64
Опять, сука, всё не так. Всё же было нормально, так какого чёрта она устроила этот цирк? Не предупредил? Давно ли я предупреждал? Не ответил на звонок? А я что, знал, что она позвонит? Иначе бы держал телефон заряженным. Я бы даже от яблока его зарядил, если бы понадобилось.
И чего она добилась этой сценой? Я что, опять живу с мамой? Я и без того должен был выслушивать "отличные" идеи Фрэнка весь вечер. Он-то ладно, к нему привык, но его новые работнички, это какой-то вселенский ужас. Им нужно очнуться и проснуться в реальность, но вместо этого Фрэнк примкнул к ним. Старческий маразм, не иначе. Империя Фрэнка скоро рухнет, если он так продолжит, и я не могу этого позволить. Я уйду от него, только когда буду уверен, что он продержится без меня.
И не то чтобы я "поймал звезду", нет, просто он пытается использовать свои старые правила в новом мире. Он вообще не хочет понимать, что происходит сейчас. Фрэнк не пропадёт, нет, но я должен уйти красиво. Я здесь не только из-за него. Но и благодаря ему.
И вот как я должен был отреагировать, когда она обиделась на такую мелочь? На то, что было нормально ещё вчера? Как мне успеть за этими молниеносными изменениями?
И вообще, не похер ли мне, честно говоря? Мне что, не о чем переживать, нечем заняться?
Понервничает и пройдёт, может, сама поймёт, что неправа. Ну или останется при своём. Мне-то плевать.
Плевать на то, что Бруна меня ждала, не могла уснуть. Плевать на то, что так извелась. Плевать на то, что представляла меня мёртвым в каком-то переулке. Она что, думает, что меня действительно там оставят?
Настолько плевать, что ковёр летит в противоположную сторону благодаря моему пинку. Вот это вот знакомое чувство злости проникает в каждую клетку тела, скулы горят, и руки сжимаются в кулаки. Дверь в её комнату так и манит мой взгляд.
Мне нужно улалиться, пока злость окончательно не затуманила разум. Не хватало, чтобы она смотрела на меня смертельно напуганными глазами.
Хватит. Довольно. Дёргаю ручку двери своей комнаты.
Она, наверное, там... А что она делает? Плачет? Да нет, из-за чего? Обиделась, это понятно. Не уснёт, точно знаю. И вот опять всё из-за меня. Знаю, что мог бы ответить по-другому, но я был всё ещё раздражён. Не получается у меня так быстро переключаться. А тут ещё и эти её вопросы раздражали меня ещё больше.
И что, у неё нет права переживать? Это же нормально. Совершенно по-человечески. Тем более для Бруны. Она ведь всё чувствует в сто раз сильнее.
Придурок.
Сам виноват.
И что теперь?
Да пошло оно всё к чёрту. Я, блядь, сам не усну с ней такой, обиженной, за стеной. И вот это уже звоночек. Но о нём я подумаю потом.
Делаю глубокий вздох, прежде чем подойти к её комнате.
— Бруна, — дёргаю ручку двери. Закрыто. И правильно.
Зачем я сюда пришёл? Чтобы мы оба выспались?
— Бруна, открывай.
Не откроет. Это я должен заслужить. Как и всё, что с ней связано. Только она слишком низко себя оценивает, раз я хоть что-то заслужил.
— Ты же знаешь, у меня есть ключи, — говорю, скорее, для себя, чтобы убедиться, что я и правда буду этим заниматься.
Сажусь на пол, упершись спиной о дверь. Это будет не быстро.
— И я знаю.
— Но, блять, — вот это откровенно, — хочу, чтобы ты открыла мне сама.
А теперь настало время рефлексировать, может, и у меня откроются глаза. Там же должно было быть что-то большее.
— Я тебя чем-то обидел, — проигрываю в голове сцену, — Это очевидно. Но чем именно? Мне нужно как можно быстрее разобраться, потому что я чертовски устал и хочу спать.
Это так, для ускорения процесса. Сложно уснуть, когда нужно думать о том, что, блядь, опять не так.
— Я знаю, о чём ты думаешь, Бруна, — улыбаюсь про себя. Приятно осознавать, что я могу с уверенностью сказать, что она сейчас подумала.
Почему? Не знаю, но доволен собой больше, чем при покупке моей первой машины.
— Но мы уже говорили об этом. Я привык засыпать с тобой, и этой ночью...
Настоящую причину и я не знаю. Но вот он я, на полу у двери в её комнату.
— Я не собираюсь от этого отказываться.
Но эта причина мне нравится. Даже злость больше не находит места в моих клетках, все мысли — только о ней. Что подумает, как отреагирует, воспоминания о моментах, пережитых с ней.
— Я и раньше не говорил, куда ухожу, — пожимаю плечами, будто меня кто-то видит. — Ты мне никогда не писала, не звонила... Чем же этот раз отличается? Почему именно сегодня ты решила представить меня мёртвым?
Многое изменилось, знаю. Я — нет.
— Так, что было дальше... — напрягаю мозг, он любит стирать воспоминания. — Ох, чёрт! Я был слишком резок, я даже не понял, как это вышло.
Понял я всё. Просто не позволил себе остановиться.
— За это я искренне прошу прощения, — слова легко вылетают из уст. Я виноват, признаю. — Как я мог позволить себе такое с самой настоящей бабочкой? Её крылья не могут выдержать тяжести таких слов.
Иронизирую. Но в этом вся правда.
— Сегодня был не самый приятный вечер, — тон опять становится раздражённым. Вот эти воспоминания мой мозг никак не стирает. — Меня, во-первых, отвлекли от тебя, принудили приехать, заставили проторчать там целую вечность с самыми тупыми людьми. Я, должно быть, не успел переключиться.
Вот я бы себя оправдал. Первой причины достаточно.
— За что я тоже искренне извиняюсь.
Правда.
— Просто я...
А что я? Почему я так?
— Мне сложно привыкнуть к тому, что со мной живёт девушка. Столь ранимая, полная эмпатии, добрая...
Банально, но это так.
— Подожди, прежде чем начать о тебе говорить, мне нужно обмакнуть слова в радугу и стряхнуть пыль с крыльев бабочки.
Оставаться такой после пережитого — вот это заслуживает моего восхищения. Достаточно посмотреть на меня, чтобы восхищаться ею бесконечно.
В голове всплывают страницы, тексты, фразы. Хочется говорить ими, ибо мои слова слишком черствы и недостаточно опишут то, что я думаю. Этого таланта у меня нет.
— Ты вся — как та первая весна, которая ещё боится собственного дыхания.
Не помню автора этой фразы, слова сами льются.
— Только драгоценные вещи всегда уязвимы и хрупки. Уязвимость — свидетельство их драгоценности.
Моя любимая "Цитадель".
— Книга между книг, свёрнутый, запечатлённый свиток; В его строках и дум и слов избыток; В его листах безумен каждый стих.
Это всё мама и её любовь к русским поэтам. Я не любитель, но эти строки висели на книжном шкафу. Всё ещё висят.
— Но все мои рассуждения не стоят ни одного твоего чувства.
— После стольких лет жизни...
Какой? Даже самое трудное выживание является жизнью.
— Жизни в кромешной тьме, глаза не привыкли ко свету. Они рефлекторно закрываются.
Это я от себя. Искренне и без возможности опровержения.
***
Pov Bruna
Оковы под названием крепкие руки Гарри отпускают меня лишь к утру, когда через серые тучи прорывается первый солнечный свет. Поворачиваюсь к свету спиной, к нему, лицом.
Медленно открываю веки. Передо мной его рука, кожу которой покрывают серые чернила в виде розы. Крупный, графичный бутон с шипами на тонком стебле, уходящем под рукав майки. Пальцы сами тянутся к его коже, хочется прикоснуться, почувствовать не только глазами. Ногтем нежно провожу по чёрному контуру. Замечаю, как его кожа реагирует на моё прикосновение: ворсинки волос поднимаются, а на коже появляется морозная дрожь.
Слышу шевеление на его подушке, чувствую его взгляд на себе.
— Нравится? — сонно спрашивает Гарри, глядя на свою руку, будто давно её не видел.
— Красиво, — отвечаю. — Почему роза?
Он снова смотрит на неё, потом на меня и легко пожимает плечами.
— Тебе, наверное, много роз дарили, — Его глаза, ещё прикрытые тяжелой пеленой сна, щурятся в ленивой, тёплой ухмылке.
— Мгм, — соглашаюсь. — Но я всегда любила пионы. — Губы кривятся в ленивую улыбку.
Луч солнца находит свой путь от изголовья кровати прямо мне в глаз. Щурюсь, закрывая один.
— Это потому что ты держала это в секрете ото всех? — чувствую в его голосе усмешку.
— Неа, — кусаю ноготь, всё ещё щурясь из-за солнца. — Просто никто не спрашивал.
Проигрываю битву с надоедливым лучом и снова поворачиваюсь лицом к нему.
— Ну, знаешь, розы это бессмертная классика, — Он тянется, отчего татуировка напрягается. — Зачем заморачиваться.
Он немного хмурится и закрывает ладонью татуировку.
— Что ты делаешь?
— Не знаю, — он ухмыляется. — Мне внезапно стало стыдно.
Я заливаюсь тихим, утренним смехом, на который он отвечает тёплой, искренней улыбкой, не отводя от меня взгляда. Искры нежности, тепла и флирта танцуют между нами. Внезапно его выражение лица становится серьёзным, и в этот же миг лучик солнца пропадает, будто его кто-то выключил, оставляя за собой лишь серый, пасмурный свет утра.
— Как ты обычно проводишь этот день?
Только хочу открыть рот, чтобы спросить, о чём он, как осознание проходит вибрацией по всему телу. "Этот день"... Тень, которая следует за мной каждый день, и с его приближением она становится ярче и темнее. Будто гул или звон гонга, который усиливается с каждым часом. И ты встаёшь утром, и когда гонг звенит так, что все органы внутри трясутся, ты понимаешь, что он наступил. Тебе не нужны ни часы, ни календарь. И это не потому, что я не пережила, не прожила это. Это потому, что так случается, когда теряешь того, кого любишь. Ты не забываешь, ты просто боишься очередного дня, который удвоит тень. Хоть и без тени уже никуда, потому что это ты. Без неё уже никак, без неё жизни не бывает. Рано или поздно ты получаешь этот совсем нежданный, нежеланный дар. Это и есть последствия жизни.
— В мыслях, — отвечаю. — Они намного настойчивее, чем обычно.
— Ты поставил напоминание? — удивляюсь. — Ты вспомнил об этом раньше, чем это сделала я.
— Ева погибла в этот же день, десять лет назад, — подтверждает он.
— О Господи, — резко привстаю на локтях, не переставая смотреть на него. — Я и представить не могла.
— Я и сам, честно говоря, не сразу осознал, — он издаёт нервный смешок. — Я плохо помню тот день. Что-то во мне решило, что мне не надо это помнить. Даже как-то обидно, я сам себя считаю слабаком.
Я понимаю: он пытается разрядить обстановку, но его глаза выдают напряжение.
У меня всё с точностью наоборот. Я помню абсолютно всё.
— И каково это? Ничего не помнить? — Я спрашиваю аккуратно, из чистого интереса и сочувствия.
— Будто проснулся утром, — делает паузу. — и тебе плохо. Ты понимаешь, что это из-за сна, но вот что было в нём — не помнишь. Ты просто пытаешься вспомнить, будто это что-то изменит.
— Он хмурится. — Но это до того, как я увидел... — Он резко останавливается и ловит мой взгляд. —
Это неважно.
Понимаю.
— Как ты обычно проводишь этот день? — повторяю его вопрос.
— В этом нет никакой логики, я не верю ни в душу, ни в рай, ни в ад, ни во что-то между, — говорит он. — Но я хочу, чтобы на их могилах всегда были живые цветы.
— Это всё. Дальше день проходит как обычно, — Гарри пожимает плечами.
Логики и правда нет, но она здесь и не нужна.
— Гарри...
— М? — он непринуждённо берёт мою руку, играя пальцами с пробивающимися лучиками солнца.
— Можно мне пойти с тобой?
Вот что выдаёт моё внезапное желание быть рядом с ним в этот момент. Почему? Не знаю. Не слишком ли это эгоистично?
Его рука крепче сжимает мою. Он явно этого не ожидал. И я вот уже хочу забрать слова обратно, но он произносит короткое: "Конечно", подкрепив это улыбкой.
***
В моей руке белая ткань сетчатого платья, в его — корзина белых цветов.
Здесь и лилии, и розы, и ромашки.
Мы поехали сначала в цветочный магазин "Витрина Соцвестий". Корзина уже была готова, она отличалась ото всех букетов. За витриной стояла женщина, довольно пожилая, которая встретила его широкой улыбкой и вопросами о том, как он. Гарри отвечал тем же, они, должно быть, давно знакомы.
По пути он напевал какую-то незнакомую мне мелодию, ритмично постукивая пальцами по рулю. Мне, честно говоря, его поведение показалось странным. Он вёл себя как обычно, будто бы мы вовсе не на кладбище ехали.
Это совершенно не похоже на то, как чувствую себя я перед тем, как посетить могилу Винни.
Но ведь прошло десять лет, возможно, так было бы нормально. Может, я слишком редко посещала его могилу, поэтому для меня это... Для меня это было жутко. Я не хотела быть там, где он лежит, зарытый в гробу. Даже от одной мысли мне становится тяжело дышать. Мне не нужно было ходить туда, чтобы чувствовать его рядом. Он дома. Навсегда для меня.
В таком случае, сколько же раз он бывал здесь?
Кладбище будто дышит спокойствием и тишиной. Всё вокруг залито невероятным, сочным зелёным цветом, птички пели, небо ясное, и солнечный свет падает на светлые, ухоженные могилы. Впереди — церковь из белого, потемневшего камня с высокими стрельчатыми окнами. Как же это отличается от многолюдных, ярких и каменных кладбищ Бразилии! Здесь царит умиротворяющая, вековая тишина.
Гарри поворачивает у последней тропинки перед церковью. Заворачивает за угол и останавливается у одинокой могилы. Она стоит посредине, окружённая лишь зелёной травой и сиреневыми цветочками. Она здесь одна.
В память о
Евангелие Марии Флетчер
10.08.1995 – 14.06.2014
"Сильна, как смерть, любовь..." (Песнь Песней 8:6)
Любимая дочь и внучка теперь покоится в безопасности и мире
— Евангелие, — тихо читаю я. Никогда не встречала этого имени и не знала, что оно сокращается в "Ева".
— Её родители очень верующие люди, — объясняет он.
Я лишь понимающе киваю и делаю шаг назад, чтобы оставить место для корзины.
Гарри кладёт её у памятника, закрывая почти весь текст. Садится на корточки, и наступает тишина, ошеломляющая и полная. Нет ни птиц, ни ветра, никого и ничего. Стою сзади, боюсь пошевелиться. Я не вижу его лица, но то, как он пальцем вытирает засохшую каплю дождя с её имени, заставляет моё сердце дрогнуть.
В голове сразу же всплывают картины сцен, в которых я никогда не участвовала, но моё воображение прекрасно их воссоздаёт.
Мне так жаль...
Глаза перекрывает пелена слёз. Боже, как же стыдно. Я сюда не для этого пришла. Вообще не понимаю, почему я здесь. Сама напросилась же.
Быстро вытираю слёзы, тихо шмыгаю носом и начинаю быстро хлопать глазами, чтобы другие не поступили к глазам. Мне, правда, не нужно было сюда приходить, не знаю, почему я подумала, что тут нужна. Наверное, потому что мне всегда кто-то нужен в такие моменты. Необходимо скорее избавиться от привычки судить людей по себе.
Я успеваю убрать все следы "преступления", прежде чем он встаёт и поворачивается ко мне. И вот сейчас я, кажется, вижу в его взгляде то, чего ожидала с самого утра. Вот эту самую боль воспоминаний, отражающуюся ярким бликом в его глазах, морщиной на переносице и опущенными уголками губ.
Я ловлю это прежде, чем он вернёт своё обычное выражение обратно. И всё, что я хочу сделать, — это обнять его. И кажется, это мне нужно куда больше, чем ему.
Делаю шаг вперёд, уменьшая между нами расстояние, и обнимаю его, уткнувшись в изгиб шеи, крепко вцепив пальцы в ткань его майки. Вдыхаю запах парфюма, так сильно полюбившегося мной. И он обнимает... Крепче, чем когда-либо.
И птицы снова запели, и ветер зашептал. Лучи снова горячо пронзают кожу на плечах. Он заставляет меня чувствовать всё в тысячу раз сильнее.
Слышу, как его сердцебиение, такое быстрое секунду назад, постепенно выравнивается. Его объятия — это одновременно и крепость, и убежище. Мы стоим так, посреди могил, освещённые солнцем, и я чувствую, как сквозь наши тела течёт тепло, утешая и исцеляя.
Его рука резко опускается ниже, придерживая низ платья.
— Кажется, ветер хочет тебя раздеть, — он прижимается ближе. — И я прекрасно его понимаю, — шепчет мне на ухо.
— Гарри! — восклицаю я, легонько толкая его в грудь. — В таком-то месте.
— Да, ветер, в таком-то месте, — раскидывает он руками, обращаясь к небу и ветру.
Я лишь смеюсь, качая головой.
— Здесь нас никто не услышит, даже если очень сильно захотеть, — в его голосе читается некая досада.
— А сейчас мы пойдём поесть, а потом ты пойдёшь со мной, и я сделаю то, что должен был сделать давным-давно.
***
— Ты так и не сказал, что должен был сделать давным-давно? — Я вытираю рот салфеткой после того, как съела очень вкусный обед. — Мы идём сводить твою русалку?
— Что? — Он сводит брови на переносице. — Как ты вообще можешь такое говорить в её присутствии? — Гарри закрывает ладонью ту самую татуировку.
— А как же женская солидарность? "Девушки больше не поддерживают девушек"?
— Это к ней не относится, она наполовину рыба.
— На меньшую половину.
— Пусть меня осудят. Я готова, — заявляю я. — Но для начала ей нужно натянуть хвост повыше.
Гарри запрокидывает голову и хохочет, прикрывая глаза, — настоящий, раскатистый смех, от которого мне становится так легко.
— Это моя любимая татуировка теперь, — говорит он, приходя в себя. — Из всех только она вызывает у тебя эмоции. А это многого стоит.
Его бронзовая кожа, под которой перекатываются мускулы, выглядывающие из-под майки, кажется ещё темнее. Ухмылка создаёт ямочку на щеке, а пронзительные, потемневшие глаза гипнотизируют. Кольца на длинных пальцах блестят в свете. В нём всё — сила, опасность и дикое, пьянящее желание.
— Это не так, — я хихикаю в ответ. Он очень сильно ошибается. — Есть мои любимые, которые вызывают совершенно другие чувства. — Я наклоняю голову, растягивая слова, и смотрю на него, дразня.
— Так, — растягивает гласную. — Тут поподробней.
Он сдвигает тарелку, кладёт локти на стол, подпирая подбородок костяшками, и устремляет на меня свой взгляд, ухмыляясь. Приглашает играть.
— Нуу, — прикусываю губу и смотрю на него снизу вверх. — Боюсь, я не могу тебе сказать.
— Почему? — Он принимает игру с хищной уверенностью.
— Она держит в себе слишком большую силу, — прикусываю ноготь, не теряя зрительного контакта. — Есть одна особенная, которая способна одним лишь выглядыванием из-под майки... — я вздыхаю полной грудью, притворяюсь, что хочу что-то сказать, но в последний момент передумываю. — Это неважно.
— Бруна, — процеживает сквозь зубы. Его рука хватает мою, которая уже принялась за десерт. — Я заставлю тебя продолжить любым способом.
— Ты можешь использовать это против меня, — невинно хлопаю глазами, облизывая ложку с мороженым.
— Я обязательно использую это против тебя, — его глаза темнеют, а скулы напрягаются. — И тебе это понравится, — он усмехается.
Гарри упирается об спинку дивана, раскинув ноги. Майка немного задралась, и я вижу веточки, выглядывающие из-за боксеров. Это просто контур веток, но моё воображение дорисовывает под ними всё, что должно быть скрыто. Дыхание перехватывает.
Пальцем провожу по краю его джинсов, легонько касаясь кожи. Чувствую, как его тело реагирует на меня, и от этого внизу живота всё сворачивается в тугой комок. Сердце начинает биться быстрей.
— Вот они, — провожу ногтем по вбитым в кожу чернилам. Приближаюсь к его уху, чтобы следующую фразу прошептать: — Способны одним лишь выглядыванием из-под майки заставить меня безумно тебя захотеть.
Он на несколько секунд устремляет свой взгляд вперёд, стиснув зубы. Потом его глаза встречаются с моими. Такие тёмные, но я точно знаю, что за ними стоит. Ему придётся как-то с этим справиться, потому что мы в ресторане. Я уже и сама жалею, что это начала, ведь и мне с этим нужно справиться.
Хочу вернуться на своё место, но его пальцы вцепились в кожу на моём бедре.
Pov Harry
— Ты правда думаешь, что можешь просто продолжить есть свой десерт?
Бруна пожимает плечами и невинно улыбается. И вот он — спусковой крючок. Мне одновременно нравится и не нравится, что она способна изменить мой настрой на сто восемьдесят градусов буквально по одному щелчку. Каждый раз по-разному: иногда взглядом, другой раз прикусанной губой, словами, незамысловатыми действиями. И каждый раз моё желание не теряет интенсивности. Мне всё мало. Это было огромной ошибкой, что она подпустила меня так близко, но для меня это — благословение. Благословение и наказание, завёрнутые в одном человеке.
Бросаю взгляд по залу. Людей достаточно мало, что меня несомненно радует. Мне-то плевать, а Бруне — нет. А вот это уже важно.
— Пошли, — вцепляюсь пальцами в её запястье и тяну на себя. Она немного теряет равновесие, но я удерживаю её за талию. Кажется, я слишком крепко в неё вцепился. Чёрт возьми, мне сложно держать себя в руках рядом с ней. Это очень плохо, но налитая кровь в одном месте затуманивает мой разум. Я признаю свою бессильность противостоять ей. И честно говоря, мне так похер.
— Куда? — Она хлопает глазками, немного нахмурив брови. Она, правда, не понимает или притворяется? К чёрту, мне так даже больше нравится.
— Рассмотришь из поближе, — шепчу на ухо, всё ещё придерживая её близко к себе.
Смотрит на меня. Её тёмные, манящие глаза... Они одновременно такие, что хочется немедленно подчиниться, и такие, что хочется, чтобы они всегда улыбались.
Губы дрогнули, прикусила нижнюю, чтобы сдержать улыбку. А я не буду сдерживаться. Целую её губы, заимствуя её персиковый, сладкий блеск для губ.
Веду её в сторону красной двери и буквально молюсь всем существующим богам мира, Вселенной и всему, во что верят люди, — может, хоть раз попаду, чтобы там не было занято.
И спасибо Будде, Зевсу, Замолксису или кто там меня услышал, — дверь открыта и сильно пахнет лимонным моющим средством. Все звёзды сошлись, или моё желание настолько сильное.
— Что ты... — реагирует она на звук защёлки.
Но я не даю ей договорить, впиваюсь в её губы, прижимая к двери. Поцелуй — голодный, требующий, как будто мы не виделись тысячу лет. Она стонет, пальцы вцепляются в мои волосы, тянут, и от этого притока боли и удовольствия я почти теряю голову. От неё пахнет ягодами и чем-то своим, невыносимо манящим.
Руки вырываются из цепей сдерживания и начинают блуждать по её бёдрам, поднимаясь всё выше и выше, я сжимаю её податливые ягодицы, притягивая к себе, и беру её на руки, начиная целовать шею.
Кладу её на столешницу возле раковины, вставая между её ног.
Коленом задирает мою майку, её взгляд останавливается на уровне тазовых костей. Неосознанно кусает губы, тяжело вздохнув.
Вот она.
Ухмыляюсь и даю понять ей, что я всё понял. Бруна улыбается, опрокинув голову назад.
— Упс, — садится ровно, становясь ближе ко мне. — Теперь ты всё знаешь, — горячие губы оставляют мокрую дорожку поцелуев на шее, поднимаясь к уху. Кусает мочку и бёдрами сжимает талию.
Чувствую себя девственником. Будто никогда раньше не имел девушку.
— Я не против, если ты будешь использовать это против меня, — отпрянывает от меня, тяжело дышит.
— Моя девочка, — её слова наполняют меня всем желанием этого мира, и всё, чего я хочу, — она. Под собой, на себе, как угодно, лишь бы с ней.
Поднимаю низ платья, открывая для себя великолепный вид на её белое нижнее бельё. Две родинки над тканью. Мои любимые. Ещё одна над пупком. Тоже любимая. И на боку. Всё, что делает её ею, — моё любимое.
Целую её живот. Руки впиваются в бёдра. Опускаюсь ниже, целую через ткань трусиков, чувствую, как она напрягается. Не стоит ждать. Целую в губы, нежно, и снимаю с неё бельё. Она расслабляется, выдыхая.
Целую внутреннюю часть бедра, перехожу выше, провожу языком, слышу заглушённый стон. Продолжаю, хочу словить все стоны, которые она пытается сдержать. Такое ощущение, что змейка на ширинке распахнётся из-за моего возбуждения.
Я углубляю ласки, находя ритм и места, которые заставляют её выгибаться. Слышу её сдавленные, гортанные стоны. Бруна закатывает глаза, её губы — искусанные, красные, приоткрыты. Её руки в моих волосах, прижимают меня ближе, требуют большего.
Вытираю рот двумя пальцами, не сдерживая ухмылку. Смотрит на меня, не понимая, почему остановился, но я хочу, чтобы со мной ей было лучше всего. Чтобы она испытала то, что не испытывала никогда раньше. И для этого мне нужно немного её помучать.
Достаю из кармана блестящий пакетик и зубами рву, доставая презерватив. Она следит за мной из-под ресниц, тяжело дыша, и каждый раз, когда мне кажется, что больше некуда, возбуждение растёт.
— Готова? — убеждаюсь я, хотя знаю давно, что да.
Медленно вхожу в неё, целуя, ловя в себя её стоны, и я готов ими питаться вечно.
— Гарри, — через выдох шепчет она, — Не сдерживай себя.
Останавливаюсь на секунду, вижу уверенность в её глазах, и мне больше ничего не нужно. Толчки становятся грубее, её стоны громче.
— Тсс, — закрываю рот ладонью. — Ты же не хочешь, чтобы нас услышали.
Её тело — мокрое, горячее, податливое. Она обхватывает ногами мою талию, и каждый толчок заставляет её стонать в мою ладонь. Она — чистый, нефильтрованный огонь.
Спускаю её со столешницы и поворачиваю к себе спиной. Вхожу сзади, смотря на неё в зеркало. Мне сложно сдержаться, но он не хочет думать о мерзких вещах, потому что это невозможно, когда он видит её такую в зеркале.
Отпечаток её руки остаётся на зеркале. Глаза закрываются. Мы взрываемся вместе — она, кричащая моё имя в ладонь, я, издающий животный рык ей в шею. Её тело сотрясается в судорогах, и мой мир тоже рушится и собирается заново.