63
— Куда ты пошла? — раздражённый голос следует за мной.
— Спать, — останавливаюсь на секунду, не оборачиваясь. — Утро на дворе.
— Лучше бы ты раньше это сделала, — выплёвывает он.
И всё во мне, что отчаянно пыталось успокоиться, замирает. Потому что каждое его слово — топливо.
— Извини, — ставлю вторую ногу на ступеньку и поворачиваюсь к нему лицом. — Я даже не пыталась. Потому что все мои мысли были заняты человеком, который сказал, что проведёт день со мной, но внезапно исчез. На восемь часов. Без единого ответа, ни на сообщения, ни на звонки.
Я говорю это, изо всех сил стараясь держать голос ровным. Я вцепляюсь в перила, будто только они могут удержать меня от того, чтобы не дрогнуть, не сорваться, не сказать лишнего. Воздух густеет, будто в нём растворилось всё, что я не успела сказать.
— Но я бы и не смогла уснуть, зная, что где-то на мокрых улицах Лондона может лежать избитый, мёртвый ты.
— Чего?.. Блядь, — непонимание проступает на его лице: брови хмурятся, губы дёргаются, как будто он пытается осознать смысл сказанного. — Почему ты вообще об этом думала?
— Потому что перед глазами всё ещё лицо избитого Луи. Потому что я знаю, как решаются дела в вашем мире. Потому что ты его часть.
— И что в этом плохого? Тебе же лучше, — бросает он с каким-то искренним недоумением.
— Ты серьёзно это говоришь?
— Конечно.
Он не видит никакой проблемы. Ни в своих словах, ни в том, что было между нами. Для него всё просто. Он и правда считает, что ничего не изменилось. А я... я позволила себе жить настоящим, вычеркнув даже мысль о будущем. Только вот настоящего нет. И не было.
— Какой же ты... — начинаю твёрдо, но внезапно всё нахлынивает. Перед глазами пелена слёз, и последнее слово вырывается сквозь дрожащий подбородок: — Дурак.
— Да что я не так сказал?
Не отвечаю. Бегу вверх по лестнице.
Каждый шаг отдаётся гулко, будто лестница специально считает мои поражения.
Почему я всё время придаю несбывшемуся такой огромный смысл?
Почему снова верю в иллюзии, которые сама же строю?
Дверь захлопывается громче, чем я хотела. Щёлк — замок.
Это всё, на что хватает сил.
Я сползаю по двери, чувствуя, как с каждым сантиметром тело становится тяжелее, будто вместе с ним падает то, что я так долго держала.
Закрываю лицо руками — не от слёз, нет, — от себя.
От глупой, доверчивой версии меня, которая думала, что в этот раз всё будет по-другому.
Воздух густой, неподвижный.
Стыд жжёт изнутри.
Злость ломает рёбра.
А в груди только одна мысль, я сама всё это построила.
Сама.
Из ничего.
— Бруна, — он резко дергает ручку двери.
Зачем он сюда пришёл? После всего сказанного. В этом нет ни смысла, ни логики. Почему я никогда не знаю, чего ждать от него?
— Бруна, открывай, — голос становится ниже, настойчивее, почти требовательным, — он дергает ручку сильнее.
Нет.
— Ты же знаешь, у меня есть ключи, — звучит как констатация факта, с ноткой усталой угрозы.
Слышу звук, похожий на тихое трение о дверь. Думаю, он сел на пол, так же, как и я, только по ту сторону.
Зачем?
— И я знаю.
— Но бл*ть, — короткая, сдавленная пауза, — хочу, чтобы ты открыла мне сама.
Не открою.
— Я тебя чем-то обидел, — начинает он, растягивая слова, будто взвешивая их, — Это очевидно. Но чем именно? Мне нужно как можно быстрее разобраться, потому что я чертовски устал и хочу спать.
У него есть своя комната, с очень удобной кроватью. Или ему самому надоело засыпать и просыпаться в одинокой темноте.
— Я знаю, о чем ты думаешь, Бруна, — он говорит это почти шепотом, с долей самодовольства, — Но мы уже говорили об этом. Я привык засыпать с тобой, и этой ночью... — слышу усмешку, сухую, полную усталого очарования, — я не собираюсь от этого отказываться.
Ему придется. Я что, его плюшевый мишка?
— Я и раньше не говорил, куда ухожу, — тон становится защищающимся, с обидой, — ты мне никогда не писала, не звонила... Чем же этот раз отличается? Почему именно сегодня ты решила представить меня мертвым?
Для него и правда ничего не изменилось...
— Так, что было дальше... — тяжелый вздох, полный признания, — Ох, черт! Я был слишком резок с тобой, я даже не понял.
Он даже не понял...
— За это я искренне прошу прощения, — говорит мягко, — Как я мог позволить себе такое с самой настоящей бабочкой? Её крылья не могут выдержать тяжелый вес таких слов.
Я непроизвольно усмехаюсь. Что он вообще несет?
— Сегодня был не самый приятный вечер, — его голос снова становится жестким, раздраженным, — Меня, во-первых, отвлекли от тебя, принудили приехать, заставили проторчать там целую вечность с самыми тупыми людьми. Я, должно быть, не успел переключиться.
Не переключился...
— За что я тоже искренне извиняюсь.
— Просто я..., — он замолкает, подбирая слова, его голос звучит внезапно хрипло, интимно, — Мне сложно привыкнуть к тому, что со мной живет девушка. Столь ранимая, полная эмпатии, добрая...
— Подожди, прежде чем начать о тебе говорить, мне нужно обмакнуть слова в радугу и стряхнуть пыль с крыльев бабочки, — говорит это с вкрадчивой, театральной нежностью. — Ты вся — как та первая весна, которая еще боится собственного дыхания.
Это же Тургенев! "Вешние воды"? Нет, что-то другое... Но точно он.
— Только драгоценные вещи всегда уязвимы и ломки. Уязвимость — свидетельство их драгоценности, — в его голосе что-то искреннее, заставляющее меня вздрогнуть.
Цитадель? Да, точно.
– Книга между книг, свернутый, запечатленный свиток; В его строках и дум и слов избыток; В его листах безумен каждый стих. — цитирует наизусть, с неожиданной страстью.
Это не Тургенев. Не Ремарк. Похоже на Серебряный век...
— Но все мои рассуждения не стоят ни одного твоего чувства.
Невольно улыбаюсь.
Стена книг из его офиса полностью оправдывает себя. Мне никто и никогда не говорил таких слов. И я, честно говоря, не думала, не ждала этого, даже если втайне мечтала, что кто-то когда-нибудь посмотрит на меня такими глазами, увидит меня. Что не просто посмотрит, а увидит. И я точно не ожидала этого от него... От Гарри... От Гарри Стайлса.
Гарри Стайлс? Этот человек кажется мне незнакомым...
Невольная, светлая улыбка озарила лицо. В груди разлилась тягучая, незнакомая теплота, настолько сильная, что захотелось плакать. Я нервно прикусила губу, чтобы не выдать себя громким вздохом.
После "пощечины" его слов это чувство стало ярче, приятнее и ощущалось каждой клеточкой тела, пульсируя в кончиках пальцев.
— После стольких лет жизни... — он прерывается, и на этот раз пауза кажется тяжелой, искренней, — Жизни в кромешной тьме, глаза не привыкли ко свету. Они рефлекторно закрываются.
И вот я, вся такая уверенная в том, что ни за что не открою дверь, ни под каким предлогом, медленно встаю с пола, будто сопротивляясь невидимой силе. Но нет, ничего во мне больше не осталось, никакого протеста против того, чтобы наконец открыть эту чертову дверь.
Это я. Опять все я. Додумала, сама себя затянула в этот вихрь необоснованных переживаний.
У него выдался сложный вечер, он не успел переключиться, а я сразу накинулась с вопросами.
Касаюсь ручки двери, защелка — вторая. Да кого я обманываю?
Характерный звук открывающегося замка будто раздается по всей округе, будто все проснулись, услышали его и смотрят на меня осуждающе. Но это придуманное мной презрение испаряется, исчезает словно туман при ветре, когда я приоткрываю дверь, и на меня смотрит он.
Причина всего. Причина шторма. Идеальный шторм.
Только сейчас я замечаю, как вес этой ночи отражается на его лице.
Его глаза, обычно колючие и внимательные, сейчас казались притушенными, с глубокими, темными тенями под нижними веками. Уголки губ, всегда изогнутые в легкой, дразнящей усмешке, были опущены, делая лицо непривычно измученным и по-мальчишески беззащитным. Каждая морщинка от напряжения на лбу была ощутимой, как неровная линия на мраморе.
Он еле заметно усмехается, будто сил нет на что-то большее. Веки устало опускаются, пока глаза смотрят в мои. Снова чувствую себя виноватой, снова чувствую себя нагадившим котенком.
— Нет, Бруна, — он опережает меня, — Ты ни в чем не виновата, и тем более не сделала ничего плохого.
Он отрицательно качает головой. Гарри делает шаг вперед, сокращая напряженное расстояние между нами.
— Ты не должна извиняться, — его рука касается моей щеки, мягко заводит прядь моих волос за ухо. Его прикосновения отзываются проснувшимися мурашками на моей коже. Такие теплые, такие... мои.
— Это всё я, — повторяет он мои слова, слова, адресованные мне, — мной. Нет, не всё он.
— Не надо, — я беру его руку в свою, — Я всё поняла.
Опускаю наши руки и за ними взгляд. Продолжаю играть с его холодными кольцами на длинных пальцах.
— Ты напомнила мне мою маму.
Резко поднимаю глаза: на его лице широкая улыбка. С ямочкой. Моя любимая.
— Я помню последнюю ночь... — его голос становится тихим, задумчивым. — Она тоже не спала, пока я не пришел... Ругалась, что телефон отключен...
Смотрю на него, почти не дышу, чтобы не спугнуть мимолетное воспоминание, чтобы он продолжил говорить.
— Я сказал, что уже не маленький мальчик и могу приходить, когда захочу, — он кривится, вспоминая, — Малолетний идиот.
— Моя мама, — произнес он с такой гордостью, что мне стало стыдно за свою недавнюю резкость по отношению к своим родителям, — Сказала, что раз я взрослый, могу сам заправить постельное белье, и бросила его на кровать, — он засмеялся, глубоко, будто снова пережил тот момент.
— Потом последовало длинное, писклявое: "Ну маааааааам!" — он подражает своему детскому голосу.
Смеюсь вместе с ним. Это так прекрасно, быть рядом, когда кто-то вспоминает такие теплые, родные, такие далекие и ценные моменты. О людях, которых уже нет, но которые навсегда рядом. Я знаю, каково это, и знаю, насколько это нужно: чтобы воспоминания об утрате не были единственными.
— Она засмеялась... И я засмеялся. Я не знал, что это в последний раз, и она не знала... — он тяжело вздыхает, поджав губы. На смену смеху приходит мгновенная, ощутимая боль. — Я, кстати, так и не научился заправлять постель.
— Это не так сложно, — говорю я мягко, — Ты просто не пробовал.
— Возможно, — он шутливо ухмыляется и пожимает плечами, мол, раскусила.
— Бруна, — он мешкается, прежде чем что-то сказать. Его глаза становятся серьезными, — Мне давно не семнадцать, и если меня ночью нет дома, значит, я в порядке в другом месте. Тебе абсолютно не о чем волноваться.
— Мгм, я... я поняла, — торопливо киваю головой, чувствуя, как снова краснеют щеки.
— Честно? — он ищет мои глаза, пытаясь заглянуть в них, убедиться.
— Мгм, — киваю, — Значит, если мне давно не семнадцать, и меня ночью здесь нет, значит, я в другом месте, и тебе не о чем волноваться.
— Нет, — резко обрывает он меня, пресекая все попытки продолжить. — Это другое, — он закрывает глаза, потом продолжает, тяжело вздохнув.
— Нет, — твердо отвечаю я, глядя на него.
— Смс-ки достаточно?
— Да, вполне, — киваю, чувствуя внезапную победу."
— Отлично, — он устало трет лицо руками, — А сейчас пошли спать, пока я не лег прямо тут.
— Только нужно, чтобы кто-то заправил постель, — виновато произношу я, но с хитринкой, смотря на него снизу вверх.
— Правда? — ехидная ухмылка вспыхивает на его лице, мгновенно стирая всю усталость. Он делает шаг вперед. Внезапно его руки оказываются на моих бедрах, а через пару мгновений мои ноги обнимают его талию, а его руки стискивают мои ягодицы.
— Гарри! — восклицаю я, не сдерживая ни удивления, ни смеха.
— За попытку посмеяться надо мной — тебе наказание: целая ночь в оковах под названием крепкие руки Гарри.
И этих оков я так избегала?