51
Сантос забивает третий гол на восемьдесят пятой минуте. Это был последний гвоздь в крышку их гроба. Шансы на победу исчезли, как утренний туман. "Сити" держались неплохо — лучше, чем я ожидал. Но это и был их максимум. Восьмой номер... Вот он, яркий пример того, как амбиции могут стать ловушкой. Два раза он игнорировал очевидные передачи ради того, чтобы сыграть героя. И оба раза — аут. Вместо потенциальных голов — потери, вместо спасения — провал.
Но главное — это не ошибки одного игрока. Они проиграли стратегически. Их план на игру был слишком предсказуем. Они не учли, что против них стоим мы. Мы, которые разобрали их как пазл ещё до выхода на поле. Наша 3-5-2 работала как часовой механизм. Контроль в центре, активные фланги, глубокая оборона. Два дня обсуждений, десятки сценариев. Мы знали, что будем делать в каждой возможной ситуации. И сделали.
Командная игра — это не только о пасах и тактике. Это про характеры. Одиннадцать человек с амбициями, каждый хочет быть лучшим. После каждой игры появляются герои, и если этот герой — один и тот же игрок, остальные начинают нервничать. Зависть, недовольство, попытки вырваться вперёд за счёт команды. Это опасно. Это разрушает всё.
Когда я купил клуб, я думал, что главное — собрать талантливых игроков. Как же я ошибался. Талант важен, но он ничего не стоит, если команда не единое целое. Тренер понял это с первой нашей встречи. Его подход — учить их не только играть, но и думать. На поле, за его пределами. Уступать, поддерживать, сдерживать свои амбиции ради общей цели. Это сложнее, чем кажется. И не каждый способен.
Они все умеют играть, раз оказались в зелёной форме. Но этого недостаточно. И я знал, что с таким тренером, с таким подходом, однажды мы возьмём кубок. Только вопрос времени.
— Кубок твой, Стайлс! — рука друга ложится на мое плечо с такой силой, что я едва удерживаю равновесие. Он смеется, хлопает меня по спине, полный неподдельного восторга.
Я крепко сжимаю его запястье, отвечая на его порыв коротким, молчаливым жестом. Лишь слегка киваю и улыбаюсь уголком губ. Да, я рад. Как же иначе? Это то, к чему мы с командой шли все это время. Кубок — вершина, финальная точка нашего пути. Но внутри меня странное чувство.
Я чувствовал себя победителем задолго до того, как прозвучал финальный свисток. Не потому что был уверен в стратегии или безоговорочно верил в команду — хотя и это, конечно, сыграло свою роль. Нет, причина была другой. Дело в брюнетке возле меня.
Не существует слова, способного описать то, что я чувствовал, когда весь стадион начал скандировать прозвище её брата. Мой внутренний мир слишком беден, жалок и бесцветен, чтобы передать то, что могут дать её глаза — глаза, наполненные росой утренних Альп. Даже через барьеры, которые она возводит, я сумел уловить это: желание жить, но жить так, чтобы никто не смог увидеть её свет. Во мне говорит эгоист. Собственник. И пусть это так, но я слишком хорошо знаю этот мир, полный безумцев, жаждущих разрушить своей тенью всё прекрасное. Их одного присутствия достаточно, чтобы над миром опустилась вечная зима и холод.
Я стал маньяком, пытаясь уловить каждое едва заметное движение её лица, каждый вздох. Но оторваться от неё было невозможно. Я пробовал многое, но ничего раньше не вызывало во мне желания жить так, как вызывала она. Она каким-то образом передала мне это чувство — в тот момент, когда я помог ей подняться. Иначе я не могу это объяснить. У неё вообще есть какая-то сверхспособность: к её прикосновениям невозможно привыкнуть. Они всегда наполняют чем-то, вызывают зависимость. Как ещё объяснить это необузданное желание снова дотронуться до неё? Сопротивляться невозможно.
Потом она заплакала, уткнувшись лицом в ладони. В тот же миг, злость накрыла меня чёрной волной. Сначала это была лишь искра — маленькая, почти незаметная. Но она разгорелась быстрее, чем я успел бы её подавить. Всё вокруг померкло, голоса превратились в глухой шум. Я больше не контролировал себя. Осталась только ярость, хищная, необузданная, заполняющая каждую клетку моего тела.
Злость не просто чувство — это голос внутри, шипящий, подстрекающий.
"Видишь что ты наделал. Это всё ты. Это из-за тебя она плачет.".
Я не понимал, почему она плачет. Ведь Бруна так гордилась своим братом. Каждый раз, когда она говорила о нём, её глаза загорались. Он был её светом, её гордостью. В мире футбола текучка беспощадна, и лишь немногие способны увековечить себя. Он погиб слишком молодым, чтобы оставить большой след. Я просто хотел показать ей, что его помнят. Его вклад значим.
Закрыл её собой, чтобы никто не увидел её слёз, её уязвимости. Я бы унес её со стадиона, усадил в машину и отвёз домой. Там она закрылась бы в своей комнате, а я остался бы один со своими мыслями. Этих мыслей мне хватило бы, чтобы разрушить себя до основания.
Но потом она раскрыла ладони, и я увидел её улыбку. О, Господи. В этот миг я поверил, что Бог существует. Иначе как объяснить эту улыбку? Бруна начала говорить, что это должны увидеть её родители. Что за последние девять лет никто ничего подобного не делал. А я просто стоял и смотрел на неё, запоминая каждую деталь. Хотя нет, лгу. Я наслаждался.
Вскоре она произнесла слова, которые заставили меня поднять брови до небес. Она спросила, я ли это организовал. Насколько же я был наивен, думая, что она не догадается. Лишь засмеялся в ответ, сказав, что даже если бы хотел, не смог бы такое провернуть.
Мне не нужно её прощение. Я не стремился к нему тогда, не ищу его и сейчас. То, что я сделал, не было попыткой заслужить её доброту, не было попыткой заставить её взглянуть на меня иначе или стереть то, что уже было. Я поступил так, как считал правильным. И если моё отношение к этому изменилось, если я стал сомневаться в правильности своих решений, то это только моя ноша. Никто не обязан её разделять.
Каждое действие имеет последствия. И эти последствия я приму, какими бы они ни были. Мир жесток и несправедлив. Но я не мир. Моя правда проста: каждый получает по заслугам. Никакие извинения, красивые поступки или мольбы не могут изменить этого закона. Ошибка — это не грех, который можно замолить. Она — это груз, который полностью ложится на того, кто её совершил. И только на него.
Я мог это сделать. И я сделал. Не в обмен на что-то, не ради чьего-то одобрения, а потому что это было правильно. Потому что так должно быть. В этом мире справедливость — редкость, но это не значит, что она невозможна. Каждый должен получить своё. Ни больше, ни меньше.
Финальный свисток прорезает воздух, звучит резко, как удар молнии. На табло застывают цифры, высеченные временем, словно на гранитной плите. Лайнсмены медленно сворачивают флажки, их движения кажутся почти церемониальными. С трибун катится волна скандирований, громкая и уверенная, подобная набату, что оглушает всё вокруг.
На экранах высвечиваются крупные буквы: "Конец матча". Финал. Печать. "London Eye" — чемпионы Англии.
Мир вокруг будто погружается в туман. Картинка теряет чёткость, краски расплываются. Кричащие люди, размахивающие руками, срывающие голоса, всё это превращается в бесполезный, глухой фон. Вместо них я слышу только одно: свой пульс. Ритм сердца отзывается где-то глубоко внутри, глухо, но с каждым мгновением всё громче, как древний барабан, задающий ход времени. Я смотрю на табло, но цифры плывут перед глазами, растворяясь в мутной дымке. Всё вокруг теряет очертания. Лица становятся пятнами, шум превращается в далёкий, пустой гул.
— Я знала, Гарри! — Сквозь гул в моей голове, сквозь грохот собственного сердца пробивается звук — чёткий, ясный, как первый луч солнца после бури. Голос. Он как спасательный трос, вытягивает меня из этой вязкой пустоты, — Я с самого начала знала, что вы выиграете!
Лицо её, словно выхваченное светом из хаоса. Радость на её лице сияет так ярко, что кажется, будто только она освещает этот огромный стадион. Она смеётся, кричит что-то, размахивая руками, и её глаза, карие, как жженый сахар, светятся неподдельной жизнью.
Зелёно-белая краска на её щеках — слегка стерлась, оставив лишь размытые полосы. Волосы растрёпаны, пряди прилипли к вискам, но её улыбка так широка, что это совершенно не важно. Всё становится резким, ясным, настоящим. И в центре этого всего — она. Победный флаг.
Бросается ко мне в объятия, обхватывая руками мои плечи. Руки обнимаеют её за талию, прежде чем я смог что-то сообразить, буквально по инерции. Где-то глубоко, на самом дне, я чувствую нелепую радость, которую стараюсь не показывать. Я не должен чувствовать этого, не имею права, ведь для неё всё это — просто момент, просто радость за меня, за победу. Но я знаю: если бы мы проиграли, я злился бы не только из-за игры. Я злился бы, потому что поражение украло бы у меня этот миг. Этот миг, когда её руки обвивают мою шею, когда я чувствую её под своими ладонями, её кожу — там, где ткань майки чуть приподнялась.
Ловлю себя на мысли, что слишком сосредоточен на деталях: на том, как она пахнет, как тепло её кожи отзывается у меня в руках. И тут же спешу отвлечься, переубедить себя. Это просто эмоции, момент, ничего больше. Это глупо, стыдно даже.
Каждый раз, когда я зову её на игру, где-то на самом краю сознания живёт надежда. Надежда, что вот он — этот миг, что она бросится ко мне, смеясь, и я смогу прижать её к себе, хотя бы на секунду, уткнуться носом в её волосы и забыться. Это опасная мысль. Она проскальзывает мимо и тут же исчезает. Крепче обнимаю её, едва заметно, словно это мой единственный шанс. Потому что, возможно, он и есть.
Случайно встречаю взгляд Эрлинга, и меня словно ударяет его выражение. Его лицо — словно вырезанное из камня. Застывшее, шокированное. Брови приподняты, губы чуть приоткрыты, будто он только что увидел что-то невероятное.
Я хмурюсь. Что с ним? Он всегда умел преувеличивать, превращать малейшую деталь в нечто грандиозное. Объятия? Ну и что? Это просто она. Просто я. Просто момент. Ничего такого. Разве нельзя обнять друга после победы? Это же нормально. Логично.
Pov Bruna
– Мне правда не стоило говорить всё это, – нервно улыбаюсь и складываю воспоминания обратно в сундук, – Извини.
Я рассказала ему всё. Как ненавидела этот мир за то, что он посмел продолжать существовать после его смерти. Как он не рухнул, не погас, не испарился. Яркие краски всё так же кричали своим буйством, запахи дерзко наполняли воздух, а люди смеялись, будто ничего не случилось. Всё вокруг оставалось живым и настоящим, в то время как он исчез.
Я рассказала про маму. Про то, как она убегала из дома, как часами сидела в пустой квартире Винни. Без еды, воды, света. Она не плакала — ни единой слезы за всё это время. Её глаза были словно стеклянные, пустые и жуткие, будто вот-вот разобьются. Однажды папа отобрал у неё ключи. Тогда она взорвалась. Я никогда раньше не слышала её такой. Я сидела на полу в своей комнате, когда дом огласил её крик — пронзительный, отчаянный, разрывающий душу. Он звучал так, будто из ада вырвались мучимые веками души.
Её плачь не стихал всю ночь. Я закрывала уши руками, но не могла от него скрыться. Это стало невыносимо. Я выбралась через окно на крышу и просидела там до самого утра. Дождь холодными каплями бил по коже, температура упала, я вся промокла. Но синие губы и замёрзшие конечности были ничем по сравнению с тем, что творилось внутри дома.
Та ночь всё изменила. Утром мама вернулась. Не совсем та, что была раньше, но достаточно близкая. Она стала снова ходить, говорить, заботиться, как будто натянула на себя маску прежней жизни. Но её глаза остались скорбящими, а слёзы, которые она спешила вытереть при виде вещей Винни, выдавали её.
А я... Я начала злиться. Злость кипела внутри, обжигая. Я злилась на Винни за то, что он ушёл, не попрощавшись, не предупредив. За то, что оставил нас в этом хаосе. Я переворачивала его фотографии лицом вниз, сняла кулон с его изображением и спрятала под кровать. Лежала часами, уставившись в потолок, но в глубине души ждала. Ждала, что он зайдёт в комнату и извинится за то, что натворил. Но дни шли, а он так и не появлялся.
Отец это заметил. Он буквально вытащил меня из дома и отвёл к психотерапевту, карауля у дверей, чтобы я не сбежала. Он смотрел на меня так, словно узнавал ту дочь, которую потерял.
Казалось, мы начали находить опору. Скорбь не ушла, но мы учились с ней жить. Учились дышать, двигаться, улыбаться — хоть и натянуто. И тогда папа позволил себе погрузиться в своё горе. Он начал пить. Опустошил наш домашний бар до дна, а новые бутылки даже не доходили до шкафа. Дом наполнился хаосом, руганью, разбитой мебелью.
Мне было стыдно. Казалось, весь мир слышал, что происходит у нас дома. Мама пыталась всё исправить, как могла, но её усилия были напрасны. И тогда появился Винни.
Он вернулся. Правда, только в галлюцинациях отца, но этого оказалось достаточно. Не за один день, нет. Но что-то изменилось. Отец словно зацепился за тот призрак и начал подниматься из ямы, куда провалился.
Мы все начали.
– Почему ты извиняешься? – его голос звучит мягко, но в глазах читается явное непонимание.
– За то, что вывалила всё это на тебя, – я избегаю его взгляда, опуская голову. Слова словно застряли где-то между горлом и сердцем, не давая мне вдохнуть свободно.
После игры мы спустились на поле. Гарри настоял, чтобы я пошла с ним, и, хотя я сопротивлялась до последнего, он не дал мне шанса отвертеться. Первые несколько минут нас никто не замечал — вокруг всё кипело: семья игроков, друзья, фотографии, смех, поздравления. Но стоило одному из футболистов увидеть Гарри, как всё внезапно переменилось.
Он оказался в центре внимания — как магнит, к которому притягивались взгляды, улыбки и крепкие рукопожатия. Каждый жест, каждое слово, обращённое к нему, были наполнены уважением, настоящим и неподдельным. Это было не просто отношение к владельцу клуба. Это уважение к человеку, который участвует. Который не просто стоит в стороне, а живёт этим.
Я смотрела, как он отвечает на всё это сдержанной, спокойной улыбкой, и чувствовала, как внутри всё сжимается. Гарри слушал меня, когда я рассказывала о важности поддержки, но он знал об этом больше, чем я могла представить. Он знал и делал.
Мои наблюдения со стороны прервал Жозэ, сорвавший плакат с изображением Винни с трибун.
– Поможешь?
Он протянул мне край плаката, и я на секунду замерла. Моё место было не здесь, не рядом с игроками, не там, где должен был быть Винни. Но как я могла отказать? Кто ещё мог держать этот плакат с такой любовью, с такой гордостью?
Мои пальцы сжали край, и я почувствовала, как эмоции поднимаются волной. Горло сжалось, руки едва не дрожали. Это была гордость — чистая, пронзительная, до боли острая. Но вместе с ней пришла и тоска. Тоска по тому, чего больше нет, чего никогда не будет.
Я смотрела на плакат, и внутри что-то рвалось. Горечь смешивалась с радостью. Глаза наполнились слезами, но я улыбалась. Улыбалась, потому что иначе было нельзя. Никто не устраивал ничего подобного уже девять лет. После третьей годовщины "Манчестер Сити" перестали даже присылать открытки.
И вдруг сегодня — это. Никто не предупреждал. Никаких звонков, никаких писем. Это было неожиданностью. Поэтому я и предположила, что Гарри мог повлиять на это. И я спрсила его прежде чем поняла, что у него нет никаких причина для того, чтобы это сделать. А я и так балансирую на самом краю.
– Перестань, – он смотрит на меня с укором, но голос его мягок. – Рассказывая об этом, ты возвращаешься назад?
– Нет, совсем наоборот, – отвечаю, качая головой. – Становится легче.
Он только спросил: "Каким он был? Расскажи мне." И я начала говорить. Не смогла остановиться. Все эти слова копились годами за плотиной, а его простой вопрос стал тем ударом, который расколол её. Я даже не помню, чтобы он перебивал или уточнял что-то. Очнулась уже здесь, на крыльце его дома, рассказывая, как смерть брата стала началом конца, а конец стал новым началом.
Почему я всё это сказала ему? Не понимаю. Раньше я рассказывала это только врачу — один раз, под давлением. А теперь... теперь я раскрываю всё, будто это что-то обычное. Наверное, потому что мне кажется, что он не примет это близко к сердцу, что его это не затронет. И всё же... он человек. Да, человек с бронёй, но всё-таки человек.
– Тогда тем более перестань, – он не отводит от меня взгляда, в котором читается тревога.
– Это неправильно, – говорю, поглаживая спящего Озборна, устроившегося между нами. – Если мне становится легче, значит, часть этой тяжести переходит на плечи другого.
Он усмехается, покачав головой.
– Получается, чтобы всё было правильно, мне нужно что-то положить тебе на плечи?
– Получается, – соглашаюсь, глядя на него.
– По сравнению с твоими, мои выдержат больше, – говорит он, бросив взгляд на свои плечи, словно проверяя их.
– Ты когда-нибудь что-то с них сбрасывал?
– Не приходилось, – отвечает он, чуть пожав плечами. – Здесь для всего места хватает.
Я смотрю на него, но его глаза — молчаливые, как партизаны. Они ничего не рассказывают, не выдают даже намёка. А мне хочется, чтобы они говорили. Чтобы они раскрыли хоть часть того, что он скрывает внутри. Мне хочется знать его историю. Даже если это стоит бессонной ночи. Или нескольких.
Почему?
– Это он тебе подарил? – спрашивает он, кивнув на мою шею.
Я следую за его взглядом. На моей груди, наполовину спрятанный под футболкой, висит кулон. Я инстинктивно беру его в руку, ощущая под пальцами знакомую текстуру.
– Да, – говорю тихо. – Самая ценная вещь в моей жизни.
– Красивый, – он понимающе кивает. – У меня остался целый дом воспоминаний. И комикс, – добавляет он с усмешкой.
– Комикс?
– Комикс, – повторяет он, отводя взгляд и слегка кусая губу. В этой минуте — что-то хрупкое, почти неуловимое. Цикады заполняют тишину, а его мысли, которые я так хочу услышать, остаются за семью печатями.
– Пойдём со мной, – вдруг говорит он, поднимаясь и протягивая мне руку.
Я смотрю на неё. Что, если он позволит мне узнать? Разве я могу упустить такой шанс? А что, если я всё неправильно поняла? Спросить? Нет, он не ответит.
Я могу отказаться. Уйти в свою комнату и закончить эту ночь. Это будет проще. Но тогда я не узнаю.
Неизвестность тянет меня за собой, шепчет на ухо: "А что, если ты сможешь понять?" Но понимание может стать ещё больнее.
Может, лучше оставить всё, как есть? Остаться в своей тихой гавани, где нет риска утонуть? Это безопаснее. Но не спокойнее.
Я хочу. Желание узнать сильнее всех страхов, которые меня останавливают. Вспоминаю слова Джуда и делаю шаг вперёд.
Но его руку не беру. Я пойду. Но сама. Мне нужно это ощущение, что выбор — всё ещё мой, что у меня есть возможность отказаться. Хотя я знаю, что не передумаю.
Комната напоминала пустой эскиз, незавершённый набросок, словно художник бросил кисть, не доведя дело до конца. Белые стены — стерильные, почти агрессивные в своей пустоте — казались хищниками, вытягивающими свет из воздуха, делая его холодным, приглушённым, лишённым тепла. Серый диван у окна стоял неподвижным свидетелем. Его строгие линии, прямая спинка говорили: "Я не про уют. Я про функцию."
Кровать с чёрным покрывалом, словно наглухо закрытая дверь, прикроватная тумбочка с идеально ровной поверхностью и одинокая абстрактная картина на стене, намекающая на что-то, но ничего не объясняющая. Это всё. Мечта минимализма, но в этой комнате он ощущался как демонстрация отсутствия души. Как отрицание жизни. Исчезнуть, оставив после себя только пустоту.
Мы в его комнате.
В моих руках комикс. Тот самый. Я держу его так аккуратно, словно боюсь, что он разлетится на куски от одного неверного движения. Нет, даже не разлетится — взорвётся. Как будто яркие краски внутри — алые, синие, жёлтые, зелёные — только и ждут, чтобы вырваться наружу, разорвать тишину, стереть эту холодную стерильность. Пальцы осторожно касаются страниц, будто я касаюсь чего-то хрупкого, почти живого.
Он достал его из самой нижней полки тумбочки, будто из тайника. Там больше ничего не было. Ни книг, ни записок, ни пылинки. Только он. Один. Лежал так, как лежат вещи, которые хочется забыть, но невозможно отпустить.
На фоне этой комнаты, кричащей пустотой, комикс был вызовом. Его краски дерзко ломали стерильность: слишком громкие, слишком живые для этого пространства. Если бы я положила его на пол, он, наверное, отражал бы свет и наполнял комнату жизнью. Наверное, именно этого он и боялся — цвета, жизни. Поэтому держал его взаперти.
Сразу замечаю на страницах разводы от маркера, тонкие линии гелевой ручки. Медленно провожу пальцем по глянцевой обложке, когда чувствую неровность, будто палец зацепился за что-то. Присматриваюсь ближе. И вижу имя.
Ева Флетчер.
P.S. С Новым Годом!✨🎅🏼 Эта история смело шагает со мной в 2025.