66
Отчеты готовы. Все выверено, цифры сходятся, сроки соблюдены, идеальные стопки бумаг, которые я сам же превратил в хаос на столе. Здесь и стратегии поглощения, и те самые конфиденциальные сводки о движении активов. Они смотрят на меня печатными строчками, требуя одной лишь подписи, но рука застыла. Каждое движение кажется вязким, будто воздух в кабинете превратился в кисель.
Я что-то ищу в этих колонках цифр. Какую-то зацепку, неточность, оправдание? Но буквы расплываются. Это всё чертов разговор с Эрлингом. Он выбил почву у меня из-под ног, и теперь я не могу доверять даже собственным глазам. В груди неприятно давит — должно быть, просто кофеин или духота.
Он должен прийти. Если в ближайшие два дня дверь не откроется, значит, план с треском провалился и придется импровизировать на ходу. А это станет чертовски сложной задачей, если Томлинсон успел выложить всё Малику. Наши источники молчат. Почему, блядь, такая тишина?
Да не мог он.
Слишком высоки ставки, на кону всё. Томлинсон придет, я чувствую это кожей. Но легче не становится. Наоборот, внутри всё натягивается, как струна, готовая лопнуть. От этого визита зависит мой следующий шаг. Мой уход от Фрэнка. Хотя нет, уход — дело решенное, обратного пути нет. Тогда почему сердце так глухо бьет в ребра?
Перед глазами калейдоскопом несутся события последних дней: графики прибыли, таблицы рисков, чьи-то лица, бесконечные заключения аналитиков. И как, скажите на милость, принимать решения в таком бардаке?
Я с силой массирую переносицу, надеясь втереть ясность прямо в мозг. Бесполезно. Раздражение вспыхивает от любой мелочи: слишком яркий свет лампы, текстура бумаги под пальцами, само ощущение собственной кожи. Весь этот ебучий мир сегодня настроен против меня.
Особенно этот стук. Тихий, робкий, едва слышный. Этот звук вызывает почти физическую тошноту. Я искренне не завидую тому, кто стоит по ту сторону. Удача явно повернулась к нему спиной, раз он решил постучать именно сейчас. И именно так бесяче осторожно.
Ну давай, заходи. Посмотри, что тебе приготовила судьба.
— Да! — выпаливаю я. Громче, чем нужно. Меньше всего на свете я сейчас хочу кого-то видеть.
Дверь открывается. Появляется она.
В том самом белом платье. Руки за спиной, волосы растрепаны. Я лично наблюдал за тем, как она пыталась их усмирить утром, но ветер снова всё решил по-своему. Он будто читает мои мысли, подыгрывая мне. На лице Бруны улыбка, и в глазах та же светящаяся радость.
— Привет, — произносит она. Она действительно рада меня видеть.
А я? Мое раздражение, только что душившее меня, осыпается к ногам серой пылью. Клянусь, я почти физически почувствовал, как эта глыба сорвалась с плеч и разбилась. Дышать становится так легко, что хочется втянуть в легкие весь свежий воздух, который она принесла с собой. Но я знаю, мне всегда будет мало. В том, что касается её, я — сама алчность.
— Привет. — Ухмылка сама собой кривит губы. Плечи расслабляются, и даже жесткое кожаное кресло внезапно становится удобным.
— Джуд должен был зайти в бухгалтерию, и я... — Она делает глубокий вдох, ее грудь приподнимается. Тонкие пальцы нервно теребят ткань платья. — Я решила зайти к тебе.
Спасибо бухгалтерии. Спасибо Джуду. Спасибо светлой голове Бруны за это решение.
— Надеюсь, я не сильно помешала? — Она чуть морщит нос и кривовато, смущенно улыбается.
— Нет, совсем нет, — я отодвигаюсь от стола, подальше от постылых отчетов. — Не поверишь, но мне нужно было именно это.
— Что именно? — Она подходит ближе, но не садится. — Чтобы кто-то тебя отвлек?
Я невольно усмехаюсь. Я бы ни за что не улыбался так широко, окажись за дверью кто-то другой. Я бы вообще не улыбался.
— Чтобы ты меня отвлекла, — признаю я. Пусть знает.
— Правда? — Её улыбка становится шире, и я ощущаю это всем телом. В самом прямом смысле.
— Самая что ни на есть истина.
Бруна смеется и отходит к окну. Она думает, что я шучу, хотя в моих словах нет ни капли иронии.
— Красивый вид, — замечает она. Будто здесь, пока она в комнате, меня может интересовать что-то, кроме неё. Обычный серый Лондон за стеклом.
— И у меня тоже, — отзываюсь я.
Бруна поворачивается ко мне, нахмурив брови, но через секунду догадывается, о чем я. Глаза испуганно-смущенно опускаются вниз.
И это после яхты? После всех совместных ночей ? После всего, что было сегодня утром? Мне до безумия нравится видеть её такой. Нравится быть причиной этого смущения. Обожаю доводить её до того момента, когда она стонет моё имя. Одна мысль о ней, и в штанах становится тесно. Каждый раз как первый, и я сомневаюсь, что это мне когда-нибудь надоест. После близости чувства не остывают; мне не хочется уйти, не хочется оставить её одну или удалить её номер.
Я люблю возвращаться домой.
— Надеюсь, ты не слишком устала сегодня? — Я поднимаюсь и подхожу к ней вплотную. Хочется коснуться её.
— Не особо, — она поворачивается, и мои руки тут же ложатся на её талию. — А что?
— Хочу, чтобы ты пошла со мной в "Hell". — Я внимательно слежу за её реакцией, пытаясь разгадать ответ в глубине зрачков. Чтобы она не успела засомневаться, добавляю: — Этим вечером там будут все свои...
— С удовольствием, — перебивает она, прежде чем я успеваю выложить козыри. — Все эти тесты, этот день... Мне нужно развеяться перед последним экзаменом.
Такой легкости я не ожидал, и от этого её согласие еще слаще. Я бы в любом случае не оставил её одну сегодня. Так будет лучше для нас обоих: она отдохнет с новыми друзьями, я — со старыми.
— В этот раз дресс-код тот же? — Её руки ложатся мне на плечи. Она невинно смотрит на меня, пока я пытаюсь вспомнить, какую чушь наговорил ей в прошлый раз.
"— Надень то, что заставит Томлинсона пожалеть о том, что он не начал действовать раньше.
— У меня нет таких вещей.
— Тогда не надевай ничего".
— Нет, — я серьезно смотрю ей в глаза. — В этот раз дресс-код: "Сестры-служительницы Иисусa".
Она звонко смеется, запрокинув голову.
— Из крайности в крайность! Неужели не существует ничего среднего?
— При чем тут я? — я невинно пожимаю плечами. — Такие правила.
Если она наденет что-то подобное, ни о каком расслаблении не может быть и речи, даже в кругу своих. Меня будут бесить их похотливые взгляды, я не смогу отойти от неё ни на шаг, и вечер превратится в бесконечную охрану территории. А эта ночь должна быть совсем о другом.
— И что будет, если юбка окажется выше щиколоток? — Бруна прикусывает нижнюю губу и смотрит на меня из-под лобья, вызывающе и лукаво.
— Мы останемся дома, — отрезаю я.
Я начинаю теснить её к столу. Она отступает, и я уже кожей чувствую, как те самые важные отчеты полетят сейчас в разные стороны.
— Почему? Меня не пустят?
— Нет, дело не в этом.
Мы упираемся в край стола. Она оказывается зажата между деревом и моим телом.
— А в чем?
Я резким движением смахиваю бумаги. Листы веером разлетаются по кабинету, некоторые бесшумно оседают на пол. Плевать. Перепечатаю.
— В том, что я... — я подхватываю её за бедра и усаживаю на стол, втискиваясь между её коленей, — как человек, пригласивший тебя и несущий за тебя полную ответственность...
Мои ладони скользят по её бедрам, задирая подол белого платья всё выше и выше. Кожа под пальцами кажется обжигающей.
— Должен буду тебя наказать, — выдыхаю я ей в губы, а затем провожу языком по пульсирующей вене на шее. — И способы, сама понимаешь, будут совсем не библейские.
Бруна не отстраняется. Напротив, она прижимается ко мне всем телом, обвивая мой торс ногами и намертво замыкая этот замок.
— А что насчет репетиции? — шепчет она мне прямо в ухо, обжигая дыханием. — Мне ведь нужно знать, стоит ли оно того...
Её зубы осторожно прихватывают мочку моего уха, а затем она медленно ведет губами вниз, к шее, пробуя меня на вкус. И как, блядь, в ней это сочетается? Пару минут назад — смущенный взгляд и опущенные глаза. А теперь — вот это. Искушение в чистом виде.
Я смотрю на неё, как на восьмое чудо света. Мое личное, единственное чудо. Первое и последнее.
Терпение лопается с оглушительным треском. Я впиваюсь в её губы жадным поцелуем. Мои руки сминают тонкую ткань платья, находят её ягодицы, притягивая её к себе так сильно, чтобы между нами не осталось даже атома воздуха. Мир за пределами этого стола перестает существовать.
Грохот.
Дверь распахивается с такой силой, что ударяется о ограничитель. Звук рикошетит от стен, как пуля.
Мы отлетаем друг от друга в последнюю секунду. Бруна едва успевает соскочить со стола и одернуть платье, я, развернуться спиной к вошедшему, опираясь ладонями о край столешницы и пытаясь унять бешеное сердцебиение. Воздух в легких горит. Гнев на того, кто посмел войти без стука, закипает мгновенно, превращаясь в чистую, концентрированную ярость.
— Так, Гарри, насчет... — Эрлинг замирает на пороге. Его глаза округляются до размеров "Сферы" в Лас-Вегасе, а челюсть едва не бьется об пол.
Бруна, стоящая за моей спиной, лихорадочно поправляет платье и пытается усмирить растрепанные волосы.
— Когда же ты, блядь, научишься стучать? — Осевшая на пол пыль раздражения снова взметается вверх, готовая обрушиться на этого блондина ледяным ливнем.
— Я пойду, — внезапно говорит Бруна. Она пытается проскользнуть мимо, но я перехватываю её за руку. Никуда она не пойдет. Уйти здесь должен другой.
— Мне Джуд написал, он закончил, — она показывает мне экран телефона. Я лишь коротко киваю.
— Я приеду сегодня пораньше, — обещаю я. Бруна выдавливает улыбку и высвобождает руку.
— "Так, Гарри, насчет..." — передразнивает она Эрлинга, останавливаясь у самой двери. — Можешь продолжать.
И исчезает. Я невольно усмехаюсь. Если её это не смутило , то меня и подавно. Признаться, я ожидал, что она промчится мимо него пулей, пряча пылающее лицо.
Она не перестает меня удивлять.
— Не понял? — Эрлинг наконец обретает дар речи. На его лице расплывается ехидная ухмылка.
— А когда ты вообще что-то понимал? Например то, что в мой кабинет нельзя входить без стука? — Я возвращаюсь в кресло. — Давай, выкладывай, что хотел, и проваливай. У меня нет времени.
— Ты думаешь, я вспомню после увиденного? — Он яростно жестикулирует, упирая руки в бока.
— Значит, как обычно, ничего важного. — Я демонстративно возвращаюсь к документам, хотя буквы всё еще пляшут перед глазами.
— И что всё это значит? — Эрлинг игнорирует приказ и усаживается напротив, впиваясь в меня взглядом. — Как это вообще произошло? И почему я, — он с силой тычет пальцем себе в грудь, — я ничего не заметил?!
— С каких пор я обязан просвещать тебя по поводу своей личной жизни? — Я приподнимаю бровь.
— Да при чем тут ты! — Он взмахивает рукой. — Я должен был это считать. А я вообще не заметил перехода от "Бруны, которая тебя ненавидит" до "Бруны, которая сидит на твоем столе".
Зато я прочувствовал этот переход каждым чертовым атомом своего тела.
— Эрлинг, — я предупреждающе хмурюсь. Мне не нравится вектор этого разговора.
— И это ведь явно не потому, что в кабинете некуда присесть, — продолжает он, распаляясь.
— Тебе-то какое дело? — Раздражение начинает перерастать в глухую злость. — Да, признаю, я нарушил правило, которое сам же установил. Но давай будем честны: ты, блядь, и не собирался его соблюдать.
— Ой, да причем тут это? — он закатывает глаза. — Я знал, что ты сердцеед, но чтобы настолько... Это заслуживает уважения.
Никакой я не сердцеед. Это просто удачное для меня стечение обстоятельств. И какое, к черту, уважение? Разве его заслуживают через постель?
— Эрлинг, блядь, не е*и мне мозги.
— Такого я не ожидал, — он не сдерживает смеха, продолжая рассуждать вслух. — Тебя-то я понять могу. Но Бруна... Чем ты её взял? Как она вообще позволяет тебе касаться себя без содрогания?
Я и сам, если честно, не до конца это понимаю.
— Ты никогда не мешал личное с рабочим. Да и вообще, я думал, она не в твоем вкусе, — он качает головой, глядя куда-то в пространство.
Я буквально вижу, как в его голове крутятся шестеренки, перемалывая факты.
— Ты закончил свой психоанализ? Пришел к какому-то выводу? — я смотрю на него в упор. Пусть додумывает сам.
— О каких вкусах может идти речь, когда такая женщина ходит по твоему дому, — Эрлинг откидывается на спинку кресла и скрещивает руки. — К тому же, вся из себя недоступная...
Он медленно облизывает нижнюю губу, и в его взгляде на мгновение вспыхивает нечто такое, от чего у меня внутри всё встает дыбом. Он представил её. Прямо сейчас, в этом кабинете, он вообразил её на моем столе.
— Приди в себя! — рычу я. Подставка для ручек летит в него прежде, чем я успеваю осознать это. Канцелярия веером рассыпается по воздуху, Эрлинг едва успевает увернуться, испуганно вскинув руки.
— Да ладно, ладно! — вскрикивает он. — Все мы знаем, какой ты собственник, пока тебе не надоест.
— И вообще, ты должен меня благодарить за такой лакомый кусок запретного плода.
— М-м-м, — ядовито усмехаюсь я. — Тебя послушать, так весь мир создавался ради твоего удобства. Миллионы лет эволюции — и всё ради тебя одного.
— То есть ты хочешь сказать, что не заметил перемен в её поведении после моих рассказов?
— Я помню, как ты вывалил на неё все смерти в моей жизни, — отрезаю я. — Если ты надеешься, что она со мной из жалости...
— Нет-нет, — перебивает он. — То есть да, это сработало, но я про другое. Помнишь благотворительный вечер? Мы тогда подслушали ваш разговор с Томлинсоном.
Я замираю. Внутри всё холодеет.
— Ты серьезно?
— Да. Я хотел, чтобы она поверила тебе. Чтобы поняла: ты говоришь правду. Ей стало проще тебе доверять, а тебе проще с ней возиться. Хотя я не думал, что станет настолько проще.
На его лице расцветает ехидная ухмылка, которую он даже не пытается скрыть.
Так вот почему она перестала задавать вопросы.
В том разговоре не было ничего криминального, ничего, чего бы она не должна была знать... Но я всё ещё хочу перевернуть этот чертов стол. Должен ли я его благодарить? Или возненавидеть за то, что он влез в механизм, который я хотел настроить сам?
— Сейчас ты пообещаешь мне кое-что, — я говорю тихо, и это гораздо опаснее крика. — Потом ты выйдешь отсюда и постараешься не попадаться мне на глаза до конца дня. Ты больше никогда, слышишь? Никогда не будешь ничего ей говорить, показывать или доказывать за моей спиной.
— Да что я еще могу сделать? Она уже в твоей постели! — он смеется, поднимаясь. — А я и дальше буду делать твою жизнь легче. Это я обещаю.
— Проваливай.
— Не стоит благодарности, — он почти скрывается за дверью, но в последний момент приоткрывает её снова. — Кстати, с тебя должок. Следующую ассистентку выбираю я.
— Только попробуй... и твоим следующим ассистентом будет ассистент.
— То есть тебе можно, а мне...
— А ты свой лимит нарушений исчерпал на три поколения вперед!
Эрлинг раздраженно цокает языком и с грохотом захлопывает дверь.
В кабинете воцаряется тишина. А что, если бы не Эрлинг? Мне было бы спокойнее, если бы она оставалась в неведении, но смотрел бы я на неё так же? Желал бы я её так же сильно?
Да, возможно, я действительно должен быть ему благодарен. А Бруна... Бруна должна его ненавидеть. Всей душой. Потому что именно он помог ей поверить в самую опасную ложь на свете: что монстра оправдывают причины.