Полное погружение [2]

Два года назад

Ива

Целую неделю я изображаю из себя бездарного детектива, пытаясь уловить в наблюдении за Алеком Брайтом или любым из его друзей – что-то подозрительное. Мне хочется получить какое-то весомое подтверждение, что у них есть какой-то тупой сговор против меня. Какой-то грязный розыгрыш, в котором меня выставят в самом неблагопристойном свете.

Мне жутко от одной только мысли, если это правда, и это у них получится, потому что... Потому что никому не хочется, черт побери, стать жертвой полоумных парней. А для меня это особенно слишком нервозная ситуация – потому что меньше через полгода начнется отбор в олимпийскую сборную юниоров, и мне хочется, чтобы ничего не мешало этому. Никак. Пусть даже я знаю, что конкурс – это формальность, и я уже занесена в списки, но вдруг эти старшеклассники задумали что-то особенно плохое, и все пойдет к черту?

Я слишком паникую и драматизирую? Не то слово.

Кэти совсем не понимает меня, когда я делюсь с ней своими подозрениями. Она уверена, что я придумываю себе проблему на ровном месте. Записки никак не могут быть связаны с Алеком – он точно не похож на тех парней, что станут промышлять подобным, а скорее бы сказал прямо в лицо, если бы его, черт побери, действительно стало волновать, как я себя веду и с кем общаюсь.

В этом есть своя правда.

Алек Брайт избалован женским вниманием, вся школа полна слухов о том, с кем он был из девушек, когда и сколько. Ему нет никакого смысла продумывать хитроумные ходы, чтобы заманить одну из них в свои сети. Ему не нужно спорить и кому-то что-то доказывать, когда он и так самый популярный парень в школе.

И скорее я начинаю походить на одержимую, когда пялюсь на него из-под прикрытия в школьных коридорах, ожидая сама не зная чего. Потому что он такой же, как прежний – уверенный в себе, наглый, всегда в кругу людей, всегда на своей волне. И после инцидента с моей юбкой не вспоминает про меня.

– Ты на него запала, признайся, – шепчет мне на ухо Кэти, когда мы покидаем стены школы после очередных занятий. Проходя мимо школьных ворот, я осторожно наблюдаю за Алеком и Сином, которые курят в окружении старшеклассниц.

И не замечают меня, конечно же. По крайней мере, никакой реакции с их стороны нет. От чего я чувствую себя глупо из-за своих подозрений, словно пытаюсь выдумать то, чего не существует и стать главной героиней там, где мое место всего лишь быть фоном.

Я немедленно склоняю голову, чтобы не выглядеть полной дурой и ускоряю шаг.

Заметив это, Кэти нагло хихикает и повторяет:

– За-па-ла!

– Нет, просто...

– Даже не отрицай, – перебивает подруга. – Влюбиться в плохого парня в старшей школе – это обязательная программа для каждой уважающей себя девушки.

Я негромко хихикаю, чувствуя, как напряжение постепенно спадает с меня.

В чем-то Кэти права. В любых книжных романах меня всегда притягивают больше эти самые «плохие парни». Которые более наглые, чем все остальные. Знают, чего хотят. Не боятся бросить вызов обществу. А за свою любимую готовы сжечь всю планету. Поэтому «быть любимой» такого – это почетная роль, но есть нюанс. Все остальные претендующие на эту роль – становятся всегда расходным материалом. А если немного переместиться из книжек в реалии, то не всегда у таких личностей вообще есть эти самые избранные, и в расход идут вообще все девушки, не имея шансов покорить сердце, которое этого не хочет.

Об этом я напоминаю себе и на тренировке в студии после школы, когда сбиваюсь с нужного ритма и, не удерживаясь после прыжка, подворачиваю ногу. Ох, такие досадные и болючие ситуации за все мои годы случаются довольно часто, нет в мире ни одного спортсмена, который не пережил ни единой травмы. Но... Я так глупо не удерживаюсь. Просто позорно для человека, что метит в сборную.

И еще больше злюсь на себя, что это происходит из-за того, что я была слишком погружена в свои мысли, обдумывая слова Кэти о моей предполагаемой влюбленности. Нет, я точно не влюблена, тем более в Алека, и мне пора прекращать свое бездарное расследование, будто ему до меня есть дело. Иначе подруга будет иметь все аргументы смеяться надо мной, что я выдумываю какую-то историю в надежде уверовать, что я интересна этому идиоту.

А я точно не хочу быть ему интересна.

Подозрение, волнение, страх – вот что я теперь испытываю, видя Брайта. И среди этих чувств абсолютно нет воздушно-восторженного «боже мой, я сейчас расплавлюсь только от его присутствия». Даже близко нет.

Из-за ноющей ступни моя тренировка заканчивается раньше, чем обычно. Это вызывает досаду на себя – зря упущенное время. Написав матери, чтобы забрала меня домой как можно скорее, я принимаю душ и переодеваюсь.

Стоя перед зеркалом в легкомысленном светло-розовом платье с изображением цветов на подоле, я пристально рассматриваю свое отражение. Собираю волосы в привычный пучок, с которым ходила постоянно ходила раньше, и распускаю их обратно – белоснежная волна достигает уже линии талии. Поворачиваюсь боком, чтобы увидеть себя в ином ракурсе – тощая, как и год назад. Но все-таки изменения очевидны в облегающем платье. Это и упругая, благодаря тренировкам, задница, и аккуратная форма груди. Не третий размер, как например, у Сирены Лайал – рыжеволосой девушки из редколлегии Сент-Лайка, но где-то ближе к двоечке – точно есть.

Я честно пытаюсь оценивать себя объективно. Нахожу в себе недостатки – и излишнюю бледность кожи, и острые коленки. Но этого все равно недостаточно, чтобы не задаться вопросом – что со мной не так?

Почему на меня парни только смотрят, но никто из них не решается позвать на полноценное свидание?

Я могу сколько угодно уверять себя, что мне это и не нужно самой – у меня иные цели, мне не до мальчиков, и так было всегда. Это отчасти правда, но что-то изнутри гложет, давая чувствовать свою неполноценность и тотальную непривлекательность для противоположного пола, раз никто ни разу даже не пытался флиртовать со мной.

Год назад мне было плевать на это. Сейчас, на границе пятнадцатилетия и шестнадцатилетия, когда мои ровесницы вовсю вступают в эру первых и даже десятых отношений, мне все сложнее игнорировать факт, что я никому не привлекательна. Возможно, еще немного – и самоуспокоение по типу «что мне и самой ничего не нужно», начнет просто скрывать развивающийся комплекс неполноценности.

Да, я не стремлюсь завести отношения – это правда.

Но то, что никто не хочет завести их со мной – начинает задевать.

Есть в этом логика? Нет. Я похожа на собаку на сене – ни себе, ни людям. Но, видимо, разум и хладнокровие отходят на второй план, уступая место глупым гормонам взросления, когда начинаешь желать всяких глупостей.

Так и наступившие прошедшим летом первые месячные, пришедшие с небольшим опозданием, подло сделали меня из целеустремленной девочки в сомневающуюся девушку. В прошлом году я и представить бы не могла, что буду как сейчас, пялиться на себя в зеркало и оценивать свою симпатичность.

«Мне плевать на всех парней мира. Мне плевать на всех девчонок, которые нравятся этим парням, – провожу я аутотренинг в своей голове, отойдя от зеркала и садясь на низенькую скамейку в комнате для переодеваний. – В отличии от них я стану олимпийской звездой. У меня в будущем будет всемирная слава, а у них максимум только семья и дети».

Так я успокаиваю себя, пока на телефоне не появляется уведомление от матери, которая подъехала за мной.

Схватив с собой рюкзак с вещами, закидываю его на плечи и быстро выбираюсь из здания. Точнее, пытаюсь быстро. Но на деле – ступаю аккуратно, перенося нагрузку с ноющей ступни.

Белая «Хонда» мамы уже приветливо ждет меня на парковке. И я на секунду представляю, как после следующего моего дня рождения, я смогу стать сама автовладелицей, и обязательно стану. Не потому, что так хочу этого сама, но таким образом избавлю членов семьи от обязанности заезжать за мной.

Быстро забравшись в салон, я сразу говорю маме о причине раннего завершения тренировки.

– Ничего страшного, малыш, дома на всякий случай сразу вызовем врача осмотреть тебя, – отвечает она мягкой улыбкой, глядя на меня через переднее зеркало голубыми глазами.

К счастью или нет, но мы со старшим братом унаследовали ее внешние черты. Мама настоящая молодая красавица – огромные голубые глаза, тонкие черты лица и ладная фигура. Природа передала мне и ее абсолютно белоснежные волосы, а вот Макс родился брюнетом в отца – единственное различие между нами.

Будучи сиротой из низов, Лиз Уолш уже в моем возрасте покоряла сердца людей своей ангельской внешностью. Настолько, что даже была близка к заключению контракта с известной модельной студией после выигранного конкурса красоты в нашем штате.

И я уверена, мама бы и сейчас могла смело дефилировать по подиуму и срывать овации, но именно тогда в ее жизни появился мой отец – в два раза старше ее, богатый, самоуверенный карьерист Эдвард Колди. Поэтому вместо подиума и контракта мама довольно скоро получила кольцо на палец и кричащего младенца, которому дали имя Макс. А через четыре года родилась и я.

Это могла бы быть хорошая история любви моих родителей, но, к сожалению, я знаю закулисье этого спектакля, когда наша семья закрывается от всего мира за дверями и воротами. И сказка про Золушку и Принца оборачивается стеклянной драмой, подробности которой мы с мамой прячем потом за улыбками.

И нет, меня никто не принуждает заниматься художественной гимнастикой. Даже если я взбрыкну и брошу свои занятия, никому в голову не придет даже отчитывать меня за это. Я сама вгрызаюсь в свое будущее и готова на все, чтобы добиться своих целей, чтобы не повторить судьбу матери.

Насколько я сильно ее люблю, настолько и презираю. Грязно, молча, подло презираю за ее слабость и покорность. И то, как с каждым годом я становлюсь все более похожей на ту самую Лиз, все еще подростка, с диадемой на голове и титулом «Мисс», запечатленную на фотографиях – тем сильнее хочется находить с ней различия, а не сходства.

Поэтому я не улыбаюсь в ответ, только приподнимаю уголок губы и отворачиваюсь к окну.

Она ко мне искренне добра, но мне с ней неловко.

Даже когда мама пытается втереться ко мне в доверие и установить дружеские отношения, я не могу воспринимать это всерьез и делать шаг навстречу. У меня множество вопросов как у любой девочки-подростка – о жизни, о парнях, обо всем женском, но я никогда их не озвучу ей. Невозможно ждать важных ответов от человека, который годами утрачивал свой авторитет в твоих глазах.

Да и не только в моих.

Я помню все смешки отца и взрослеющего Макса в ее сторону. Плохо готовит. Не то говорит. Не так одета. Глупая. Бесполезная. Ничего не умеет. Только позорит. Тупая. Ничтожество. Пустое место. Всего лишь женщина.

Я помню все замахи отца на нее, и те, что должны были напугать, и те, что нанесли удары – по лицу, по руке, толчки в спину и в бок.

Но красноречивее всего для меня было ее молчание на это. Ее принятие жестокости и унижения как женщины – вначале от мужа, а потом и от сына.

Раньше я плакала и хотела защитить свою бедную маму. Но мама не хотела никогда защиты, она полностью приняла роль жертвы и каждый раз прощала, улыбалась, оправдывала, замазывала синяки и снова улыбалась. На мои слезы говорила лишь одну фразу, что, кажется, навсегда въелась в мой мозг:

– Мы, девочки, должны подчиняться своим мужчинам за то, что они выбрали нас. За то, что выбирают нас каждый день, потому что любят.

В тот же день отец избил ее за то, что она не проследила за его разряженным телефоном, и он пропустил звонок по работе. В тот же вечер, когда она наносила на лицо маску от отеков, отец при мне молча утащил ее в их спальню, откуда еще долго доносились ее стоны, смешанные с криками боли от прикосновений к израненному телу.

В те сутки я четко прочертила для себя линию равно между понятиями мужчина и страх.

Это не изменило, не сломало меня.

Потому что линия давно была прочерчена, но я исключила из этого уравнения лишнее здесь слово «любовь».

И заняла свою позицию.

Мама привозит меня домой от моей подружки Кэти, забрав меня в самое обидное время – мы как раз распаковали в ее комнате огромный кукольный дом. О, это было так волшебно!

Мы несколько часов трудились, собирая его по инструкции, этаж за этажом, комната за комнатой – невероятная конструкция, которая своим размером получилась выше нас, двух пятилеток.

На спор мы с подружкой выбирали, какие комнаты будут для ее кукол, а какие – для моих. Я выиграла своим гардеробную, куда принесу кучу одёжек, а Кэт – огромную кухню с множеством пластмассовых маленьких тарелочек, чайников и бытовой техники.

Сидя в машине, я уже предвкушала следующую встречу у подруги. Как соберу своих кукол, оставленных сегодня дома, а потом размещу их в этом прекрасном, сказочном домике.

И рассказывала об этом маме. В подробностях.

Она вникала, и с интересом выслушивала мои планы всю дорогу.

Мое настроение просто замечательное.

Уже зайдя в дом, мама приглашает меня покушать, и у меня начинается чуть ли не истерика. Ну какая еда? Я совершенно не голодна.

Мысленно я все еще нахожусь в гостях у подруги с ее новеньким подарком.

И пусть мы встретимся только завтра, я хочу немедленно перебрать всех своих любимых кукол – выбрать самых лучших, которым будет дозволено заселиться в будущем домике.

Да, я обязана сейчас же сделать этот важный выбор!

Хныча, я отказываюсь от еды. Папа на работе, поэтому мама отпускает меня, не заставляя ужинать. Когда его нет, дома появляется немножко больше счастья и свободы.

Напевая песню из популярного мультика, я на одной ноге весело скачу в свою комнату.

Она – единственная, расположенная на первом этаже, да еще и с видом на задний двор. Так получилось, что лучшие комнаты в нашей семье принадлежат папе и моему брату. Но я не жалею – мне нравится и вид деревьев за окном, да и к тому же комната очень большая и красивая. С розовыми обоями и потолком. А еще я могу клеить куда угодно вырезки из журналов с любимыми принцессами из «Диснея». А еще у меня есть своя гардеробная с кучей одежды – и когда Кэти приходит ко мне, мы под музыку устраиваем свои показы мод. Я прошу у мамы косметику и всякие женские штучки, чтобы мы могли изобразить из себя очередных Белль, Золушку, Аврору и других героинь мультфильмов. А под конец обычно приходит и сама мама с печеньем и молоком, фотографирует нас и объявляет победителя на лучший образ. Чаще всего победителем выходит дружба.

С улыбкой на лице, я залетаю в свою комнату и включаю свет.

У меня очень много дел.

Но только я открываю ослеплённые на секунду от вспышки яркого света глаза, как из меня невольно вырывается крик истинного ужаса.

Куклы!

Все мои куклы!

Точнее то, что от них осталось! Их тела прямо у моих босых ног, брошенные грудой. Заканчивающиеся на шеях, которые выглядят ужасным обрубком.

Подняв взгляд на полки, где обычно находились мои куклы, я на секунду прерываю свой визг. Все прошлые крики застревают в моем горле словно я проглотила большой апельсин.

Оторванные головы моих принцесс находятся там, где и должны быть. Но каждую из них пронизывают насквозь стальные спицы. Через пластмассовые глаза, щеки, затылки – проходят эти ужасные, острые палки, разрывая их насквозь.

От этой отвратительной картины меня начинает тошнить, но я на автомате подбегаю к ним, перепрыгивая через поверженные тела, чтобы...попытаться спасти? Не знаю.

Сжимая рукой голову самой любимой куклы с разорванным от спицы глазом, я все еще в молчаливом ужасе таращусь на нее.

А потом весь ужас снова вылетает из меня с протяжным криком и градом слез.

– Нет! Нет! Нет!

И все это гасится злым, язвительным смехом.

Я здесь не одна. Меня ждали.

Мой старший брат.

В серой длинной футболке и укороченных джинсах он сидит на моей кровати и готов умереть со смеху, глядя на мое отчаянье. И чем сильнее я кричу, тем ему веселее.

– Зачем ты это сделал? – кидаюсь я на него с кулаками.

Но ему уже девять лет – он намного выше, больше и сильнее меня, поэтому легко отталкивает меня от себя. И я позорно падаю на пятую точку рядом с телами своих кукол.

От неожиданной боли я даже прекращаю кричать, только ловлю ртом воздух и заливаюсь горькими слезами.

Макс, не переставая улыбаться, смотрит на меня. Только поправляет свои черные волосы, что упали ему на глаза.

– Какая ты жалкая. Маленькая тупая плакса!

Я хочу ударить его, сделать больно, но понимаю, что у меня нет на это сил. Я заведомо в проигрышной позиции. Поэтому продолжаю отчаянно рыдать, сжимая в руке бедную голову куклы.

– Жалкая плакса! – повторяет брат. – И куклы твои жалкие.

– Я все расскажу! – завываю я в ответ.

Но мама уже сама врывается с возгласом:

– Что случилось?

Ей не надо объяснять, она сама быстро оценивает обстановку, окидывая комнату взглядом.

– Ох, Ива, – кидается она меня обнимать и успокаивать.

– Это Макс сделал! – визжу я, уворачиваясь от ее рук. Мне не нужны сейчас объятия. Я хочу, чтобы Макса наказали.

– Зачем ты издеваешься над сестрой? – В голосе мамы появляется возмущение, и она подходит к моему брату.

«Ударь его!» – орет во мне внутреннее злобное желание и обида.

– Я просто играл с ее куклами, – беспечно отвечает тот, ни капли не испугавшись.

– Немедленно иди в свою комнату, Макс! Я придумаю тебе наказание!

«Надеюсь, что-нибудь очень-очень плохое!»

– Если ты меня накажешь, – тут же вскакивает он на ноги. И я вижу его глаза – такие же прозрачно голубые, как у нас с мамой, но какая-то бешеная ярость в них напоминает больше взгляд папы. – То я все расскажу отцу!

– Да как ты смеешь...

– Тогда он подарит мне пистолет, и я вас убью за это!

С этими словами Макс вылетает из моей комнаты, громко хлопая дверью, от чего мы с мамой невольно вздрагиваем.

«Иди за ним! – внутренне кричу я, впиваясь взглядом в ее побледневшее лицо. – Ты знаешь, что он заслужил наказание! Мама!»

– Ива. – Поправив халат, она присаживается рядом со мной на колени, и проводит рукой по моим волосам. Я замираю. – Я куплю тебе новых кукол.

Я впиваюсь пальцами в свои колени и закрываю глаза.

Новые куклы – это не важно. Вообще не важно. Я это понимаю, даже будучи пятилетней девочкой.

Я понимаю главное в этом моменте, пока мама растерянно пытается успокоить меня тем, что купит мне что-то новое взамен испорченному. Но даже не идет вслед за Максом. Никто его не накажет.

Мы проиграли в этой семье.