65
Натюрморт, запечатленный перед глазами, был собран из времени и мелочей. Деревянный стол, испещренный глубокими, словно шрамы, вкраплениями, был накрыт стеклом. Под ним, словно под музейным витражом, хранились расписания, розовый стикер и желтый с загадочным "15:45", засохший каштановый лист и разнородные, пожелтевшие вырезки из старинных газет. Кажется, они видели больше и жили дольше, чем я сама. Рядом — серая чашка с крепким кофе и белоснежная чашка чая, от которого Гарри категорически отказался, а я не смогла, поддавшись её убеждению, что он "очень вкусный".
И ведь правда, оказался отменно вкусным.
Женщина средних лет, чьи аккуратно собранные волнистые волосы обрамляли лицо, а идеально очерченные красные губы контрастировали с прозрачно-голубыми глазами, держала в руках комикс. Она обращалась с ним крайне бережно, с такой осторожностью, будто боялась, что от одного неосторожного движения с его обложки слетит краска. Всё это время Гарри ни разу не удостоил его взглядом.
— Знаете, — женщина опускает глаза, нервно потирая указательным пальцем о большой, — Вы правильно сделали, что пришли, — она стремительно улыбнулась, и я замечаю чуть выдающиеся вперед, острые клыки.
Гарри ответил лишь коротким, сухим кивком.
— Мне очень жаль, что мне не довелось познакомиться с его создательницей... Я... — но Гарри не дает ей договорить.
— Да, я настоящий счастливчик, — резко встает со стула, дёрнув меня за собой. — Уверен, вы найдёте ему место получше, чем какая-то тумбочка.
Она сдержанно усмехнулась, но тут же смолкла, уловив, что такая реакция принадлежит только ей одной.
— Вы ведь шутите? — спрашивает она, нахмурившись.
— Конечно шучу, я ведь в академии клоунов, — внезапно выпаливает Гарри, отчего женщина опешила и мгновенно выпрямила спину.
— Гарри! – шиплю я. Ты должен извиниться.
Он лишь метнул на меня короткий, грозный взгляд.
— Спасибо, — проговаривает он, напрягая скулы. — Всего Доброго.
Я лишь жалостно смотрю на женщину, одними губами прошептав "Извините". Она расслабленно опускает плечи и доброжелательно улыбается.
— В июле, пятнадцатого, будет выставка, приходите! — прокричала она нам вслед. Я кивнула, поблагодарила и попрощалась, но Гарри уже и след простыл. Он был у самого конца коридора, злобно смотревший на меня из-за того, что я всё ещё не рядом.
— Я всё понимаю, — догоняю его, почти срываясь на бег. — Но нужно же быть хотя бы немного повежливее. Эта женщина ничего плохого тебе не сделала.
— Что ты понимаешь? — он заметно ускорил шаг.
— Ты так долго хранил его не просто так, — стараюсь не отставать.
— Ну да, — небрежно пожимает плечами, — Я просто постоянно о нём забывал.
— Перестань это делать, — говорю твёрдо.
— Что именно? — резко бросает он, становясь прямо передо мной.
— Делать вид, что он ничего для тебя не значил. Что это всего лишь вещь, которую ты десять лет хранил просто так у себя. — Мне необходимо, чтобы он услышал.
— Это нормально. Она твоя первая любовь, и...
— Да что с тобой не так, Бруна?! — его голос сорвался, почти перейдя на крик, и несколько проходящих мимо студентов обернулись. — Не все так сверхчувствуют этот мир, как ты! Для некоторых, включая меня, смерть — это смерть. Она наступает рано или поздно. А вещи — это вещи, без сентиментов, души, воспоминаний и прочей херни!
— Но ты ведь пришёл за ним, — я выдерживаю его взгляд, его гнев, не отступая. Я проходила через это, мне помогли.
— Я тогда делал много нелогичных вещей, и большинство из них, не на трезвую голову.
— Это ведь не твой первый дом? Ты много раз переезжал?
— Далеко не первый! — он смотрит вызывающе. — Это имеет значение?
— Ты не забывал его при переездах.
— Как я мог забыть? Его место всегда было в прикроватной тумбочке.
Он встречает мой взгляд и тут же продолжает, словно оправдываясь перед самим собой:
— Ну так повелось. Куда в первый раз положил, там и остался.
— Ладно, — пожимаю плечами.
— Что "ладно"? Ты ведь осталась при своём мнении.
— Это нормально, Гарри, — говорю я и вижу, как он злится.
Его рот сжался в тонкую, злую линию, челюсть напряглась так, что на скулах заострились углы, а глаза, обычно яркие, сейчас потемнели, став почти болотными.
— Да что нормально?! Я не понимаю! — начинает ярко и резко жестикулировать. — Что ты от меня ожидаешь? Признания в том, что я хранил этот чёртов комикс, потому что это единственное напоминание о ней? Ты думаешь, мне нужны напоминания?!
Возле здания университета начинался довольно просторный парк. Он даже и не заметил, что мы не идём в сторону его машины.
— Что в этом плохого? — сажусь на край лавочки.
— Так мы, люди, переживаем потерю. Это не слабость...
— Ага, вот так, — он тяжело плюхается рядом со мной. — Все мы одинаковые. Я, ты и Джек-потрошитель. Все мы переживаем утрату одинаково, только вот некоторые из нас причастны к этой утрате. Вот несостыковочка, — он смотрит на меня, будто ожидает, что я немедленно изменю своё мнение из-за силы его аргументов. Но только вот он не знает, что когда-то эти контратаки лились из моих уст.
— Ты уходишь в крайности, есть люди с отклонениями, — спокойно произношу я. — Мы не одинаковы, просто очень похожи.
— Ты действительно думаешь, что я десять лет не мог отдать его, потому что это единственное, что у меня осталось от неё?
Его зелёные глаза, глубокие, как старые изумруды, впиваются в мои. В них нет ни гнева, ни вызова — только пронзительная, острая мольба о правде, которую он боится назвать сам.
Я ничего не отвечаю. Гарри знает ответ.
— Да, чёрт, ты права, — он закрывает лицо ладонями, растирая переносицу под ними. — То же самое с домом, это единственное, что осталось от них.
— Только вот с ним ничего делать не нужно. — Склоняю голову. — А комикс... я десять лет винил себя за то, что держу его у себя.
— Стало легче?
— Не знаю, — пожимает плечами. — Не успел понять. Ты меня сразу же заставила задуматься о другом.
— Извини. — Протягиваю руку и едва касаюсь его плеча. — Я тоже отрицала, пока мне не дали понять, что это нормально. И я позволила себе.
— Так вот оно что, — усмехается, его голова опущена. — А я-то думал, издеваешься.
Вокруг нас нарастает симфония парка. Далеко в кронах клёнов щебечут птицы, беззаботный, высокий звук, совершенно не сочетающийся с тяжестью его слов. Лёгкий ветерок шелестит листвой, и этот мягкий шум кажется голосом его мыслей, беспорядочным, но постепенно успокаивающимся.
— У мамы, — внезапно начинает он. — У неё был ужасно выглядящий плюшевый игрушка. Я даже не понял, что за зверь он был в начале своей жизни. Она хранила его. Подарок от её отца. Я даже боялся его в детстве...
— Да даже у моего бездушного отца было кольцо, оставшееся от кого-то. Я даже не помню от кого. Слишком дешёвое, чтобы проиграть, не то что жизнь своей семьи. Его он никогда не снимал.
— И почему я решил, что это ненормально? Да это же, бл*ть, элементарно, — он опрокидывается на спинку лавки, качая головой, будто не веря своей глупости.
Его глаза переходят ко мне. Он несколько секунд удерживает взгляд, и в нём вспыхивает что-то вроде облегчённого отчаяния. Резким, но бережным движением он притягивает меня ближе, заключая в объятие, и укладывает голову мне на плечо.
На улице ярко светит солнце, и поют птички, но лёгкий ветерок уже несёт влагу. Вдали, за силуэтами городских зданий, виднеется туча — тёмное, набухающее обещание скорого дождя. Небо начинает раздувать серыми облаками, и город словно надевает свой привычный, любимый костюм меланхолии. Но этот старый "костюм" уже износился: в нём виднеются дырки, через которые ещё на мгновение проглядывает яркий свет солнца, но не надолго. Город быстро их штопает, затягивая новыми, серыми облачными нитями.
***
Pov: Harry
— Нет, пока ничего, — спокойно отвечаю я, пока обладатель голоса за шесть тысяч километров отсюда буквально ёрзает на месте.
— Всё, что от вас требуется, это следить, чтобы он никуда не слинял. — Тон стал суше. — Но я предполагаю, что вы достаточно его напугали.
— Ну вот и всё, никаких проблем быть не должно. Я дам знать, когда он должен начать говорить.
Далее последовал вопрос, на который я бы очень хотел быть способным быстро ответить, но слова предательски не находились. Всё смешивалось в кашу, и мне вообще хотелось бросить трубку.
"Это время вообще настанет?"
Да, бл*ть, должно. Мы же так договаривались.
— Я плачу за каждый день работы на меня, — ровно произношу я. — Вам выгоднее, если это время не настанет никогда.
Слышу тяжёлый вздох, после которого короткое: "Будет сделано", и гудки оборванного звонка. Они не хотят быть замешаны с людьми, у которых есть медийность, это ясно. Но они знали, на что шли, — не смогли отказаться от ставки, которая намного выше средней.
Ублюдки должны понести наказание.
Таким образом я рискую потерять её. Она уйдёт, это точно. И из-за того, что это, бл*ть, лучший исход для неё, хочется опрокинуть стол, на котором покоятся мои ноги. И стол, и здание, и весь этот грёбаный мир.
— Америка? — коротко спрашивает блондин, скрестив руки на груди. Я лишь киваю, и он больше не задаёт вопросов. Эрлинг в курсе.
— Так, ладно, — он начинает измерять комнату шагами. — Вернёмся к нашим баранам.
— Я был спокоен, когда Малик явно готовил план нашего уничтожения. Это было ожидаемо, мы очень даже были готовы к этому, — он продолжает ходить по комнате, активно разводя руками. — Но сейчас всё слишком тихо. У нас нет никакой информации, зато есть Томлинсон. И от этого становится ещё, бл*ть, хуже.
— И что ты такой спокойный, Стайлс? А? — Он останавливается. — В прошлый раз они легко ворвались в твой дом.
— И чья же, бл*ть, вина это была? — Ручка с грохотом вылетает из моих рук, перекатываясь по столу характерным, назойливым звуком.
— Вот тут не надо, — Эрлинг предупреждающе поднимает палец. — Я действовал по протоколу. А ты — машина, это мы все знаем.
— Во-первых, сядь и перестань меня нервировать, — я потираю переносицу. Он маячит перед глазами, и у меня от этого уже разболелась голова.
— Так, а я не понял, — блондин разводит руками, вскидывая брови. — Чего ты такой спокойный? Будто тебя это вообще не волнует. Ты ведь первый попадёшь под удар.
— Да какой удар, Эстлунд? — Я говорю с нарочитой, едкой медлительностью, демонстрируя своё нарастающее раздражение. Мой тон становится низким, сухим, как осенний лист, готовый рассыпаться в пыль. Вся поза излучает усталость от его паники. — Почему вы все так любите преувеличивать? Ничего такого необычного не случилось. Всё как всегда, напряжение присутствует, но когда его не было...
— Нет, нет, ты не сравнивай, — он вскидывает палец вверх и качает головой. — В этот раз у нас засланный казачок, от которого мы не получили ни одной информации. Кто знает, что он там наговорил.
— Ничего он не рассказал, успокойся, — уверяю его. — Всё идёт по плану.
— Ты что, говорил с ним? И ничего не сказал мне?
Не говорил. И не уверен, что всё идёт по моему плану, но от такой тряски ничего не изменится. Остаётся лишь ждать и быть начеку. Но таким людям, как Эрлинг, такую информацию нужно давать другим образом, чтобы он не поднял здание в воздух из-за своих намотанных кругов, превращающихся в торнадо.
— Всё идёт по плану, слышишь? — смотрю на него, пытаясь понять, на сколько процентов он мне верит. — Но жизнь нас научила никогда не терять бдительность. Так жили, так и продолжим.
Верит, потому что выбора нет. Я не оставляю.
Эрлинг лишь поджимает губы, а потом резко плюхается в кресло. Я уверен, из-за его веса ножки проникли в пол. Всегда страдают кресла в моём кабинете.
— Ты ведь знаешь, Гарри, ты никогда меня не подводил, я всегда за тебя, — он тяжело выдыхает.
— Но это когда-то случится, и я, бл*ть, очень надеюсь, что не в этот раз. Я клянусь, так у меня очко никогда не поджималось.
На секунду воцаряется тишина, и вдруг мы оба взрываемся громким, хриплым смехом. Это смех напряжения, смех облегчения, смех над собственной драмой, который быстро очищает воздух.
— Расслабься, Эстлунд, — отсмеявшись, говорю я. — Не так страшен Малик, как его малюют.
— Всё, пошло всё нах*й, — резко переключается он, вытянув ноги. — Какие планы на вечер?
Перед глазами сразу же всплывает она. Я даже не успел подумать. Вот все мои планы. И от этого по телу проносится приятное ощущение. Не помню, чтобы мне когда-то было так приятно возвращаться домой.
— Есть какие-то предложения? — спрашиваю я, зная, что откажусь в любом случае.
— Мы с парнями собрались в "Hell", в эту ночь клуб только для нас, — начинает он, и я уже начинаю узнавать обычного Эрлинга. В его глазах зажигаются озорные, хищные искры, уголок рта приподнимается в довольной ухмылке — это взгляд человека, который готовит что-то очень весёлое и совершенно аморальное. — Я постою на фейс-контроле, обещаю выбирать самых достойных. Ты меня знаешь.
— Знаю, — усмехаюсь. — Ты берёшь количеством, не качеством.
— Ой, завали, — он отмахивается. — Найдёшь ты в этой толпе блондинку с голубыми глазами, обещаю.
Нет. То, что дома — привлекательнее. На очень много бесконечностей.
— Признателен за заботу, но сегодня без меня.
— Не понял, — его веселье гаснет. — Почему?
— Нет желания.
— Появится, я тебе гарантирую, — Эрлинг подаётся вперёд. — Я думаю, Бруна обрадуется, что тебя не будет. Позволь девочке расслабиться.
Его слова немного задели меня, я даже почувствовал это, пришлось выпрямить спину.
Не обрадуется, я точно знаю. Не зря прошлой ночью мне пришлось извиняться.
— Не обрадуется, — говорю уверенно.
— Ну ты, конечно, очень высокого о себе мнения, Барин, — он раскидывает руками.
— Серьёзно, — я жду, пока он успокоится и начнёт ждать продолжения. — Она... Она боится оставаться в моём доме одна. После того, как Томлинсон в него ворвался.
Вот так вот нагло вру я, потому что так легче. Ему в любом случае не понять.
— И не надо про охрану, Озборна и так далее, — предостерегаю. — Бруна всё знает, но продолжает бояться. Меня и так вчера не было, пусть этой ночью поспит нормально.
— Какое благородство, — он усмехается. — Возьми её с собой. А что? Пусть тоже повеселится.
— Эрлинг, отвали.
— Нет, правда, — он настаивает. — У неё же есть подруги, их тоже пригласим. И ты расслабишься, и ей весело.
Возможно, это была бы не самая худшая мысль, но откуда мне взять её подруг? Джонсон с Томлинсоном... да и с ней она не повеселится, слишком много им надо обсудить. Но вот Мира или Мерелин или как там её. Джуд о ней упоминал...
— Сомневаюсь, что она захочет, — пытаюсь отговориться. — У неё вечерние пары.
— Заставь, — выпаливает он.
— Заставить повеселиться? — Поднимаю бровь. — Ты себя слышишь?
— Завтра суббота, самое время отвлечься от вечерних пар, — он парирует.
— Иди давай, мне кажется, ты жаловался, что у тебя слишком много работы, — отшучиваюсь я.
— Всё, договорились, вечером в "Hell"!
— Эстлунд, я... — начинаю, но он перебивает:
— Да, да, всё как обычно. Вход бесплатный, напитки за мой счёт, а дресс-код — платье покороче. — Он направляется к двери. — А, ой, это для девочек, — и пропадает за дверью.
Возможно, это не самая плохая идея. Только нужно убедить Бруну, что она хочет повеселиться, а на месте и желание появится. Нужно поговорить с Джудом, чтобы позвал эту Миртл из университета.