Полное погружение [2]

Наше время

Ива

Гад. Ничтожество. Тварь.

– Не поеду рядом с тобой, – выдвигаю я свои жалкие условия, когда второй раз за сутки оказываюсь возле стоянки своего дома.

Я вообще не хочу никуда ехать с Алеком.

С Алеком я не хочу – вообще ничего.

Но по итогу отвоевываю себе хотя бы место в его гребаной машине. Заднее, блин. Словно это действительно важно.

– Да похер, – отвечает мне парень, разблокировав двери. – Могу в багажник тебя закинуть, не вижу разницы.

Подонок. Мерзавец. Чудовище.

Оказавшись в салоне, я борюсь с тем, чтобы не грызть от нервов свои ногти. Я не знаю, что в голове у Алека. Не знаю, что он задумал. И даже гадать не хочу – потому что вариантов благоприятных для меня попросту нет.

Мне немного радостно, что хотя бы Калеб и Син оказались умнее своего друга и вроде как сняли свои дикие претензии ко мне. Но это такая крохотная радость. Потому что один чертов Алек, упрямый в своем безумии, стоит их всех. Он опаснее их всех. И самое трагичное – что именно с этим человеком меня связывает не единая нить из прошлого.

Это мой бывший парень.

Мои первые и единственные отношения.

Поэтому все, связанное с ним, ощущается более болезненно, чем если бы мы были просто знакомыми с одного района или просто учениками одной школы.

И я допускаю, что это взаимно.

Ладно. Я не допускаю, а отлично знаю это и чувствую.

Поэтому он так вцепился в меня и поэтому так зол.

Нет худшего в мире врага, чем твоя бывшая или бывший. Именно на этих людей хочется скинуть все самое плохое и обвинить во всех грехах. Я не исключение, только мои обвинения не выдуманные, как у Алека, да я и за два года успокоилась и готова была проглотить свои обиды.

Но, кажется, он добьется своего, и выведет даже меня из этого смиренного терпения.

– Ты везешь меня домой? – сухо уточняю я, заметив в окне спустя полчаса тишины знакомые виды Даствуда. Возможно, я начинаю понимать логику Брайта. Тогда она примитивнее, чем у маленькой собачки. – Имею в виду – туда, где моя семья. Думаешь, что, если впихнешь меня к родителям – как они из-под стола тут же достанут спрятавшегося там Макса?

Вспоминаю свой недавний визит домой, и даже перспектива подобного кажется на уровне дебилизма.

Но когда приезжала, то ведь сама на что-то рассчитывала, моя ты умная?

От собственной глупости и огромного разочарования мне немедленно хочется отмотать время назад и вообще не начинать разговор.

Но Алек уже меня услышал.

– Какая же ты тупая, как все эти блондинки из самых дебильных комедий. Естественно, мы не едем к твоей семье гребаных ублюдков.

Я проглатываю и это хамство.

Просто прикрываю глаза и пытаюсь посвятить несколько минут только своим мыслям. О своей жизни, которая расползается по швам каждый день, словно рой пойманных светлячков из разжатого кулака.

Словно тараканы при включенном свете – ведь мы не о романтике.

Мне противно от того, что я не владею своей жизнью, что я слишком слабая, слишком беспомощная, и не могу постоять за себя. Перед сном я часто представляю иную себя – где я могу легко наказать любых обидчиков, достигать своих планов, но просыпаясь, понимаю, что это никогда не станет реальностью.

Я думаю о своей подруге Кэт. Которая всегда была полна жизни. Имела здоровый взгляд на вещи – она и раньше подозревала, что Алек относится ко мне неискренне. Сегодня я ее видела уходящей на свидание – беззаботную и предвкушающую. Она выглядит счастливой и любящей жизнь, двигающейся вперед.

А я?

Я позволяю везти себя черт знает куда человеку, которому не доверяла раньше, и тем более сейчас. Человеку, который всегда вызывал во мне больше опасения, чем девичьего интереса.

Это деградация. Регресс. Сто шагов назад.

Глядя из полуопущенных ресниц на Алека через зеркало, я понимаю, что из него мог бы выйти отличный мошенник. Такой, как он, утонченно умеет втираться в доверие людям, перед каждым отдельным человеком он сможет изобразить такого себя, чтобы понравиться. Сказать такие слова, чтобы растопить самый глубокий лед. Если перед ним будет юная девушка – то тут вообще без шансов, у него безупречная внешние данные и дьявольская харизма. И даже если ты все равно не можешь поверить ему, Алек как гипнотизер – поневоле вызывает желание рискнуть, сделать ему шаг навстречу, дать шанс. Кажется, нет-нет, все под контролем, я понимаю, что он манипулирует, я просто еще ненадолго задержусь, но всегда успею сбежать. Но никогда не сбегаешь по-настоящему, ты уже в его власти, а клетка захлопнулась.

Охотник.

И постоянная жертва.

Почему он определил эту роль для меня? Чувствует, что я та, кто не сможет сопротивляться ему? Позволил управлять собой одним лишь только словом, зная, что сила в итоге ломает любые слова?

И ведь перед ним у меня действительно нет никакой вины.

Алек сочинил ее для меня, придумал обстоятельства и убедил в этом остальных. Зачем?

Чтобы я продолжала оставаться его жертвой навечно?

Но ведь меня он не сможет убедить в том, к чему я непричастна. Или может? Что если спустя еще несколько подобных встреч с ним, я признаюсь, что своими руками убила его друга Дастина, скрываю брата в подвале, а два года назад сама сняла видео и выложила его в сеть, чтобы потом обвинять в этом Алека?

Я могу сойти с ума настолько?

Сам Алек хочет, чтобы я стала такой?

Что он хочет в действительности?

Ему хоть немного бывает совестно за свои ужасные поступки?

За два года он хоть раз пожалел, что так грязно обошелся со мной?

– Ненавижу тебя, – не сдерживаясь, произношу сквозь сжатые зубы. – Никого не ненавидела, как тебя.

Я жду его привычное «взаимно».

Но получаю самое глупое, что можно придумать:

– Лишаю тебя права на это чувство, маленькая дурная болтушка.

Маленькая.

Дурная.

Болтушка?

Пошел-ка ты нахер.

Но вслух:

– Ты можешь сказать, что тебе от меня нужно? Конкретно?

– Да.

– Что именно? Скажи прямо.

– Всё.

Нет-нет, такие ответы меня больше не устраивают. На самом деле, не устраивали вообще никогда.

– Что именно – всё? – повторяю я с нажимом.

– Абсолютно всё, Колди.

Он ловит меня взглядом через зеркало, и добавляет:

– Вот, что мне нужно. Всё.

Кардиобраслет снова мигает красным, когда я вспоминаю, что примерно такой разговор у нас уже был. В закрытом кабинете математики после того, как старшеклассница Лена устроила мне разбор полетов.

Я не помню все до точности.

Но Алек как будто помнит, и специально дублирует свои ответы почти дословно, как в тот день.

– Но вряд ли получишь хоть что-то.

– Вряд ли, – легко соглашается Алек. – Только тебе самой в итоге от этого будет хуже.

– Ты угрожаешь мне?

Почему-то я замираю в ожидании его ответа.

Его глаза, немного закрытые отросшей растрепанной челкой, все так же холодно смотрят на меня через переднее зеркало автомобиля. А мои ступни ног просто ледяные от дурного предчувствия.

Скажи стандартное в таких ситуациях – предупреждаю.

– Именно, Колди. Это угроза.

Мои короткие ногти царапают бедра, прорываясь сквозь тонкую ткань платья, оставляя на коже красные полосы.

Потому что это не игра слов.

Я не в компании парня, который такими фразами заигрывает с понравившейся девушкой и изображает перед ней плохиша. Я в компании монстра, который привез меня...

Я смотрю в окно, и мне хочется визжать как бешеной – от боли, от разочарования, от всех разбитых надежд, которые теперь символизирует это место. Недостроенный стадион Даствуда, в котором я провела не одну свою тренировку.

Место, в которое я бы не вернулась никогда по своей воле.

Здесь я была счастлива.

Здесь меня никто не трогал, не обижал. Я занималась любимым делом, уверенная, что оно станет моим прекрасным будущим.

Это будущее украл у меня Алек.

А сейчас сам же подло привез к этому стадиону, чтобы еще раз дать мне почувствовать этот незабываемый вкус разбитой мечты и детских надежд. И вряд ли есть в мире подобное место, где бы я ощущала это настолько остро и болезненно, как здесь.

С ума сойти, этот человек точно знает, как причинить боль особенно сильно. Мастер. Если бы он внезапно испарился, оставив меня здесь без свидетелей, я бы просто заорала от того, насколько все плохо. И как мне горько, что годы тренировок так и не привели меня к мечте к олимпийской сборной, потому что этому помешал один ублюдок.

Господи, я помню каждую тропку здесь, каждое деревце, каждый выступ на стадион, трещинку на полу.

Словно вижу себя здесь, совсем маленькую, со своим лентами, в белом платье с красным поясом, что упорно разучивает новые движения, чтобы их увидел на следующий тренер и похвалил за эти старания.

Такое все здесь мое, родное. Место силы, превратившееся теперь в место горького разочарования.

– Выходи.

Не могу. Пожалуйста, не проси меня об этом.

Я хочу умолять своего монстра, чтобы он хоть немного сжалился над моим сердцем. Но монстры наслаждаются, когда жертвы их о чем-то просят и потом добавляют мучений. Поэтому, пытаясь спрятать от его глаз свою дрожь, свои застывающие ноги, которые не хотят двигаться, я все же покидаю салон.

Я ступаю на землю.

Подхожу к каменным плитам старого стадиона и прислоняюсь боком к одной из его острых стен.

Не могу произнести ни слова, оглушенная атмосферой отчаяния.

Я знаю, что на моем лице паника, потому что я слишком ошарашена, чтобы себя контролировать и прятать свои боль и незалеченные раны. И знаю, что хоть мои щеки сухие, но глаза едва удерживают потоки слез, которые хотят хлынуть из них.

И Алек видит меня такой...

Снова жертва.

Он специально вышел за мной и ловит взглядом мое лицо, считывая все мои эмоции.

Нравится? Тебе нравится моя боль?

Его открытая улыбка говорит о том, что Алек в восторге от этого. Господи. Мои глаза полны слез, а он смотрит на них и действительно улыбается.

Я отворачиваюсь, потому что не хочу давать этому животному кусать меня за больное.

Выхожу на середину сцены и застываю. Почти что вижу свои прошлые образы здесь. Мучительные первые попытки сесть на продольный шпагат. Вращения вокруг своей оси – до тех пор, пока не начинала кружиться голова. Миллион финальных прыжков, часть которых заканчивалась растяжением ног. Много падений, еще больше подъемов. Красная летящая лента, что повторяет мои движения, сопротивляясь даже порывам ветра. Законченные, заученные номера, когда я доводила их до автоматического совершенства.

Мое место.

Я понимаю, что больше нигде и никогда за всю жизнь не была так свободна и счастлива, как здесь. Раньше. Мое сокровенное место надежд, побед и, в конце концов, окончательного поражения.

Если мое сердце сейчас не выдержит, то будет даже неплохо, если мое тело останется посреди этой сцены. Стадиона без зрителей. Места, которое начинали строить, но бросили на последнем этапе. Это даже символично.

Хотя вру, один зритель у меня все же есть.

И был всегда.

Только он пришел смотреть не на мое выступление. Он рассматривает внимательно мою душу, что покрывается еще сотней трещин.

– Станцуешь для меня, Ива?

Молчи. Молчи. Молчи. Это уже чересчур. Даже для тебя.

– Как раньше.

Не говори такое. Умоляю. Мне уже очень больно.

– Ива, сделай это для меня. Здесь.

Умоляю... Вспомни хоть что-нибудь хорошее, только не мучай таким образом.

– Нет?

Он стоит перед сценой как будто реально пришел на просмотр.

Как будто всерьез допускает, что я смогу сделать подобное, когда мое состояние сейчас как никогда близко к обмороку.

Легким движением Алек запрыгивает ко мне на сцену, остановившись прямо передо мной. Он больше не улыбается – это хорошо, но взгляд его злой – это плохо. Хотя куда уже хуже? Даже если он продолжит приказывать – я не смогу, ничего не смогу. Легче убить меня, чем я сейчас стану как в прошлом разыгрывать танец.

– Тогда раздевайся.

Невыносимо. Вот оно – хуже.

Поверить не могу.

Нет, могу. Потому что это Алек Брайт.

Я отрицательно качаю головой, чувствуя, как по щеке все же скатилась одна слеза.

Но и она его не смущает – потому что он дергает меня за лямку платья, обнажая мое плечо. А потом за вторую, спуская ее вниз, от чего верх платья опадает вплоть до бюстгальтера.

И я в этот раз хочу сказать ему то самое слово. Я хочу, чтобы он остановился.

Господи, мне жизненно необходимо, чтоб этот человек сейчас даже не смел трогать меня. Плевать – слабость, не слабость, гордость, не гордость – но я не могу. Я на пределе физическом и моральном.

Вот только все слова застревают в моем горле.

И это не фигура речи.

Я хочу сказать, но из моего рта не вылетает ни звука. Ни единого. Я полностью обездвижена, мое тело испытывает самый настоящий стресс, а разум не хочет подчиняться.

И только глаза наблюдают каждое движение этого монстра.

И как в итоге падает к ногам мое платье. А потом там же оказывается и белый, кружевной бюстгальтер. И я даже не способна прикрыть свою обнаженную грудь, потому что мои руки висят как плети вдоль тела, пока меня раздевают чужие.

А потом и видимость замыливается – от скопления слез в глазах, все словно в мутной пелене.

Я не вижу четко Алека – только его силуэт, и, может быть, сейчас это даже хорошо для меня.

– У тебя красивое лицо, Ива. – Слышу будто вдалеке его голос. – И идеальное тело. Как минимум, ты можешь построить карьеру как дорогая шлюха или вэбкамщица, раз со спортом не срослось.

Он наклоняется к моим ногам и поднимает мою упавшую одежду.

Я ловлю сухими губами ту самую единственную слезу, что катилась по щеке, потому что ее быть не должно. Ни за что ее не должно быть.

С моим платьем и лифчиком в руках Алек еще раз оглядывает меня с ног до головы. И мне сейчас даже уже все равно, что я нахожусь перед ним в одних только тонких трусиках.

– Забудь, что я сказал. Это не про тебя история. Теперь тебе надо подумать, как ты доберешься в таком виде домой. А я уезжаю.

Что?

Какое-то время я размытым взглядом действительно вижу, как он уходит.

Вместе с моей одеждой.

Но продолжаю так же неподвижно стоять, словно памятник самой себе.

И только, когда слышу звук отъезжающей машины, я отмираю.

Я смахиваю с глаз слезы и практически голая, просто ложусь спиной на деревяное покрытие сцены, раскинув руки в стороны. И делаю глубокие, долгие вдохи.

Это точно больше не мое место силы.

Я снова могу дышать, но не хочу дышать. Голос возвращается ко мне, но я не хочу говорить. Я просто смотрю на огромное небо – голубое и холодное – такого же цвета мои глаза. Из которых текут молчаливые слезы.

Мне так радостно, что Алек ушел и все же не тронул меня. Забрал только одежду. И я действительно не знаю, как без нее доберусь до дома, чтобы еще раз не умереть от позора.

Но и как же мне злостно. Как горько, больно и злостно.

За это место. За себя. За свою беззащитность. За то, что монстр отлично знает меня, раз смог догадаться, что сильнее всего ранит меня.

И вспоминаю его сильный триггер.