Полное погружение [2]

Наше время

Ива

Меня ни за что нельзя назвать папиной дочкой. Потому что отец хотел вместо меня второго сына, и получив такую жесткую подставу от жизни в виде меня, просто с моего рождения утратил хоть какой-то интерес к своему ребенку.

Стать маминой дочкой я отказалась сама, потому что с каждым новым днем я испытывала к ней только презрительную жалость, которая хоть и не убила детскую любовь к ней, но точно не подталкивала к желанию сблизиться.

Большую лепту в мое воспитание, сам того не ведая, внес мой старший брат.

За шестнадцать лет, прожитых с ним под одной крышей, я замечательно впитала и взрастила в себе три важные мысли.

Плакать бесполезно.

Слезы – это не всегда контролируемый процесс, как и любая другая реакция на боль или стресс. Если ты не камень, конечно. Но смысла продлевать истерику никогда нет, они ровным счетом ни на что не влияют, поэтому чем быстрее ты возьмешь себя в руки, тем лучше.

Никому не верь.

Тебя может подставить или обидеть даже самый близкий человек, который, по сути, автоматически должен тебя любить. Бесполезно ждать иного отношения от остальных людей, они вообще не обязаны относиться к тебе даже приемлемо.

Молчи...

Если ты в состоянии признать, что противник сильнее тебя – не важно в какой категории – влияние, ум, хитрость, банальная физическая сила, то на хрен и не лезь на рожон. Не строй из себя героиню. Просто закрой рот, глаза, не дыши, не живи какое-то время, стань невидимкой для мира – так ты утратишь актуальность в глазах врага, не подпитывая его интерес, и беда сама собой пройдет.

Поэтому после ухода Алека, моя внутренняя истерика и паника привычно гасятся без особых усилий.

Нет, нет, нет. Мне не все равно, что произошло в этом доме с момента, как я в него вошла, просто я вполне способна, не тратя времени на сопли-слезы, поскорее покинуть его к чертовой матери. Это я и делаю, критически изгоняя любые мысли о произошедшем штампами «Потом, потом. Сейчас главное – безопасное место, и привести себя в порядок».

Благодаря своей выдержке, я появляюсь на улице с абсолютно непроницаемым лицом, словно беззаботная девица, выведшая себя на променад в один из жарких дней лета.

Первым делом замечаю на противоположной стороне улицы скромный магазин с одеждой, и чуть ли не со стоном мелкой радости, немедленно направляюсь к нему. К сожалению, это секонд-хенд с отвратительными товарами, грязным помещением и неприветливыми продавцами. Удача точно не на моей стороне, обычно моя брезгливость отводила меня стороной от подобных мест.

Но не сейчас уж точно.

Поэтому я хватаю с вешалки откровенно ужасный салатовый спортивный костюм на резинках для любой фигуры. И заставляю себя верить, что это нормально – несусь с ним в кабинку для переодевания, больше похожую на грязную маленькую каморку с пыльным зеркалом.

Не давая себе ни секунды чтобы выдохнуть, чтобы мысли не успели засесть в моей голове раньше времени, я дрожащими от отвращения руками через верх стягиваю с себя платье и кидаю его себе под ноги. Наступаю на него сверху, превращая из дорогой вещи в тряпку для мытья полов.

И только тогда делаю глубокий выдох.

Отвращение, которое я испытывала, пока дошла до сюда – для меня очень болезненно. Эти несколько минут, пока на мне была вещь, запачканная – меня сейчас стошнит – засыхающей спермой – это отдельный ад для, в принципе, брезгливого человека. Поэтому даже вырвиглазной расцветки спортивный костюм, когда я его надеваю – сейчас кажется минутным спасением.

Но посмотрев на себя в зеркало, мне снова хочется взвыть.

Размазанная красная помада на лице – и я так вышла в люди! – делает меня похожей сейчас на дешевую шлюшку, хорошенько отработавшую смену в каком-нибудь борделе.

И пока я влажной салфеткой стираю все следы со своего лица, борясь с подступающей тошнотой, именно такой себя и ощущаю.

Грязная.

Дешевая.

Шлюшка.

Которую не только грубо оттрахали, но и неплохо так унизили после. Ткнули всем, чем можно, где мое настоящее место.

И оно, судя по всему, правда моё.

Я бетонирую в голове любые фрагменты о недавнем произошедшем, но слишком хорошо помню руку ублюдка, в которую я вцеплялась зубами. Это должно было выглядеть злостью, но на самом деле являлось прикрытием того, что я в тот момент испытала острый, извращенный оргазм. Господи.

Я до отвращения жалкая.

Испорченная.

И можно было бы смириться с этим, оставить личным постыдным секретом, но я дала убедиться в этом и Алеку.

Дело не в том, что я кончила – надеюсь, он никогда не узнает об этом.

Я позволила всему произойти.

И мы оба это знаем.

Потому что будь на его месте другой, или не дай бог другие, без сомнений – я бы сейчас не стыдливо меняла одежду в ужасном секонде, а уже давала показания в ближайшем участке об изнасиловании. Черт, я бы свое платье со следами преступления всунула бы копам в руки, чтобы немедленно провели экспертизу, а не топтала его как символ своего падения в примерочной.

Алек дважды предлагал мне все остановить.

И мы оба знаем, что я действительно могла это сделать.

А еще оба знаем, что я этого не сделала.

– Почему? – Я задаю это вслух самой себе, своему отражению, искаженному грязным зеркалом. В голубых глазах слезы, которые не прольются. Я не нравлюсь себе – и дело не в ужасном костюме, который одет на мне сейчас. Просто у меня впервые нет ответа на простой и вполне логичный вопрос.

Паника снова нарастает.

Сглотнув, я заставляю себя пока не думать о личном позоре. Это, безусловно, далеко не последняя вещь, которую неплохо бы проработать с психоаналитиком, но на повестке дня у меня есть проблемы куда важнее, чем собственная распущенность и извращенные игры с психом.

Угрозы.

Обвинения.

И теперь я не настолько глупа, чтобы не принимать их всерьез. Друзья Брайта – отмороженные психи, как и он сам. Наверное, общее безумие и вседозволенность сплотило этих уродов, которые не в первый раз готовы издеваться над беззащитными людьми. Просто, потому что могут. Потому что хотят.

Проблема не в том, что они такие.

Проблема в том, что их агрессия направлена на меня. И на мою семью, в том числе.

И какими бы ни были мои отношения с семьей, я уж точно лучше встану на их сторону.

Прямо сейчас.

Как можно скорее.

Я должна предупредить близких, что стая отмороженных идиотов хочет добраться до моего брата. Каким бы сильным ни был Макс, но в одиночку он вряд ли справится с этими гиенами. Мы должны что-то придумать сообща, обезопасить себя. Иначе их желание сжечь мою голову может оказаться только начальной ступенькой.

Захватив волосы в пучок, я достаю из сумки маленький флакончик духов и пшикаю им на себя, чтобы сбить все запахи.

Расплатившись на кассе, быстро выхожу на улицу и через приложение заказываю такси до Даствуда.

Переживание о большей беде замещают до зубовной боли постыдный факт того, что я позволила сегодня Алеку трахнуть себя. Мне лучше посвятить себя защите семьи от всей компании, чем грызть себя за связь с самым безумным из них.

Им нужен мой брат.

Они очень злы.

Сама лично я не герой – третье учение от Макса – но отец точно защитит от них любимого сына. А если повезет, то защитит и меня, потому что, буду честна сама с собой, если эти ребята уже третий раз захотят меня уничтожить, то скорее всего, у них это получится окончательно.

Знала бы это раньше, может, выбрала бы какой-нибудь силовой спорт вместо гимнастики, чтобы суметь хоть как-то постоять за себя. Но опять же, я не уверена, что мне хоть что-то поможет, если я останусь даже один на один со шкафом по имени Кей Хирш.

Проезжая с молчаливым таксистом по району из детства, я с грустью наблюдаю за знакомыми мне особняками, где живут богатые мира сего.

Одно поместье, утопающее в розах, даже острым уколом отзывается в моем сердце. Там жил Дастин Лайал.

Так произошло, что наши с ним трагедии совпали в одно время. В его случае все закончилось намного хуже, чем со мной. И мне искренне его жаль. Хоть мы никогда не были друзьями, но, пожалуй, Дасти был единственным адекватным парнем из всей компании. И именно он оказался убит в ту страшную ночь.

Возможно, я слишком злая или предвзятая, но будь моя воля – лучше бы на его месте оказался гребаный Алек. По крайней мере, я бы оплакивала его с мыслью, что он больше заслуживает такой участи, чем этот невинный парнишка.

Когда машина останавливается возле моего дома, я уже чувствую себя не тем уверенным солдатом, готовым принести присягу своей семье.

Трехэтажный особняк из белого камня кажется мрачной крепостью, несмотря на свой цвет. Он не уютный. Холодный дом. За тяжелыми воротами и высоким забором, скрывающим настоящие реалии семьи Колди.

Стоя перед ним, я почему-то ощущаю себя невозможно маленькой. Беззубым ребенком.

Мне хочется пойти в обход, забраться через заднюю дверь, проникнуть тайно внутрь и спрятаться от всего мира в своей комнате. Возможно, там самое безопасное место на свете.

Мне отказали здесь в своей защите, не стоит забывать.

Нервно почесав щеку, я все же решаюсь и звоню в видеофон, который сканирует меня как незваную гостью. Ох, без этого я теперь даже не могу попасть внутрь, потому что мне не выдали обратно ключи.

Когда створки открываются, я чувствую себя еще неувереннее, но все же захожу внутрь.

Это все равно мой дом, я тут прожила шестнадцать лет из восемнадцати. И я пришла с предупреждением об опасности, как и полагается члену семьи в таких ситуациях.

Не успеваю я дойти до двери, как оттуда вылетает мама – легкая и воздушная как пташка в своем нежно-голубом платье. Длинные белые волосы распускаются эффектной волной за ее спиной.

От ее красоты щемит сердце, но я не могу оценить ее по достоинству. Никогда не могу. И глядя, как она ко мне подходит, больше чувствую неуместную неловкость за свой внешний вид.

Оттраханная, ненакрашенная, в нелепом дешевом костюме, уродующим любую фигуру, с пучком на голове.

– Моя малышка! – сжимает она меня в своих невесомых объятий, и я на автомате похлопываю по спине.

Мама точно не защитник.

Возможно, она и искренне рада моему присутствию, но ее голос в этом доме никогда не имел никакого веса. Даже Макс, будучи девятилетним пацаном, имел здесь намного больше привилегий.

Такова иерархия семьи Колди.

На первом месте отец. Рядом с ним любимый сын. За их спинами, в отдалении мать. А я... Была не особо важным элементом, словно деталькой от другого конструктора. Старалась никому не мешать, не попадаться на глаза лишний раз и искать свое место в спорте, чтобы хоть где-то стать заметной.

– Мне нужно поговорить с папой, – спешно говорю я, размыкая неловкие объятья.

– Карта, дом, все в порядке? – приходит мама к неверным выводам и рукой поправляет мне волосы, затыкая за ухо непослушную прядь.

– Да. – Быстро отвечаю я, чувствуя стыд.

Все-таки отец довольно щедрый человек и дает мне полную финансовую обеспеченность. Несмотря на то, что я подвела его.

Именно поэтому я не теряю надежды, что однажды он сможет принять меня и простить. Это так наивно, ведь будучи даже безгрешным ребенком, я не представляла для него интереса, но у меня какое-то патологическое желание доказать этому железному человеку, что я могу стать для него хоть немного важной и нужной.

Макс автоматически получил его уважение и внимание, просто потому что родился мужчиной.

Чтобы добиться подобного девушке... Глядя на маму и вспоминая семейные будни, я думаю, что это просто невозможно.

– Мне нужно предупредить Эдварда о твоем приходе, – суетливо говорит мама, а я сцепляю пальцы в замок.

– Предупредить? – переспрашиваю, хотя прекрасно расслышала фразу.

В ее глазах блестят слезы.

Мы обе понимаем, насколько это неправильно. Что о прибытии ребенка домой отца нужно предупреждать. И что меня, по факту, держат на пороге, не впуская внутрь, пока мы не получим на это одобрение.

В какой-то степени я в этом виновата.

Но не настолько – это совершенно точно. И все мы это знаем. Потому и слезы матери. Но что толку от них, если она смирилась с ролью местной суки без права голоса и не может самостоятельно впустить своего ребенка в дом.

– Что она здесь делает, Лиз? – раздается за нашими спинами до боли знакомый холодный голос отца, от чего я невольно вздрагиваю, но оборачиваюсь.

Он высится возле двери словно непоколебимая скала. Несмотря на возраст, седина не тронула ни один его черный, как смоль волос. А карие, как глубокая ночь, глаза не утратили свой надменный, величественный прищур.

Но смотрит он не на меня. На маму, что почти трясется от страха от одного его только присутствия и железных ноток в голосе.

Все не очень хорошо.

Поэтому я начинаю говорить самое важное, чтобы успеть заинтересовать его и дать понять, что я пришла с добром.

– Папа, я хочу помочь, – быстро говорю я, и тут же исправляюсь. – Хочу предупредить об опасности.

– Какой опасности? – Взгляды-молнии теперь летят в мою сторону.

– Я боюсь за брата. – Специально выделяю ключевое, зная, что это, наверное, единственный человек в мире, чья судьба небезразлична отцу. – Боюсь, что его ищут плохие люди и могут сделать что-нибудь с ним. Давайте сядем все вместе дома, и я расскажу подробно.

– Какие люди?

– Алек Брайт, – я чуть не давлюсь этим именем, и хочу продолжить перечислять остальных, но папа, сдвигая черные брови, делает резкий шаг в мою сторону, больше похожий на выпад.

– Брайт? – Он не кричит, но ощущение ярости в его голосе заставляет меня заткнуться. – Ты снова связалась с этим щенком? И после этого заявляешься сюда?

– Нет! – Открещиваюсь я с искренним ужасом от таких предположений, но отец и не думает меня слушать, словив триггер от одного только упоминания Алека.

– Этот ублюдок! – задыхается в своей злости папа, убивая меня взглядом. – Это ничтожество! Мало ему было крови нашей семьи! Теперь из-за него, из-за его шавок я два года не могу увидеть своего ребенка!

Это он про меня? Но отец же сам ни разу не приезжал ко мне за это время в мою школу! И даже сейчас, закончив ее, я всегда открыта ко встречам с семьей.

– Если с Максом что-нибудь случится... – Как я могла подумать, что он говорит обо мне? – Я уничтожу и тебя вместе с твоим гребаным парнем, Ива. Запомни это и передай ему – вы дышите, пока мой сын жив и на свободе. Поняла меня!?

Я хочу просто кричать в небо от такой несправедливости.

Я хочу громко рыдать, пока отец не поймет, что я не союзница Алека, я сама его жертва.

Я хочу валяться на этой зеленкой лужайке в такого же цвета спортивном костюме и биться в конвульсиях, потому что я сама боюсь этих уродов, и мне нужна защита. Но...

Плакать бесполезно.

– Макс не убивал Дастина Лайала? – Выстреливаю я коротким вопросом, глядя отцу прямо в глаза. На самом деле, я уверена, что нет, это не имеет смысла. Но я хочу просто услышать подтверждение.

– Да как ты смеешь?

С этими словами папа отрепетированным не раз жестом с силой бьет меня по лицу. Это действительно больно, что на секунду даже ослепляет меня, а дыхание сбивается с нормы.

Он никогда меня не бил.

Раньше для этой роли была только мать, меня просто предпочитали не замечать, а я и не отсвечивала. Даже когда я подвела семью, никто меня не ударил.

Ногтями я впиваюсь в мягкую ладонь, чтобы переключить боль с лица. Чтобы не разрыдаться. И это спасает меня.

Не дождавшись никакой реакции, как бывает в случаях с мамой, отец разворачивается со словами: «Пошла вон!», и заходит обратно в дом, оставляя за собой болезненную реальность.

Только тогда мама кидается меня утешать, хотя я даже не всхлипываю:

– Девочка моя... Да что это за такое?

Я равнодушно смотрю на нее, замечая на сгибе локтя огромный желтый синяк, показавшийся ненадолго из-под рукава.

– Мам, – зову я, не узнавая свой голос.

– Болит?

– Мам, – я отступаю назад и пытаюсь поймать ее взгляд. – Давай прямо сейчас уедем. Вдвоем.

– Куда? – не понимает она.

– Не важно. Снимем все деньги и уедем отсюда далеко-далеко. И никто нас никогда не найдет.

– Но...

– Мам! – не выдерживаю я. – Это ненормально. Твой синяк – тоже ненормально. Давай уедем вместе от них всех!

Потому что одной страшно, а двое – уже какая-никакая команда.

– Мне нужно посоветоваться с твоим отцом.

– Мама! – повышаю я голос, потому что нервы постепенно начинают сдавать. – Уехать от него! Мы справимся! Этот урод больше никогда не посмеет ударить тебя, не сможет. Мы все придумаем. Поддельные паспорта, если нужно. Снимем все наличные. Он не найдет тебя.

– Что? – Голубые глаза смотрят на меня с потрясением. – Нельзя даже так думать, Ива! Он твой отец и мой муж.

Вдавливаю ноготь еще глубже в податливую кожу, раздираю ее.

– Ты что, его любишь?

– Конечно, люблю!

Я сейчас ненавижу ее за этот ответ.

Возможно, у нас все семье больные, но сейчас я сама хочу ударить эту дуру.

Она его любит.

Так просто.

Я окидываю сухими глазами и маму, и дверь, за которой скрылся отец, и в целом этот негостеприимный дом.

И прощаюсь с этой картиной навсегда.

– Тогда счастья вам.