52
— Не знаю, зачем я его забрал, — на его лице промелькнуло нечто, что могло бы сойти за улыбку, если бы в ней не сквозило тихое отчаяние. Она больше напоминала слабый отблеск угля, едва тлеющего в пепле. — Даже не помню, когда в последний раз открывал его.
— Он уцелел в пожаре? — спросила я почти шёпотом, боясь спугнуть его своим голосом.
— Там всё стало пеплом, — Гарри покачал головой, на мгновение опустив взгляд. Затем, выдержав паузу, добавил: — Он был частью её портфолио для поступления в университет.
Открываю первую страницу и сразу замечаю пса, удивительно похожего на того, что сейчас дремлет на лестнице у входа. Черные буквы на белом фоне подтверждают мои догадки.
— Озборн, — произношу вслух. Нарисованный пес словно срисован с настоящего. Но это ведь невозможно, ему точно нет десяти лет.
Поднимаю взгляд на него, молча требуя объяснений.
— Я обещал ей, что у нас будет доберман — черного, как сама ночь, — и назовем его Озборн, — произносит он с деланным равнодушием.
— Значит, это она придумала имя,— мой голос звучит спокойнее, чем мне хотелось бы.
— Я никогда не был фанатом фильмов о супергероях, — он пожимает плечами.
— Да, я поняла, — мне приходится заставить уголки губ приподняться в подобии улыбки. Он не обязан быть со мной честным, и я понимаю, почему он решил солгать. Но от этого не становится легче. Мне неприятно. Я ведь была с ним честна.
— Правда? — Гарри садится на кровать, наклоняя голову в сторону, его взгляд внимательно изучает меня. — Как я выдал себя?
— Озборн — злодей из первой части «Человека-паука».
— Не второй? — перебивает он, нахмурившись.
— Мгм.
— Черт, — поджимает губы и отворачивается. — Ева была бы разочарована.
— Тем, что ты соврал? Или тем, что не знаешь, в какой части Озборн был злодеем?
— Да, причин для разочарования у неё больше, чем достаточно, — горько усмехается, его зубы на мгновение прикусывают нижнюю губу. — Ты знаешь об Еве не потому, что я этого хотел. Если бы я мог повернуть время вспять, я бы убедился, что Эрлинг ушел не проходя через твою комнату.
— Почему? — голос звучит тише, чем я ожидала, почти теряясь в воздухе.
— Потому что ты здесь не для этого, — взгляд скользит в сторону, голос становится твёрдым, почти отстранённым. — Того, что ты знаешь моё имя, достаточно, чтобы Томлинсон сделал то, что мне нужно.
Его слова обжигают, словно хлёсткая пощёчина. Я чувствую, как в груди разливается болезненное тепло, но сжимаю губы, не позволяя себе выдать ничего, кроме ледяного равнодушия. Я опускаю взгляд на страницы перед собой, притворяясь, что яркие краски рисунков увлекли меня больше, чем этот разговор.
Но внутри всё клокочет. Обида поднимается тяжёлой волной, грозя захлестнуть меня, и я корю себя за это чувство. Гарри ведь прав. Абсолютно прав. Я не должна была этого услышать. Я не должна была это почувствовать.
Тогда почему же так больно?
Он внезапно встаёт, будто очнувшись от долгих размышлений, и открывает ящик, где лежал комикс. Я уже знаю, что последует дальше. Его намерение словно читается в каждом движении. Но прежде Гарри успевает что-то сказать, я тихо спрашиваю:
— Как он у тебя оказался?
Его рука застывает на полпути, взгляд медленно поднимается ко мне. Он замирает, будто время вокруг нас перестало существовать.
Невольно задерживаю дыхание. Его силуэт кажется вырезанным из света и тени — высокий, с прямой осанкой, которая говорит о привычке держать себя в руках. Волосы, чуть растрёпанные, будто он недавно запустил в них пальцы, тёмные и мягкие, как бархат на свету. Скулы чётко очерчены, губы плотно сжаты. Но главное — это его глаза. Глубокие, цвета тропического леса, они смотрят на меня так, словно видят больше, чем я готова показать.
С головы до пяток, весь Гарри выглядит так, будто создан, чтобы мучить каждую клеточку моего тела.
Я здесь не для этого. Но кого это волнует?
— Не помню, сколько времени прошло после её гибели. Тогда всё казалось одним бесконечным днём, — произнёс он, поворачиваясь ко мне спиной и устремляя взгляд в окно. — Я вспомнил про этот комикс и понял, что мне срочно нужно ехать за ним. Тогда мне казалось, что без него я просто не смогу дышать.
Он стоял, освещённый тусклым светом из окна, который мягко ложился на его белую футболку, подчёркивая напряжённые линии плеч и рук. На коже виднелись татуировки — целые истории, высеченные чернилами.
— Они долго сопротивлялись, говорили, что не имеют права отдавать её личные вещи кому бы то ни было. Позвали охрану, чтобы выставить меня, — в его голосе проскользнула усмешка. — Но что мог сделать пожилой охранник против обезумевшего молодого парня?
Гарри резко обернулся, и лежащий рядом комикс едва заметно шелестнул страницами, словно отозвавшись на его движение.
— Я помню, как выкрикнул что-то вроде: "Она больше никогда не вернётся!" — Он говорил всё быстрее, словно слова вырывались из него против его воли, толкаясь друг за другом. — И они вдруг замолчали. Все. Опустили глаза, будто я был чем-то, на что страшно смотреть.
Гарри опустил голову, но через секунду, сделав глубокий вдох, продолжил:
— Женщина достала комикс из досье и молча протянула мне. — Сел на кровать, опёршись локтями на колени, и потер губы кончиком пальца, как будто пытаясь удержать нечто невыразимое. — Я уже собирался уходить, как она остановила меня у порога.
Он покачал головой и чуть улыбнулся, но эта улыбка не согревала. Она была пугающей, натянутой, словно её пытались стереть, но она всё равно оставалась.
— Подумал, что она хочет забрать его обратно. Завёл комикс за спину, сжимая его так, будто это единственное, что у меня осталось. Но она только сказала: "Его место за стеклом. Люди должны видеть его, но не трогать. Если передумаете, в галерее университета всегда найдётся для него уголок".
После каждой его фразы между нами повисала тишина. Она не была неловкой, но её тяжесть ощущалась всем телом. Будто за каждым его словом скрывалась пропасть, полная того, что он никогда не решится рассказать.
— Мне казалось, что она хочет обманом забрать его. Не знаю зачем. Но я тогда не был способен рассуждать логически. Я просто знал, что не отдам его. Даже если бы на меня направили пистолет, я бы только сильнее сжал его в руках. — Гарри вдруг замер. Лицо застыло, а в глазах мелькнуло что-то глубокое, почти пугающее, как будто воспоминание, которого он старался избегать, всё же настигло его. — Я ушёл. Хлопнул дверью так, что, кажется, стены содрогнулись.
Комикс, лежащий у меня на коленях, вдруг показался живым. Будто покрытый скользкой чешуёй, он вот-вот готов был сорваться на пол. Мне стало страшно даже прикоснуться к нему. Этот предмет хранил в себе больше, чем просто бумагу и краску. Больше, чем десятилетия безрадостной памяти. Больше, чем залы Лувра или оружие, способное разорвать плоть.
Он был антиматерией, существующей на грани своего уничтожения. Напоминанием о том, что стало началом бесконечного конца. Артефактом того, что существовало десять лет назад, страданий, вырезанных из алмазных цепей. Цепей, скованных из углерода человеческой боли. Того, что всё ещё существует.
Всё ещё существует?
Да. Верю.
— Его место не здесь, но... — тяжело вздохнул, потерев виски. — Не знаю.
Его рука потянулась к комиксу, который лежал на моих коленях, но в последний момент он замер. Пальцы дрогнули, и он положил его обратно в ящик, даже не взглянув на обложку. Будто обжёгся, будто прикосновение бумаги могло причинить физическую боль.
— Комикс единственное, что у тебя осталось, — сказала я, пытаясь поймать его взгляд. — И кажется, что если его не будет, она уйдёт навсегда.
Эти слова, как крик из собственной памяти, обожгли мои губы. Я знала, каково это — держаться за что-то, будто в этом предмете заключён последний мост к тому, что ты потерял.
— Я давно её отпустил. — Его голос стал ровным, почти равнодушным, но глаза выдавали больше, чем он хотел сказать. — Еву, маму, Джемму... — Он произнёс их имена, будто выдыхал дым после долгой затяжки, и в ту же секунду его лицо изменилось. Всё, что я видела на нём раньше — боль, сомнение, тень воспоминаний — исчезло, оставив за собой пустоту. — Они ушли навсегда. И никакие вещи этого не изменят. Я ведь не сошёл с ума.
— Это нормально, — мягко ответила я, кивнув. — Так разум переживает потерю.
— Да, — коротко бросил он, уводя взгляд куда-то в сторону. — Пока ты окончательно не смиришься с этим.
Его слова застряли в воздухе, как тяжёлая, невидимая преграда. Казалось, что за этой сдержанностью скрывается океан эмоций, которых он боится, как ребёнок боится взглянуть в темноту под кроватью.
— Смириться? — нервно сжимаю кулон в пальцах. — Разве с этим можно смириться? Это ведь останется с тобой навсегда.
— Так и до безумия недалеко, — усмехается, но в этой усмешке больше усталости, чем иронии. — Смириться можно с тем, что жизнь несправедлива. А всё остальное... идёт своим чередом.
— А что, если ты просто отрицаешь свои чувства? — мой голос звучит чуть громче, чем я хотела. — Тогда до безумия действительно ближе, чем кажется.
— Бруна... — он хрипло смеётся. — Моя милая Бруна. Кого ты видишь перед собой?
Я моргаю, не понимая, к чему он клонит.
— Что?
— Я настолько слаб в твоих глазах? — Он прищуривается, с легкой улыбкой наблюдая за моей реакцией. — Настолько, что даже не могу встретиться лицом к лицу со своими чувствами?
— Совсем наоборот. — Я усмехаюсь, чувствуя, как его слова цепляют меня за живое. — Ты кажешься слишком сильным. Таким, что это просто... невозможно.
— Это не сила, — его взгляд вдруг становится серьёзным.
— Научи меня, — слова срываются с губ, как молитва. Они идут прямиком из глубины души, минуя любые преграды. А что, если этому действительно можно научиться? Тогда, может, жизнь станет проще? Ведь так?
— Ты даже не понимаешь, о чём просишь, — произносит он, будто смеясь надо мной, но не жестоко — скорее с какой-то тихой печалью.
— Я не хочу быть слабой, — опускаю голову и начинаю разглядывать ногти, которым явно давно нужна забота.
— Слабой? — он нахмурился, его брови слегка сошлись, а голова наклонилась набок. Во взгляде мелькнули интерес и удивление, как будто я сказала что-то совсем нелепое. — Больше никогда не говори таких глупостей.
Его глаза бегают по моему лицу, будто пытаются что-то прочитать между строк, что-то, чего я сама не осознаю.
— Никому не позволяй прикасаться к твоей душе, — его голос стал мягче, но от этого он лишь сильнее пронзает меня. Я чувствую, как сердце начинает биться быстрее.
Его рука мягко ложится на мою, и я сразу же теряю возможность двигаться. Она не делает больно, но её теплотой проникает в каждую клеточку моего тела, заполняя меня чем-то тёплым и живым. Каждая клетка откликается, словно пробуждаясь от долгого сна. Если бы я была подснежником, я бы расцвела. Потому что вдруг наступила весна.
И плевать, что это не весна, а вечная засуха. Моё тело решило иначе.
— Никогда. Слышишь?
Будто бы он когда-то спрашивал разрешения.
Но это я оставляю при себе — слова застряли где-то глубоко внутри, зная, что, если прозвучат, всё станет только хуже.
— Что в ней такого особенного?
Он продолжает смотреть на меня, его глаза сверкают, как два ярких огня, и будто изучает, не упуская ни одной детали. Гарри наклоняется чуть ближе, рука, все ещё удерживающая мою, не даёт мне оторваться от него.
— Ты скажи мне, — всё в его взгляде кажется слишком правильным, слишком острым. — Как после всего, что произошло, ты всё ещё можешь видеть в людях хорошее, закрывать глаза на их недостатки? Ты думаешь, что каждый заслуживает твоего внимания, доброты, прощения? — Его лицо так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже, и оно словно обжигает.
— Это не так, — я едва могу сказать эти слова, они будто заплетаются у меня на языке.
— Идеальная дочь, подруга, студентка. Шоу-бизнес поступил с тобой жестоко, и ты ушла, опустив голову, — он продолжает, и в его голосе — не упрёк, а глубокое понимание. — Слишком хорошая, чтобы кого-то подставить. Ты не устроила скандала, не привлекала внимание, делала всё по закону, без лишнего шума, не прося помощи. Очертила себе путь, и идёшь по нему, как по канату, не сворачивая, ни вправо, ни влево. Всё идеально. Всё правильно. Ни одного нарушенного греха.
— Ты ошибаешься, Гарри, — я не могу сдержать лёгкую улыбку. — У меня не такая скучная жизнь, как ты думаешь. Может, она и не такая бурная, как твоя, но если взглянуть на неё как на отдельную единицу, всё не так уж плохо.
— Когда ты в последний раз делала что-то необдуманное? Спонтанное, ради удовольствия, не думая о последствиях? — его глаза загораются неподдельным интересом.
Я пытаюсь найти слова, но ничего не приходит в голову. Открываю рот как рыбка, но ничего не происходит.
— Всё будто вылетело из головы, — оправдываю себя.
— В этом нет ничего плохого, — смотрит на меня с лёгкой ухмылкой.
— Да, — я киваю, но что-то внутри меня всё ещё сопротивляется. — Но это не про меня.
— Хорошо, — он приближается, его ухмылка становится шире, взгляд уверенным, как будто он только что достиг своей цели. — Я верю, Бруна. Правда.
Прищуриваю глаза, наблюдая за ним, ощущая, как внутри меня поднимается странное, почти болезненное желание доказать ему обратное. Понимаю, что это нелепо, что я всегда была осторожна и рассудительна, но в этот момент мне хочется сломать эту привычку. Мой взгляд скользит по его руке, которая всё ещё держит мою, и появляется мысль, одна из тех, которые не стоит отпускать на волю. Но я отпускаю.
Потому что что-то внутри меня подталкивает — раз, и вот я уже не могу остановиться.
Не даю себе ни мгновения на раздумья — быстро, без малейшей задержки, я перекладываю свою руку на его шею и тянусь к его губам. Целую его. Это не должно было случиться, но вот оно — момент, который затмевает всё остальное.
Поцелуй выходит мгновенным, стремительным, будто мы оба лишились контроля. Я чувствую, как его тело реагирует, как он, не теряя ни секунды, отвечает мне с таким же напором. Гарри не отстраняется, не делает шаг назад - наоборот, он притягивает меня сильнее, его тело сливается с моим. Мой мир сузился до его прикосновений, и всё, что я чувствую — это его горячие губы на моих, его дыхание, которое пульсирует в мою грудь, его руки, которые крепко обвивают мою шею. Захватывающее дыхание — всё становится размытым.
— Это считается? — спрашиваю я, отстраняясь от него, не зная, что делать с этим напряжением в груди.
Гарри больше не выглядит тем, кем был несколько секунд назад. Его лицо потеряло всякое выражение, глаза потемнели, в них зажглась тень чего-то глубокого, почти болезненного. Он тяжело дышит, как будто воздух стал слишком тяжёлым для него.
— Ну же, — я говорю, будто победитель, хоть в душе уже нет того триумфа. Скорее, это ощущение пустоты, чего-то несовсем понятного. — Ты был не прав, так бывает.
Он смотрит на меня, его взгляд тёмный и тяжёлый, и, наконец, отвечает:
— Считается, — произносит он с хриплым, почти сдержанным голосом, напрягая скулы, хватку на моей талии, как будто борется с собой.
— Тебе лучше идти, — добавляет он, прижимая свой лоб к моему. Я чувствую, как он немного дрожит, и замечаю, что его кожа влажная от пота. — Чтобы и я не совершил никаких необдуманных, спонтанных поступков. Мне ведь не привыкать.
Его слова буквально врезаются в меня, и я чувствую, как в моём теле всё сжалось. Я чуть ли не прыгнула от него, резко вставая. Тело будто предательски охватывает страх — страх от того, что я только что сделала, что я позволила себе. Мгновенно внутри меня наступает пустота. Черт, о чём я вообще думала?
Быстро встаю, будто пытаясь сбежать от самой себя, вернуть время назад, стереть этот момент. Ведь именно из-за таких поступков и я всегда была осторожна. Я не позволяла себе быть импульсивной, не позволяла делать необдуманные шаги, потому что знала — если не думать заранее, эти мысли потом сожрут тебя. И вот они, эти мысли, жрут меня сейчас.
— Ты только не думай об этом
слишком много, — его дыхание вернулось в норму, и на лице вновь возникла эта лёгкая, почти невидимая улыбка, как будто ничего не произошло, — Азарт — это не грех.
— Не буду, — вру я и выхожу из его комнаты, чувствуя, как ложь отдает горечью в горле.
Но вместо того чтобы мучиться мыслями о своей глупости, мои чувства уводят меня в другую сторону. Воспоминания, как мгновенный фильм, возвращаются, одна деталь за другой. Его горячее дыхание, которое я ощущала на своей коже, его губы, мягкие и уверенные, крепкие руки, которые держали меня за талию, словно боясь отпустить. Я ощущала каждое движение, каждое касание, даже жар, расползающийся по всему телу. Мое тело не хотело отпускать его, не хотело завершать этот поцелуй, и сердце билось так сильно, что я едва могла думать.
Останавливаюсь у стены, прислоняюсь к ней, стараясь отдышаться, но сердце продолжает бешено колотиться, как если бы оно всё ещё рвалось назад. Я пытаюсь успокоить его, почувствовать землю под ногами. Мои пальцы без сознания проводят по губам, которые несколько минут назад были так близки к тому, что должно было остаться запретным. Каждое касание, как искры, пронизывает меня, и я не могу избавиться от ощущения, что это всё — неправильно, но так сильно влечет меня.
И это сделала я.