроме этого, так?

Тупые мысли, тупые.

Не этого я хочу.

– Ива. Мне плохо без тебя. Очень.

Сопливо, немножко жалко, но честно.

Уже не улыбаюсь, не играю, а просто смотрю на девушку, чтобы хотя бы по глазам поняла – реально плохо.

– Люблю тебя.

– Меня триггерит уже от этого слова, – морщится она. Тоже искренне, словно я сказал гадость. – От тебя. Самому не надоело это болтать за столько-то лет?

Болтать?

Я всегда говорил это искренне. Да, часто. Разве это плохо? Это меня как раз всегда триггерили люди, в основном, парни, которые из этого слова делали какое-то тупое табу, считали вообще «любить девушку и не скрывать этого» – чем-то неприемлемым. Словно они выше этого. Словно любовь – это что-то постыдное, а если уж и признать ее вслух, то обязательно нужно пройти перед этим десять кругов ада.

Никогда этого не пойму. Для меня абсолютно естественно говорить «люблю», если я люблю действительно.

И я даже давно послал нахрен зачатки самолюбия, осознавая, что Ива никогда не говорила мне этого в ответ. Вообще никогда. Хотя мне хотелось бы это услышать от нее хоть единственный раз за столько лет знакомства.

– Никогда не надоест это говорить. Я люблю тебя, Ива.

Она садится прямо на пол в своей комнате, обхватывая свои колени и склоняя на них голову. Из-за длинных волос, что опутывают ее тело сейчас прямо до пола, совсем не видно ее лица.

– Ложь.

– Я тебя подвел, извини. – Что есть, то есть. – Я правда был уверен, что ты заодно с братом. У меня друга лучшего убили тогда, а ты меня бросила по сути.

– Ты обвинил меня за то видео. Хотя это ты распространил его, ну или твои друзья.

– Зачем мне это делать? В итоге я столько потерял из-за него.

– Не столько, сколько я.

До сих пор не понимаю, что за херня с видео, из-за чего все потом так закрутилось. Все указывает на Иву – делать не напрямую, скрытно, неожиданно, больно. Как и в «Леваде», когда чужой голос поздравлял меня с помолвкой. Я даже допускаю, что она может до сих пор меня обманывать, но...

Я сажусь на землю примерно напротив Ивы, чтобы хоть так ближе к ней.

И понимаю, что мне уже плевать на то, даже если она врет, даже если не хочет признаваться, что хотела два года назад сделать мне такую подставу.

Я так устал вариться в этом котле ненависти и обиды, когда вообще не люблю и не хочу долгое время пребывать в негативе. Это нормальное чувство, человеческое, но Дастин был прав – как бы мне не было плохо и злобно, я все равно всегда пытался найти сотню альтернатив, чем заменить эти чувства, и находил. Даже ненавидя весь мир, я упрямо искал в нем то, что мне может понравиться, что станет важным и дорогим. И тоже находил.

– Когда я впервые увидел тебя, то был очень злой, – вспоминаю я. – И ненавидел вообще все. И себя, и свою жизнь.

– Это когда мне было двенадцать, судя по твоим словам? – Голос Ивы приглушен и стеклом, и закрытой позой, и вообще какой-то грустный. Жаль, что не могу ее сейчас обнять – она кажется хрупкой и маленькой как никогда.

– Ага. А мне четырнадцать. Случайно набрел на стадион. А там ты. Танцуешь. Мне тогда это не понравилось. Назвал про себя тебя тогда лабораторной мышью, такой бледной казалась. И неуместной в тот день.

Неудобно сидеть, поэтому меняю позу.

– Зато теперь. На коленях стою перед тобой. – Как есть, Ива слегка поднимает голову в мою сторону, и мы на секунду встречаемся взглядами. – Как верный пес готов тут сидеть и выполнять команды, потому что вообще не могу без тебя. Я люблю тебя, Ива. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю.

– Замолчи, – просит она, закрывая лицо руками.

Но я уже не могу остановиться и повторяю это слово раз за разом. Потому что «люблю» — это самое сильное чувство, что есть во мне. С любви Божьей родилась Вселенная, и мы, его дети, всегда будем испытывать это чувство.

Люблю.

Люблю.

Люблю.

– Брайт!

Пока я как молитву произносил это слово, Ива уже поднялась.

И открыла передо мной эту чертову стеклянную дверь.

Я смотрю на нее снизу вверх, стоя на коленях, не веря, что подобное происходит. Вот и не верьте предсказаниям.

– Встань!

Послушно делаю, что она говорит и, не пытаюсь отряхнуться, встаю на ноги перед ней, поглощая своей тенью.

В глазах Ивы слезы, на щеках ее слезы. И от вида этой светлой, плачущей девочки у меня замирает сердце. Такая грустная, растерянная, маленькая. Моя.

– Я люблю тебя. – Чисто на автомате повторяю еще раз, когда между нами исчезла преграда, и я могу сказать это Иве в лицо.

Она опускает глаза, прячется за длинные волосы, сжимает руками края своего домашнего платья.

Я просто жду и смотрю на нее, не решаясь в этот момент что-то испортить каким-то неуместным действием или словом.

Заправив волосы за ухо, Ива делает вдох и снова поднимает лицо, теперь глядя на меня.

Слезы исчезли, будто их и не было.

Глаза снова морозят голубым холодным светом. А на губах неожиданно появляется улыбка, что так сильно контрастирует с колючим взглядом.

– Убирайся отсюда. – Произносят ее губы с этой самой милой улыбкой.

– Все равно люблю тебя. Говори, что угодно.

– Прочь пошел.

– Люблю тебя.

– Плевать мне на твою любовь. Уходи – сейчас дверь закрою.

Открыла, чтобы в итоге послать меня и закрыть? – хочу произнести вслух.

Но не произношу.

Я понял.

Твою мать, я все понял.