Полное погружение [2]

Настоящее время

Алек

За Ивой Колди много грехов.

И на нее до кучи подозрений.

И если говорить прямо – то она просто больная сука. Гребаная психически неуравновешенная сука, как и все отродье Колди.

Руками ее брата был убит мой лучший друг два года назад.

И надо еще выяснить, насколько она сопричастна к той истории, потому что если подумать логически – то эта потаскушка вполне могла заварить всю ту кашу, а ее ненормальный брат просто стал орудием в руках этой маленькой крысы.

Только за смерть Дастина я готов мстить всей этой семье, пока не убежусь, что они охрененно страдают, как расплачиваются за содеянное. Не я один. Мои друзья – друзья Дасти – не оставляют даже спустя два года эту историю.

Я отдам им Иву на растерзание, возможно.

Позже.

Первым буду я. Один.

И это справедливо – потому что именно мне она принесла больше всего ущерба, если подобное вообще можно назвать «ущерб».

Моя ошибка – я связался с больной сукой.

Мое исправление – эта сука будет рыдать в моих ногах и умолять о прощении и помиловании.

Всевышний, ты учил, что месть – это слабость, сильные – прощают. Я по-прежнему с тобой согласен.

И признаю, что слаб.

Сегодня я поиграл ее с мечтой. Но это мелочи. Сука сама себе отрезала путь к тому, к чему стремилась – я только с помощью друзей травлю ее надеждами, которые не сбудутся никогда.

Сейчас, пока Кей, Калеб и Син развлекаются с ней – я с улыбкой слушаю, когда Ива, наконец, начинает кричать.

Ей страшно – мне прекрасно.

Она думает, что попала в пугающую ситуацию – я наслаждаюсь тем, что это только прелюдия к ее новой действительности.

Абсолютно не рассчитываю на то, что в эти моменты она признается моим друзьям во всех грехах и выдаст местонахождение своего брата. К счастью или сожалению, она довольно хитра, раз сумела в свое время обвести вокруг своего пальца не одного человека. Я знаю, что она будет поначалу все отрицать. И даже своим внешним видом она может убедить почти кого угодно, что она вообще ангел во плоти.

Не меня.

Больше никогда.

Мы вытащим из нее всю правду насчет той ночи, когда был убит наш друг.

Но для меня та судная ночь началась, как оказалось, на несколько часов раньше.

Не со смерти друга.

И я хочу получить от Ивы еще отдельные ответы, которые она скажет наедине. Потому что это касается только нас двоих.

Какой бы она себя сверхумной не считала, но она ничем не отличается от всех остальных представительниц своего рода. Так наивно купилась на лживый сайт, созданный Калебом – просто смешно. Не удосужилась даже попросить телефон у так называемого «тренера», чтобы поговорить напрямую. Хотя это Иве ничего бы не дало, она бы по итогу связалась с девушкой Кея – Сиреной, которая навешала бы ей лапши на уши и наобещала золотые горы.

Но Си меня порой поражает своей ненужной гуманностью – даже свою хилую роль в справедливом наказании согласилась исполнить с трудом. Ей все время нужно напоминать, что, между прочим, убили ее брата-близнеца. И как бы я ни относился к Сирене хорошо, все ее вскукарекивания про «нельзя обижать девочек» – меня нехило триггерят.

Мне в целом абсолютно плевать на женский пол – это ложь, что я женоненавистник и сексист. По большему счету, мне просто девушки не были интересны в тот период, когда другие парни начинали дрочить на них. Мне была нужна только одна, поэтому я других не воспринимал никак.

И что я об этом думаю сейчас?

Лучше бы действительно был гребаным сексистом и женоненавистником сразу.

О, вот еще одна глупость сучки Колди, доказывающая об отсутствии у нее мозгов. Жрет специально задуманные ловушки только так. Вначале рискнула и сунулась в этот особняк, который на самом деле сдается в аренду долгие годы и все с меньшим успехом – никто не желает в нем ни селиться, ни приобретать.

Специально ее должен был встретить Кей – он не учился с нами в школе, и дурочка не знает его в лицо.

Попалась.

Теперь вот мчится на второй этаж.

Ко мне.

Мило.

Я специально оставил дверь в эту комнату приоткрытой – довольно подозрительно же это со стороны, не так ли?

А вот Ива Колди так не считает.

Я тебя жду.

Тушу сигарету прямо о подоконник – пыльный, и в трещинах, сплошная ветхость. Замечаю за окном своих друзей, направляющихся к своим тачкам – на сегодня их дело закончено. Только на сегодня.

И чувствую, как адреналин бешено вдаривает по моим венам, когда в эту комнату, которая, судя по всему, должна гостевой, на цыпочках заходит та, встречи с которой я ждал порой поминутно.

Плотные, почти черные портьеры крадут весь свет из окон, погружая помещение во мрак, что играет мне на руку – я не хочу дать обнаружить свое присутствие первые несколько секунд.

Но я сам довольно неплохо вижу ее.

Твою мать. Сука.

Я как инфантильная тупая девчонка закусываю губы, чтобы задержать свое дыхание, потому что чересчур взволнован – какой отстой. Кусать губы – тоже отстой, особенно, из-за матушки-природы, что подарила мне слегка удлиненные клыки, как у вампира-недомерка.

Но дело даже не в этом.

Длинноволосая блондинка Ива с распущенными волосами, одетая в белое платье – кажется единственным гребаным светлым пятном в этом мраке.

Это так...

Символично?

Мне даже приходится на секунду зажмурить с силой глаза, чтобы выгнать из себя этот морок из прошлого. Только это не помогает.

Открыв глаза, я вижу Иву, прильнувшую к двери – она стоит спиной ко мне и, судя по всему, пытается бесшумно прикрыть за собой дверь. Весь ее вид кричит о высшей степени напряженности.

Еще немного и она поймет, что закрывает дверь не в ту сторону. Все стало еще хуже. Для нее.

Ей для этого не нужно даже оборачиваться – в закрытой комнате без проветривания запах табака, что я выкурил, весьма внушителен. И даже по одному этому запаху Ива поймет, с кем она тут оказалась – ведь я всегда курю только одну марку сигарет. Она вспомнит, я в этом уверен.

И вспоминает.

– Нет.

Короткое отрицание. Осознание. Это происходит.

Руки застывают – еще секунда, и все произойдет.

Даже думая, что внизу ее до сих пор караулят мои друзья, она рванет навстречу им, только бы не оказаться в одной комнате со мной. Секунда ужасного понимания для нее, что здесь я.

Секунда не менее ужасного понимания для меня, что мой план идет к черту, когда она поворачивается ко мне, чтобы убедиться в своей страшной догадке.

Я честно собирался быть с ней грубым.

Я готовился к этому. Натаскивал себя на любую реакцию, чтобы преодолеть ее и сделать, как было задумано. Ива – сука. Ива – зло. Ива – предательница. Куча причин для того, чтобы не жалеть ее. Дикое желание проучить эту чертову дочь. Выбить из нее гребаный ответ, в конце концов.

Но я не видел ее два чертовски длинных, мучительных года.

Сейчас, даже в полумраке, я понимаю, чем еще она так сильно зацепила меня однажды – Ива все еще самая красивая девушка, которую я видел в своей жизни. Ее лицо, глаза, эти гребаные длинные волосы, охрененное тело, скрытое легким платьем. И красная помада на губах. Можно было надеяться, что в своей закрытой школе она подурнеет, наберет лишние сто фунтов, асексуально побреется налысо – но нет, я вижу прежнюю Иву, которую когда-то считал святыней, самой идеальной во всем.

И дело не только во внешности.

Я вижу в ней ту девушку, которую любил.

За которую был готов отдать все на свете. Вот она. Рядом. Сигаретный дым разбавляет цветочный запах ее духов.

Как же он мне знаком тоже.

Все такое в ней... родное?

Да, я хотел быть с ней грубым. Но не ожидал, что при первой встрече я столкнусь с флэшбэками, когда считал Иву абсолютно своей. И это меняет дело. Потому что я вообще не могу руководствоваться исключительно ясной головой. Во мне просыпаются инстинкты, связанные именно с ней, вызываемые только ей.

Хотел быть грубым.

Но стану жестоким.

Потому что Ива вся сплошная ложь и провокация. Она не свет во тьме, она блуждающий огонь, что заманивает на болота туристов, в которых они тонут. Даже хуже – она та, кто их топит.

Позже разговоры. Позже.

Сейчас тонуть будет она – я верну ей ее же ситуацию. Сделаю ее прошлый гребаный обман ужасной правдой в настоящем времени.

Сука такая, что натворила!

Ива, увидев меня, тут же пытается проскочить обратно за дверь, но это бесполезно. Она была гребаной гимнасткой, но не спринтером, поэтому я намного быстрее преодолеваю пространство между нами и с силой впечатываю ее в дверь.

Дура набирает в грудь побольше воздуха, чтобы закричать, но я тут же рукой закрываю ее рот. Хотя мог бы не делать этого – во всем особняке мы одни, может орать пока не охрипнет. С моей стороны – это просто жест, что сейчас она никто, ей бесполезно сопротивляться. Я сильнее и могу делать с ней все, что вздумается. Смирись.

Ива что-то вопит мне в ладонь и пытается руками оттолкнуть от себя.

И я даю ей эти несколько секунд тупой веры в свои силы, пока рассматриваю ее вблизи.

Ничего не изменилось в ней – абсолютно. Такой я видел ее в последний раз – когда ей было шестнадцать лет, Ива все та же. Огромные голубые глаза с угольно черными ресницами. Светлые, аккуратные брови. Прямой нос. Острые скулы. Даже рост не изменился – Ива, как и раньше, достает затылком максимум до моей грудной клетки.

Почему она не росла? Или даже так, почему она не подурнела?

Ладно, хватит – любоваться Ивой смысла уже нет.

Как и ей нет больше смысла изображать сопротивление, которое она никогда не выиграет.

Даже если ей однажды удалось меня обхитрить, то сейчас я знаю, на что способно это маленькое чудовище. А еще я просто физически сильнее, чем она – а на данном этапе, это преимущество.

Я убираю руку с ее рта и вместо этого буквально хватаю Иву за шею, чтобы подтолкнуть в нужном направлении подальше от двери.

Как ни странно, она не кричит. Пока что.

А я делаю вид, что мне совсем безразличен факт, что спустя годы, я снова могу коснуться ее. И злюсь, что мне нравится касаться ее. Это весьма подло, что так получается – я как гребаный маленький щенок испытываю сомнительное удовольствие от того, что трогаю вот именно эту девушку.

Но любую свою злость я автоматически направляю на нее.

За это отдельное спасибо пусть говорит умнику Кею Хиршу, благодаря которому я несколько лет спасался от перманентных панических атак, благодаря нерецептурному препарату «Оксикон». И благодаря же этому недомедику последние полгода сползал с них, потому что мне самому было необходимо способность долгое время находиться в ясном сознании.

А мое ясное сознание – это постоянная агрессия.

Человек, что ее вызывает – в моих руках.

Прикосновения к ней любого рода – своего рода ад и рай в одном флаконе. Поэтому я только сильнее бешусь с собственных реакций на них, потому что тело и разум слишком хорошо помнят все, а Ива в итоге должна остаться проклятьем и забвением для меня.

После того, что она мне сделала – особенно.

Твою мать, мне все еще как по открытой ране лезвием даже воспоминания о том, что она сделала. И о том, чего добивалась.

К чертям.

Собаке – собачья участь.

Я кидаю Иву на кровать – не знаю, кто ее пользовал раньше. Может, на ней однажды кто-то медленно помирал, может, здесь устраивала порно-сьемки какая-нибудь студия. И пока моя сука пытается изобразить бестолковое сопротивление, я видоизменяю план. Пристегиваю ее руки наручниками к плетеной железной спинке кровати.

Получай, тварь.

Не хотел подобное ассоциировать никак с постелью, но будем играть грязно.

С кайфом наблюдаю за выполненной работой – обездвиженная девушка, которая может только пихаться ногами. Но сев рядом, я одной рукой сдавливаю ее колени, чтобы дать ей ощутить абсолютную свою беспомощность.

Ива все еще молчит.

Принимает свое поражение.

Я наблюдаю за ее лицом, и с удовольствием замечаю выражение страха в ее глазах. Правильно, бойся. Теперь только от меня зависит ее местная тюрьма. Могу оставить ее в этом положении хоть на несколько суток, чтобы потом вернуться, когда она будет готова выложить все подчистую.

Моя рабыня – я почти что счастлив.

Я действительно счастлив, наблюдая за ее крахом и поражением.

– Ты просто конченный псих, Брайт, – цедит она сквозь стиснутые зубы и пытается спихнуть мои руки со своих колен.

«Нет» и «конченный псих» – оказывается, вот такими двумя фразами может встретить спустя два года девушка, которую ты когда-то боготворил. И еще назвать по фамилии, не по имени.

Ты просто конченная сука, Колди.

Я надавливаю ей сильнее на колено, до первой боли, от чего она начинает надрывно дышать, но не может ничего изменить.

Отвратительно-прекрасная картина.

Особенно ее руки в наручниках – просто самая филигранная композиция извращенного художника.

Я заостряю на них внимание, долго.

Чтобы прочувствовать первый вкус мести, самый долгожданный, когда ты до этого голодал как бешеное животное. И вспоминаю, что у Ивы как раз недавно был день рождения – к сожалению, моя память хранит эту дату до точности. Но на это есть свои веские причины, далекие от романтики.

Всевышний, ну разве это не знак? Может, ты сам меня благословляешь?

Шестнадцатилетие Ивы, наручники, ее побег.

Проходит два года – и мы немного меняемся ролями.

– Нравится? – Сухо спрашиваю я, не отрывая глаз от ее скованных рук.

– Ты чертов псих.

Может, да, может, нет. Но из нас двоих отклонения проявились больше у нее, поэтому я не собираюсь выслушивать от Ивы подобные фразы в свой адрес. Да и в подобные дискуссии вступать тоже.

– Хотела меня видеть в наручниках? – Задаю ей прямой вопрос. Не услышав быстрого ответа, я дотягиваюсь до ее лица и хватаю за подбородок, поворачивая к себе. Голубые глаза полыхают злостью – удивительно. Лицемерно. Из нас двоих в этой комнате только я имею право на это чувство. Сильнее делаю нажим пальцами, пытаясь игнорировать эрекцию, которая появляется ну просто не к месту. Просто какого черта? Мы не играем с этой сукой в любовные игры. – Хотела, чтобы я стал заключенным, отвечай?! – Рявкаю на нее. Потому что этот момент прошлого меня волнует едва ли не больше всего. И да, лучше орать на Иву, чем хотеть ее трахнуть.

Я жду ее мерзких, тупых оправданий.

Мой мозг должен получить хоть какой-то ответ. Потому что, когда я хотел понять, Ива Колди просто скрылась от меня в свою дебильную закрытую школу и не высовывалась оттуда долбаных два года.

На самом деле я реально готов сожрать любое нелепое оправдание ее жалкого поступка, вплоть до «бес попутал», потому что мне нужно закрыть этот чертов гештальт, связанный с ней. Это не освободит куколку от дальнейших расспросов про ее брата, но, как минимум, я для себя поставлю точку в отношении к ней.

Или многоточие.

Потому что черт знает, какой будет моя реакция от ее кривляний по этому вопросу. Пока что реакция одна – кайф. От того, что она получает сейчас то, чего желала мне.

Тупица.

– Ну?

Я не понимаю ее молчания. Не понимаю, какое право она имеет смотреть на меня с отвращением.

Дрянь.

Одним пальцем я растираю ее красную помаду вдоль скулы, превращая из нежного ангела в подобие шлюшки. И сам себя проклинаю за этот жест – смазанный алый штрих с губ Ивы на ее белой коже кажется почему-то не вульгарным, а в высшей степени сексуальным.

Не знаю, почему так выходит. Если я замечал когда-то подобное у других девушек, это выглядело всегда мерзко и дешево.

Не думай об этом. Просто не думай. Просто у кого-то давно не было секса.

Не думаю.

Не думаю.

Не думаю.

У меня вообще за двадцать лет полноценный секс был единожды. Я рассматриваю вариант стать монахом в прямом смысле и вернуться к вере.

Шучу.

Всевышний не примет меня к себе.

– Я очень жалею, что тебя тогда не посадили.

Что?

Я даже не понимаю сразу, что Ива имеет в виду, хотя она выразилась довольно ясно и просто. Но, черт побери...

Жалеет, что меня не посадили?

Меня?

Серьезно?

Все сливается в общую картину – размазанная красная помада, наручники, арест, моя рука на коленях этой суки, которая хотела, чтобы я сидел в тюрьме. Мое желание трахнуть ее. Злость, порок, искажение, провокация, ложь.

Я смотрю в холодные, голубые глаза и понимаю только одно.

И даже произношу это вслух:

– В таком случае, я просто обязан сделать то, за что меня чуть не посадили.