59
Я лечу.
Всего несколько коротких метров — но они кажутся вечностью. Горячий воздух обжигает кожу, волосы бьются по лицу, а сердце, кажется, вот-вот вырвется наружу. Я прыгаю с яхты прямо в пустоту, в воздух, в свет.
И тут — вода.
Резкая, холодная, обволакивающая. Она бьёт по телу, будто щелчок по лбу, слишком громкий для мыслей. Я зажмуриваюсь, чтобы не впустить в глаза соль, и продолжаю плыть вверх, двигая руками и ногами. Здесь глубоко, слишком глубоко, чтобы дно хоть как-то давало опору. Но я двигаюсь — и поднимаюсь, сквозь мерцающие блики, к поверхности.
Я выныриваю. Вокруг — только небо и вода. Суши не видно. Только сверкающее солнце, отражающееся в волнах, и тёплые голоса с яхты.
— Браво! — раздаётся хлопок мокрых ладоней. — Девять из десяти!
— Девять? — я приподнимаю ладонь, чтобы заслониться от солнца. — Слишком много брызг?
— Минус балл за то, что Стайлс был слишком увлечён твоим прыжком и не захотел считать, сколько я продержался под водой, — фыркает Эрлинг.
— Эстлунд! — с носа яхты кричит Уэйн. — Смотри, как надо! — и мгновением позже он исчезает в воздухе, перевернувшись в сальто.
— Не позорь человеческий вид перед морскими обитателями, — смеётся Эрлинг и резким движением уходит в заплыв к лестнице. Похоже, он решил лично продемонстрировать, "как надо".
Я смеюсь. Легко, искренне.
А потом... чувствую его взгляд.
Гарри.
Он рядом. Просто держится на воде, чуть покачиваясь, будто его несёт не море, а какое-то другое течение — своё, внутреннее. Он улыбается — чуть-чуть, будто про себя. И смотрит. На меня.
Я не знаю, как у него это получается, но кажется, он заключил сделку с солнцем.
Свет касается его мягко, почти любовно: мокрые волосы темнеют и ложатся к вискам, а кожа будто светится изнутри. Загар подчеркивает каждый изгиб, а бирюзовая вода рядом с ним кажется продолжением его самóго. И глаза... Светлые, прозрачные, как небо. Такие чистые, что в них хочется провалиться.
Я не выдерживаю — улыбаюсь.
И тут же — отвожу взгляд. Машинально. Смущённо.
Я больше не умею смотреть ему в глаза.
Хотя... умела ли когда-нибудь?
Раньше было трудно.
Теперь — невозможно.
Мне хочется казаться сильной. Хочется показать, что я справляюсь. Что могу выдержать, не дрогнуть, не выдать себя.
Но всё, что у меня получается — это прятать взгляд, опускать голову, позволять волосам закрывать лицо. Щёки горят, и дело вовсе не в солнце.
Я откусываю внутренность щеки, чтобы не дать улыбке развернуться шире. Прячусь. От него. От себя.
Он не тот.
И я — не та.
И именно поэтому мне хочется отпустить руки. Просто лечь на спину, погрузиться на самое дно.
Не потому, что я хочу исчезнуть.
Просто я не хочу чувствовать.
Не хочу чувствовать то, за что потом буду себя винить.
То, что, как мне кажется, неправильно.
Но самое странное — если я отпущу себя,
если перестану бороться —
я ведь не утону.
— Я даже не успела извиниться, — говорю, едва ли не в полголоса.
— Извиниться? — он хмурит брови. — За что?
— За то, что отвлекла тебя... и Эрлинг так и не узнал, сколько секунд может не дышать под водой.
Гарри смеётся — тихо, низко, с ленивой хрипотцой, как будто это всё действительно его позабавило. Он проводит рукой по мокрым волосам, откидывая их со лба, и я будто ненадолго теряюсь — даже звук плеска воды вокруг кажется притихшим.
— Сто, — внезапно говорит он.
Я удивлённо поднимаю брови.
— Уже десять лет я вынужден считать эти секунды каждый раз, как оказываюсь с ним в воде, — поясняет он с лёгкой улыбкой.
— Ты серьёзно? — смеюсь я. Конечно, он шутит... наверное.
Я начинаю плыть к лестнице — руки устали. Они должны держать не только мой вес, но и вес его взгляда: глубокого, пронзительного, цвета зелени, под густыми ресницами. Вес ямочки на щеке, обветренных от солнца губ, в которых всё равно есть что-то нежное. От этих мыслей солнце вдруг кажется менее горячим.
— Начинал он с трёх минут, — продолжает Гарри.
— Очень насыщенные годы, если объём лёгких сокращается так быстро, — я ухмыляюсь.
— Я бы сказал — дикие. Десять абсолютно убийственных лет.
Я ступаю на палубу. Тёплый ветер охватывает кожу, и по телу мгновенно пробегают мурашки. Я обнимаю себя руками, перехожу из тени в пятно солнечного света — там сразу теплее, легче.
— Не помню, чтобы он испытывал сложности на матче, — замечаю я.
— Спорт всё компенсирует, — отвечает Гарри, и будто бы между делом добавляет: — Пока.
Он берёт со стопки два полотенца, одно протягивает мне, вторым начинает вытирать волосы, пряди которых липнут к его шее и скулам.
— А что потом? — мой вопрос застает его врасплох. Он замирает, полотенце застывает в его руке.
— Не знаю, — наконец говорит, пожимая плечами. — А как ты представляешь загробную жизнь?
— Нет, не об этом, — я кутаюсь в полотенце. — Я о жизни до загробной. О том, что будет, когда последствия дикой молодости наконец нагонят.
— Ничего. — Он усмехается. — Эрлинг собирается этот этап просто перескочить. Как только жизнь станет в тягость — прощай.
— Ты тоже так думаешь?
— Нет, — в его голосе появляется нечто более тихое. — Иначе я бы уже давно стал удобрением.
— Когда жизнь становится в тягость... — я говорю медленно, словно иду по тонкому льду. Стараюсь быть осторожной. Я не хочу его спугнуть. Не хочу давить. Хочу услышать — правда.
— Что тогда?
Он прищуривается, смотрит на меня дольше обычного. И в этот момент мне даже дышать страшно — я замираю, будто каждое неверное движение может разрушить это хрупкое "что-то", что повисло между нами. Я не знаю, чего именно я жду. Может, совета. Может... признания.
— Тогда, — тихо произносит он, делая шаг ближе, — хочется жить ещё больше.
Он ухмыляется, и ветер тут же играет с его волосами, как будто специально, чтобы подчеркнуть этот момент. До меня доносится лёгкий, едва различимый аромат его парфюма — вопреки солёной воде, он не исчез, только стал более... настоящим.
— Так значит, тебе нравятся трудности?
— Мгм, — он прикусывает правую щёку, и в его глазах одновременно пляшут и солнечные зайчики, и бесенята. Всё это — вместе с его словами — обрушивается на мой здравый смысл.
— Представляешь, насколько сильным стало моё желание жить, когда в моей жизни появилась ты?
— Так вот для чего всё это было, — я улыбаюсь, но внутри всё уже пылает.
— Каждый сам творец своего желания жить.
— Жестоко, однако.
— Я буду гореть в аду за это, — говорит он, опуская лоб к моему.
Между нашими лицами появляется тень, и впервые за долгое время я могу смотреть прямо, не щурясь, видеть его — и мир — не через копну ресниц.
— Не надо, — тихо говорю я и мягко ударяю его кулаком в грудь. Отвожу взгляд.
— Почему?
— Потому что это ужасно, Гарри, — мой голос дрожит. — Особенно для человека, который допускает, что это может быть правдой.
— Почему ты думаешь, что я в это не верю?
— Если бы ты верил, — я поднимаю глаза, — ты бы ждал смерти как наказания. А не создавал его себе сам.
Он на секунду теряется. Я вижу, как в его взгляде промелькивают сразу несколько эмоций: непонимание, подозрение, даже удивление. Он будто собирается что-то сказать, может — отшутиться...
Но не успевает.
— Стайлс, какого чёрта?! — раздаётся громкий, полный возмущения голос. — Я думал, ты так и не вынырнул!
***
— Ты уже на восемьдесят процентов состоишь из этого крема, — Гарри лениво крутит тюбик в пальцах, развалившись на мягком диване, вытянув длинные ноги и прищурившись от солнца.
— И это прекрасно, — продолжаю втирать крем в разгорячённую кожу лица, — Гораздо хуже, что ты на сто процентов состоишь из прямых ультрафиолетовых лучей.
— Хуже для кого? — в его голосе играет насмешка. — Ты ведь совсем недавно восхищалась моим загаром.
— Во-первых, ты сильно преувеличиваешь. — Я бросаю на него взгляд поверх плеча. — Во-вторых, для твоей кожи это катастрофа. Солнце обезвоживает её, разрушает коллаген, ускоряет старение. Ты даже не заметишь, как появятся морщины.
— Вполне под стать моему пальто, из которого сыпется песок, — усмехается он.
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Он полулежит, опираясь на локоть, и смотрит на меня с таким вниманием, будто я читаю новости с другого конца планеты. Улыбка сама появляется на губах — я отвожу взгляд, но ненадолго. Слишком хочется ещё немного посмотреть.
— Тем более, твоя британская кожа к такому солнцу не приспособлена. Столько лучей за раз — это серьёзная травма.
— То есть завтра я проснусь с лицом на коленях?
— Нет, — я поджимаю губы, стараясь не рассмеяться, — Просто клетки твоей кожи уже начали совершать массовый суицид, лишь бы не переродиться в раковые.
— Как они смеют умирать без моего участия, — Гарри широко распахивает глаза. — Мы же вроде как одна команда. Один организм.
Я качаю головой, борясь с улыбкой.
— Именно. Так что прояви солидарность. Протяни руку помощи. Буквально — руку, с двумя полосками SPF.
Он театрально вздыхает, бросает голову назад и поднимает руки к небу:
— Сдаюсь! Можешь намазать меня с ног до головы. Вот тебе и жертва.
— Прости, что?
Я вскидываю брови и прищуриваюсь.
— Ненавижу ощущение жирных рук, — он морщит нос и делает вид, что встряхивает их, будто крем сам собой на них появился.
— Какая трагедия, — фыркаю, отворачиваясь. Эта его наглость всё ещё выбивает почву из-под ног.
Но за моей спиной раздаётся его хрипловатый смех — тот самый, от которого мурашки пробегают по шее, спине и задерживаются где-то внизу живота.
— Извини за мою дерзость. Я, наверное, перегрелся, — голос становится тише, почти ласковым. — Пожалуйста, Бруна.
Я медленно поворачиваюсь к нему. Его взгляд — тёплый, чуть прищуренный — скользит по моим движениям. Поднимаюсь со своего места и, не отрывая глаз, подхожу ближе. Он поднимает бровь, будто не понимает, что я собираюсь делать, и это лишь подогревает внутреннее напряжение.
Сажусь на колени рядом с диваном, боком к нему. Беру крем, выдавливаю на пальцы две аккуратные полоски.
— Хорошо. Я тебе верю.
— Спасибо, — говорит он и, не отрывая взгляда, кладёт ладонь мне на колено. Легкое нажатие — и будто из меня выбили весь воздух. Сложно даже моргнуть, не говоря уже о том, чтобы двигаться дальше.
Я прикасаюсь к его лицу — кожа под пальцами горячая, подушечки ощущают лёгкую щетину, веки опущены, черты расслаблены. Он почти не дышит. Или это я?
— У тебя очень нежные руки.
— Это потому что я спокойно переношу крем на руках, — отвечаю, стараясь сохранить лёгкость в голосе, хотя голос чуть дрожит.
Он открывает глаза и медленно поворачивается ко мне, слегка подавая вперёд грудь. Я ловлю себя на том, что прикусываю губу — не специально, рефлекторно. Он действительно думает, что я сейчас...?
— Стайлс, ты оглох что ли?! — в проходе появляется Мирз с двумя бутылками пива в руках.
— Нет, — Гарри даже не оборачивается. — Просто игнорировал тебя.
— А чего у тебя лицо блестит так, будто ты его в масло макал? — Мирз прищуривается, подходит ближе.
Я поднимаю тюбик и кручу его перед Мирзом.
— Оу... — он многозначительно улыбается, — Только тёлки и ты, Стайлс.
— Просто тебе не предлагали, вот и бесишься, — ухмыляется Гарри, чуть вскидывая подбородок.
— Ох, Стайлс, — Мирз закатывает глаза. — Мы с тобой целую вечность не виделись, а ты всё исчезаешь. Причина у тебя весомая, не спорю, — он кивает в мою сторону, — Но это не по-мужски.
Гарри переводит взгляд на меня. Потом на Мирза. Тяжело выдыхает, явно собираясь что-то сказать, но я подаюсь вперёд и тихо шепчу:
— Иди.
Он смотрит внимательно, будто не верит, что я правда это сказала. Я киваю.
— Гарри, не переживай, — слышим мы голос Надин, и мы оба оборачиваемся. — Я составлю ей компанию, пока тебя не будет.
— Вот, видишь! — восклицает Мирз.
Гарри снова смотрит на меня, потом на него, потом опять на меня. И снова тяжело выдыхает.
— Я бы тебя так просто не отпустил, — шепчет он мне, склоняясь ближе. Слова касаются мочки уха, будто ветер.
Я смущённо опускаю взгляд. Он... шутит? Смеётся надо мной? Или...
А сердце, предатель, надеется.
Он уходит вместе с Мирзом, слегка улыбаясь, слушая его возмущённую тираду. Я остаюсь — наедине с запахом солнцезащитного крема, чувством его пальцев на колене... и странной, тревожной пустотой в груди.
— Я Надин, — девушка опускается рядом со мной. Её каштановые кудри упруго подпрыгивают от малейшего движения.
— Бруна, — отвечаю.
— Да-да, мы уже всё знаем, — перебивает она с заливистым смехом. — Мирз скоро проиграется до нищеты на своих вечных спорах. Я иногда думаю, он просто кайф ловит от проигрышей. Иначе я вообще не понимаю, зачем он лезет в каждую дискуссию, где у него шансов выиграть, ну... процентов пятнадцать максимум. — Её слова сыплются, как из мешка, и мой мозг не сразу успевает вникнуть в ритм. Всё, что я успеваю сделать — это кивнуть и выдавить вежливую улыбку.
— Извини за моего мужа. Когда он разогреется, его не остановишь. Даже я не могу. Впрочем, я и сама не лучше. Ещё три месяца назад я бы уже скакала по Монако на скутере, готовая участвовать в гонке, а сейчас, вот, приходится притормаживать. — Она кладёт ладонь на живот. — Ради безопасности нашего малыша. Признаться, сложно даётся.
— Поздравляю, — говорю искренне. — Лёгкой беременности тебе.
Вспоминаю слова Гарри: "Томлинсон редко проявлял к кому-то нежные чувства. В нашем кругу это очень редко, и в целом не принято".
— Спасибо. И тебе советую, — говорит Надин, и мои глаза невольно округляются. Это не остаётся незамеченным.
— Шучу я! — смеётся она, отмахиваясь. — С Гарри ты явно ничего не планируешь. А если вдруг и да, даже не надейся — я знаю как минимум двух, кто пытался его на себе женить.
— Это... ужасно, — единственное, что вырывается у меня. Даже не то удивляет, что такие девушки существуют, а то, с какой лёгкостью она рассказывает мне об этом. Будто если я пробуду рядом с ней ещё десять минут — узнаю все тайны мира.
— Да, так и есть. Но на что только не идут отчаянные. — Надин делает глоток сока. — А ты как с ним познакомилась? Не припомню, чтобы видела тебя раньше.
— Мы... — я запинаюсь. — На одной вечеринке. Нас познакомил общий знакомый.
— Кто? — выпаливает она.
Я сдаюсь. Кажется, она вытянет из меня любую информацию просто из чувства неловкости.
— Луи. Томлинсон.
— Ах, Томлинсон... Значит, вы знакомы давно. Помню, они тогда здорово разругались. Нехорошо всё было.
— Мгм, — киваю.
— Он тебе нравится, Бруна, — вдруг говорит она и смотрит прямо в глаза. — И ты ему. Очень.
Хочется, чтобы это было неправдой. Или хотя бы не так явно. Нравится... как человек. Или нет? Мне становится тяжело дышать от самой мысли об этом. Я — самое слабое существо на этой планете.
— Иначе я бы здесь не была, — шепчу. Иначе я бы не должна здесь быть.
— Но тебе не стоит надеяться на многое, — она кладёт ладонь на мою. — Поверь мне, я его знаю давно. Возможно, он задержится на тебе чуть дольше, потому что ты ему по-настоящему интересна. Но он не изменит себе. Просто не сможет. Так что не жди, иначе это может стать для тебя трагедией.
— Надин, я знаю, — тихо говорю.
— Вот ты какая, Бруна... — в её взгляде появляется нечто вроде уважения. — А я думала, ты просто очередная. Не блондинка в этот раз, ага, ну, видимо, вкусы меняются.
Она берёт со стола фрукты и начинает швырять их в миску.
— С такими, как Гарри, весело. Они для этого и созданы, наверное. Там такие тараканы, мама дорогая... — она выливает в миску сироп.
Пауза.
— Знаешь, — продолжает она уже тише. — Из всей этой компании... я уважаю только его.
И это единственный раз, когда она не заканчивает мысль. Единственный раз, когда я хочу, чтобы она продолжила.
— Почему?
— Ну... — Надин мнётся. — Ладно. Мы всё равно больше никогда не увидимся.
Я смеюсь. Она права.
— Когда я узнала, что беременна, я решила одно: мой ребёнок будет расти в семье, где у родителей нормальная, безопасная работа. Без рисков. Без страха. Я не хотела прятать его, не хотела объяснять, почему его папа, например, космонавт. Или гонщик. Или наёмник.
Она замолкает, глядя куда-то в бок. Затем снова быстро заговорила:
— С Бирчем было бесполезно говорить. Он бы не ушёл сам. Я это знала. И я пошла к Гарри. Не рассчитывала на многое, просто... просто нужно было попытаться. А он взял — и уволил его. На следующий день. Никто не знает, почему. Только я и Стайлс.
В её голосе — победа.
— Мы уехали сюда, к моим родителям. Папа устроил его на работу. Ему не очень она нравится, но она безопасная. Для нас. Для малыша.
— А если он узнает? — осторожно спрашиваю.
— Он не узнает. Не должен. Никогда меня не простит. Поэтому... не узнает. Мы будем жить так.
— Не пойми меня неправильно... — я собираюсь с мыслями. — Но зачем вы тогда здесь?
— Очень правильный вопрос, Бруна. — Она тяжело вздыхает. — Бирч узнал, что все в Монако. Ему и приглашения не нужно. Пришлось ехать с ним.
— Надин... я правда надеюсь, что у вас всё будет хорошо.
— Будет, — с твёрдой уверенностью произносит она. — У меня по-другому не бывает.
Я смотрю на неё — яркую, неудержимую, бесстыдно откровенную — и вдруг понимаю: я так не хочу. Я не хочу лгать себе, чтобы спасти кого-то. Не хочу держать мужчину в браке, в который он не выбирал входить. Не хочу верить, что ложь может быть "во благо".
Но Надин сильнее. Она точно знает, чего хочет. И берёт это.
А я? А я никогда не смогу так.
______________
🌚 Ох... Похоже, я случайно опубликовала черновик.
Да, тот самый черновик. Бардак, заметки на полях, фразы "в духе поймала настроение и накидываю, пока горячо", куски мыслей, которые должны были остаться только у меня — всё это внезапно стало доступно миру 😅
На всякий случай: это не готовая сцена, а мои рабочие заметки, черновые зарисовки, чтобы не забыть, как я видела момент, что хотела передать, что чувствовала героиня. Иногда одна реплика или слово запускает всю сцену — вот я и фиксирую, как могу.
Прошу прощения за такую оплошность и спасибо, что вы всё ещё здесь и не сбежали от этого беспорядка 🙈
Так вот, чтобы сгладить неловкость —
ловите две полноценные главы.❤️