50
Pov Harry
– Думаешь, Малик ему доверяет? – спросил Эрлинг, отводя взгляд к окну. Его голова медленно качнулась из стороны в сторону.
За стеклом туман укутывал город, как густая пелена, скрывая его очертания, делая улицы призрачными.
– Нет, – ответил я, выдержав паузу. – Но он хочет, чтобы мы так думали.
– Не знаю, Гарри... – Эрлинг провёл рукой по подлокотнику кресла, кончиками пальцев ощупывая ткань. Его ноготь нервно задел потрескавшиеся губы. Он всегда так делает, когда нервничает. А нервничает он часто. Губы у него потому и выглядят, будто их изъел знойный ветер.. –Это слишком рискованно. Слишком много людей замешано. Чем больше людей, тем меньше контроля. Один человек ещё может держаться плана, но когда их много? Всё становится хаосом.
– Не накручивай себя, – сказал я, приподнимаясь и садясь на край стола. – У каждого своя задача. Нет причин, чтобы что-то пошло не так,– говорю я, а сам, отворачиваясь, крепко сжав зубы, будто эти слова могли удержать собственное сомнение на поводке.
Этот план изначально был всего лишь куском дерева в груде дров – ничем не примечательным, необработанным. Но я взялся за него. Сначала – пила, чтобы убрать лишнее. Затем – долото, чтобы придать форму. Шлифовка, терпение, точность... Это было оружие, созданное, чтобы разрушить всё, что Малик так долго строил. Я проделал эту работу терпеливо, шаг за шагом, пока всё не стало единым механизмом, готовым к последнему движению.
На это ушло много времени. Каждая составляющая выверялась до совершенства. И лишь пару недель назад всё встало на свои места, как кусочки сложной головоломки, когда появилась она. И теперь я почти на финише.
Однако я не обманываю себя. Только глупец поверил бы, что его уверенность в идеальности замысла – это истина. Самый ненадёжный план – тот, где задействованы люди. Потому что никогда нельзя предсказать, как они себя поведут. Даже если ты уверен в их надёжности, остаётся шанс, что они подведут.
Любая ошибка станет роковой – она обойдётся дороже, чем я могу себе позволить. Когда дело касается Малика, цена просчёта измеряется не деньгами. Это совсем другой эквивалент.
– Ты его знаешь, – его палец направлен на меня, как обличительный жест, полный укоризны. – И если в чём-то он превосходит тебя, так это в умении вербовать людей.
– Он даже не предполагает, что его нужно завербовывать, – отвечаю спокойно.
– Не знаю... – Он оттягивает воротник свитера, будто ткань вдруг начала душить его. – У меня просто... плохое предчувствие.
– В чём твоя проблема? – перебиваю, прежде чем он окончательно утонет в своих сомнениях. – Всё идёт гладко. До этого момента не было ни одной осечки. Почему ты думаешь, что сейчас что-то изменится?
– Слишком много людей в этом замешано, –повторяет, опуская взгляд. – Людей, в которых я не уверен.
– Мы и раньше имели дело с большими рисками, – отмахиваюсь. – Твоё "ощущение", – я нарочно передразниваю его интонацию, – появляется очень часто. И каждый раз оно означает одно – мы близки к цели.
– В этот раз всё не так, – он прижимает ладонь к груди, словно пытается доказать свою искренность, словно чувствует, что я не принимаю его всерьёз.
Но я верю ему. Эрлинг всегда был таким – живёт на ощущениях, будто интуиция для него важнее логики. Иногда мне кажется, что он больше доверяет своему сердцу, чем разуму. И в итоге мне приходится расхлёбывать последствия. Как в тот раз с Бруной, когда он решил, что рассказать ей правду будет лучшим выходом.
На первый взгляд и не скажешь, что этот двухметровый шкаф способен вообще что-то чувствовать. Его вид и манера держаться говорят об обратном: спокойный, непоколебимый, сдержанный. Но всё меняется, когда узнаёшь его ближе. Когда понимаешь, что это тот самый человек, который приютил тебя, когда ты остался один. Тот, кто украл пистолет у копа, чтобы отвлечь его от тебя и улики, спрятанной у тебя в заднем кармане. Тот кто вытянул тебя из пропасти, когда ты уже сдался. Когда весь мир уже махнул рукой.
– В худшем случае всё останется как прежде.
Его напряжённый взгляд, словно туго натянутая струна, наконец смягчается. Лоб разглаживается, плечи чуть опускаются — груз сомнений становится чуточку легче.
– Ты, Стайлс, может, и прав, – нехотя соглашается он. – Но я тебе этого не говорил.
– Я и так знаю, – отмахиваюсь с наигранной беспечностью. – Мнение человека, который воспринимает каждое своё наитие как знак свыше, меня мало интересует.
– Ой, завали, – раздражённо фыркает Эрлинг, но в его голосе проскальзывает усмешка. – Меня это ни разу не подводило.
– Да, только тех, кто рядом с тобой, – парирую, наклоняясь чуть вперёд, чтобы видеть, как он хмурится.
Он уже открывает рот, чтобы выдать ответный укол, но нас прерывает звонок. Экран iPad вспыхивает на краю стола.
– Да, Джулия? – поднимаю ладонь, жестом показывая Эрлингу, чтобы тот замолчал.
– Мистер Стайлс, через пару секунд к вам зайдёт Фрэнк Мёрфи, – торопливо сообщает она, слышно, как её дыхание сбивается. – Я ничего не успела сделать, он даже не поздоровался.
– Всё хорошо, Джулия. Спасибо.
Если Фрэнку нужно куда-то попасть, он пойдёт напролом, не глядя по сторонам. Девушка на входе для него – всего лишь часть интерьера. Но по тому, как он себя повёл, ясно одно: он явно спешит что-то мне сказать.
– А ты ещё говоришь, интуиция не работает, – шепчет Эрлинг, хитро склонив голову. Его губы трогает едва заметная улыбка, которую он даже не пытается скрыть. – Если что, я буду за стеной. Ну, знаешь, если вдруг Фрэнк слишком торопится рассказать тебе что-то хорошее.
– Давай, беги, как крыса с тонущего корабля, – фыркаю ему в ответ.
В ответ он поднимает два пальца к носу, пародируя мышь: двигает пальцами, словно усами, и играет носом. С довольным видом выходит из кабинета, оставляя дверь слегка приоткрытой.
А приоткрытая дверь, как известно, всегда приносит сквозняк. И с ним – не только свежесть, но и неожиданных гостей.
– Почему у босса дверь нараспашку? – спрашивает Фрэнк, осматривая её так, будто никогда раньше не видел дверей. – Границы стерлись, уважение испарилось? Тебе нужно перевоспитать своих сотрудников, иначе тебя ждут хаос, раздор и свержение власти.
Фрэнк без своего традиционного совета о том, как вести бизнес, – уже не Фрэнк. В его мире есть только одна правильная структура. Время, эволюция, перемены – всё это не имеет значения. Его система вечна, а всё остальное, по его мнению, – дерьмо, в которое наступают неумелые бизнесмены, теряя всё, что строили, и влезая в долги. Но, по правде, это консерватизм в его крайней форме, замешанный на недоверии ко всему новому.
Его подход работает, пока люди его возраста ещё у руля. Но они не вечны, а мир меняется – Англия меняется. Всё, что вчера казалось надёжным, завтра станет тем самым дерьмом, от которого он предостерегает.
– Уважение – это когда в кабинет босса не заходят даже через приоткрытую дверь, – парирую я. – А между прочим, единственный, кто зашёл без стука, – это ты, Фрэнк.
– Судьба подарила мне сына, а мне, что ли, нельзя без стука к нему войти? Увидеть, как он тут восседает? – усмехается он, небрежно устраиваясь в кресле и закидывая ногу на ногу.
Я тысячу раз просил его не называть меня так. И ровно тысячу раз он это игнорировал. Может, если бы он знал, какие чувства у меня вызывает слово "отец", он бы перестал, иначе судьба-злодейка, подарившая ему сына, так же легко может его и лишить.
– Фрэнк, ты явно торопился, – меняю тему, чтобы не застрять в привычных препирательствах. – Значит, у тебя есть что-то важное. Так выкладывай.
Я знаю, зачем он здесь. Знал с той самой секунды, как позвонила Джулия. Эрлинг может сколько угодно сомневаться в моём плане, но я уверен. Фрэнк – человек, которого читаешь с первого взгляда. Его настрой, как открытая книга: всё на виду, без намёков и загадок. Я никогда раньше не встречал человека, настрой которого можно понять так легко.
– Хочу, Гарри, – белоснежные виниры резко контрастировали с седой бородой и покрасневшей от эмоций кожей. – Почти так же сильно, как ты хочешь это услышать.
– Ну, посвяти же меня, – отвечаю с преувеличенным интересом, откинувшись в кресле. Его слова могли бы звучать как интрига, но мне всё уже ясно. Однако я не лишу его удовольствия торжественно объявить мне эту "великие новости". Он же наверняка обдумывал этот момент с тех пор, как встретился с Дювалем. Судьба была бы слишком жестока, подарив ему сына, неспособного оценить его "гениальность".
– Не знаю, как ты это провернул, – он качает головой, изображая искреннее изумление. – Но наш лягушонок подписал договор!
С этими словами он резко поднимается, делает победный жест руками, и на секунду мне кажется, что он действительно пустится в пляс.
Больше, чем молодых парней, Дюваль любит людей, которые умеют замечать его старания, восхищаться его начитанностью, утончённой интеллигентностью и изяществом. А ещё – деньги. И я дал ему всё это в полной мере. Ужин с молчаливым, грубоватым Маликом всего лишь подтолкнул его к правильному решению.
– Не может быть! – восклицаю я, не утруждая себя скрывать насмешку за словами, – И в этот раз я знал, что делаю. Как и во всех предыдущих случаях.
– Ты действовал не по плану, – сухо отмечает он, мгновенно сменив радость на строгую мину. – Это недопустимо, даже если результат оказался удачным.
– Планы меняются, если появляется лучший вариант, – спокойно возражаю, пожимая плечами.
– Но я должен об этом знать. Я должен знать обо всём.
Его голос звучит уверенно, но я улавливаю лёгкую нервозность. Она всегда появляется, когда что-то угрожает его тщательно выстроенной системе контроля.
– Юг Франции интересовал только тебя, – холодно продолжаю я. – Я смотрел совсем в другую сторону и согласился на это лишь потому, что ты этого хотел. Но запомни, Фрэнк: я рядом с тобой, не за тобой.
– Я не хочу занять твоё место, – усмехаюсь. – Меня вполне устраивает моё.
– Поверь, Гарри, – в его голосе звучит снисхождение, словно он разговаривает с мальчишкой. – Я знаю. Ты пытаешься сделать обратное.
– Это случится рано или поздно, – говорю я твёрдо.
Он скрещивает руки на груди и смотрит на меня так, будто ждал этих слов.
– У всего есть цена, – говорит он тихо, почти шёпотом, как будто произносит древний и неоспоримый закон. – Ты ведь не думаешь, что всё, что я для тебя сделал, было просто из доброты?
Я молчу, чувствуя, как его слова, словно ржавые гвозди, впиваются в прошлое.
– Я сделал правильную вещь, – продолжает он, не давая мне ни секунды передышки, – поднял тебя с обочины жизни, где ты валялся, и научил платить по счетам.
Его слова отдают горечью и самодовольством, как будто он спаситель, а я – его вечный должник. Но это не так. За десять лет работы на него я заплатил за всё – с лихвой. И он прекрасно знает это. Но его жадность, эгоизм и желание держать всё под контролем не позволяют ему признать очевидное.
– Это случится рано или поздно, – повторяю я. На этот раз мои слова звучат тверже. – Меня больше ничего не держит, так что смотри прямо, Фрэнк. Я больше не внизу.
Он замолкает, оценивающе смотрит на меня, будто пытается найти слабое место. А потом лишь пожимает плечами и усмехается.
– Ладно, это не столь важно, – говорит он, напуская на себя снисходительный тон. – Я всё понимаю. Я тоже был молодым. Пытался бороться с системой, думал, что знаю всё лучше всех. Ты умный парень, Гарри, и прекрасно понимаешь, что каждое действие имеет свои последствия.
Телефонный звонок прерывает его тираду. Я поднимаю трубку, замечая, как Фрэнк бросает на меня недовольный взгляд. Как я посмел отвлечься от его "мудрых" слов? Он никак не привыкнет к мысли, что мне уже не девятнадцать, и ничего в моей жизни от него не зависит. Хотя он сам, похоже, продолжает верить в обратное. И я позволяю ему так думать – пока это мне выгодно.
– Да, Джулия?
– Мистер Стайлс, Диргам Эльсуман хочет перенести встречу на шесть. Вас это устраивает?
Смотрю на часы. Сейчас пять минут до полудня. Если выйду через двадцать минут, то успею, даже с учетом пробок в Лондоне.
– Да, передай ему, что я согласен.
– Хорошо, Мистер Стайлс.
Фрэнк наклоняется вперёд, его взгляд цепкий, подозрительный.
– Диргам Эльсуман? – в его голосе звенит напряжение. – Ты мне ничего не говорил про планы на Аравийский полуостров.
– Это президент "Манчестер Сити". У нас с ними игра на этой неделе, – спокойно объясняю я, зная, что его паранойя всегда толкает его думать, будто что-то происходит за его спиной.
– Ах, это, – он лениво отмахивается, словно ему больше неинтересно. – Ты ещё не наигрался? Это всё детские забавы, Стайлс. Неужели ты серьёзно тратишь на это своё время?
Я подавляю желание закатить глаза.
– Ты пришёл, чтобы рассказать о сделке с Дювалем, – напоминаю я, – но пока я не услышал ничего конкретного.
– Разве мы торопимся? – его голос насыщен мнимой невозмутимостью. – Тут решаются дела поважнее, чем договорные игры.
– У тебя двадцать минут, Фрэнк.
– Я позволяю тебе играть в это, пока это не мешает твоей работе на меня, – говорит он, с презрительной усмешкой. – Но, похоже, это начинает мешать.
– Фрэнк, – я выдыхаю тяжело, подавляя раздражение. Пока я не дам ему почувствовать иллюзию контроля, он не успокоится, и я так и не узнаю, зачем он здесь. – Уверяю, этого времени более чем достаточно, чтобы всё обсудить. Если бы это было не так, я бы просто отменил встречу. Ты же это знаешь.
Он откидывается на спинку кресла, довольный собой. Его лицо выражает смесь гордости и удовлетворения. У Фрэнка это в крови – ловить каждую возможность почувствовать свою значимость. Бедная его жена. Наверняка ей приходится хвалить его за каждую мелочь, иначе его хрупкое эго просто треснет от недостатка подпитки.
– Ах да, насчёт Юга Франции, – наконец говорит он, растягивая слова, словно смакуя момент. – На следующей неделе тебе нужно быть в Монако.
Его тон выдаёт снисходительность, как будто он даёт мне приказ, а не озвучивает решение, которое и без него было уже давно принято.
***
Ресторан был роскошным до карикатурности – место, где мраморные колонны, покрытые позолотой, и массивные хрустальные люстры казались более важными, чем еда. И всё же, я не был удивлён, что мой собеседник выбрал именно его. Разумеется, шейх из царской семьи не станет обедать где-то, где столовые приборы не покрыты тонким слоем серебра, а бокалы для воды не из муранского стекла.
Сквозь огромные окна открывался вид на Темзу, но даже пейзаж казался меркнуть на фоне амбициозного интерьера: шелковые гардины вишнёвого цвета, изогнутые кожаные диваны, обтянутые вручную, и картины эпохи Возрождения в рамах, которые могли стоить больше, чем весь мой годовой доход.
С потолка доносились ненавязчивые звуки живой музыки — арфа и скрипка, разумеется. Официанты скользили по залу в идеально отглаженных смокингах, подавая блюда на тарелках, каждая из которых выглядела как произведение искусства. В воздухе витал запах дорогих духов, смешанный с тонкими ароматами специй, которые я не смог бы точно определить, даже если бы меня заставили.
— Честно сказать, ваш звонок застал меня врасплох, — его голос, глубокий и ровный, звучит почти интимно в полутемном зале. Он подносит к губам фарфоровую чашку, настолько изящным движением, что кажется, будто в этом жесте заключён многовековой опыт. Его орлиный нос едва касается края, и он делает маленький глоток, словно пробует напиток на аромат. — За всё время, что вы владеете "London Eye", вы ни разу не встречались с представителями футбольных клубов. Я полагал, это принцип.
— Раньше в этом не было необходимости, — отвечаю я спокойно. Мой голос звучит размеренно, сдержанно, как будто вес каждого слова был заранее продуман. — Всё, что нужно было сказать, вполне могли донести мои люди.
С самого первого дня после покупки клуба я чётко знал свои границы. Дипломатия, бюрократия, социальная игра — это не моё. У каждого корабля есть капитан, но он не обязан сам вести переговоры с портовыми властями. Очевидно, я осознавал значение публичного присутствия, но ещё яснее понимал, что меня на всё не хватит. К тому же, я предпочёл бы, чтобы моё имя вообще не связывали с клубом — но в современном мире прозрачность требует жертв. Это уменьшает риск теорий заговора и защищает репутацию от нападок скептиков.
— Интересно, — протягивает он, ставя чашку обратно на блюдце. Его длинные пальцы осторожно поправляют массивные тёмные очки на переносице. — И всё же, что могло быть столь важным, что вы решили лично встретиться со мной?
— Дело не моих заместителях, — спокойно произношу я, опираясь ладонями о стол и подаваясь немного вперёд. — Дело в том, что ваше отношение меняется в зависимости от того, кто перед вами. А сейчас мне крайне важно, чтобы вы услышали именно меня.
Он слегка подаётся вперёд, его очки сползают чуть ниже, открывая часть тёмных глаз. Взгляд цепкий, изучающий, а голос, казалось, утратил ту холодную уверенность, которой он прикрывается.
— Признаюсь, Гарри, я уважал вас за то, что вы сделали с клубом, — его голос становится чуть ниже, будто он не говорит, а раздумывает вслух. — И я понимаю, насколько важен этот финал. Но предупреждаю: если вы ошибётесь, вы перечеркнёте всё, чего добились.
Я встречаю его взгляд, холодный и неподвижный, словно он пытается меня прочитать.
— Вы слишком уверены в том, что понимаете мои намерения, — тихо, но твёрдо говорю я, слегка прищурившись. — Что же я могу сказать, что так сильно перечеркнёт всё, что я сделал?
— Договорной матч, — бросает он резко, словно это не слова, а плеть, что разрезает тишину. Его взгляд моментально скользит по залу, словно он боится, что кто-то услышит.
Я едва сдерживаю усмешку, уголки губ предательски подрагивают. Смех вырывается непроизвольно, короткий и сухой.
— Это действительно уничтожило бы всё, — говорю я, слабо пожимая плечами. — Но, насколько я знаю, такие разговоры чаще ведутся людьми в красных футболках.
Откинувшись на спинку дивана, я сложил руки на груди и молча наблюдал за его реакцией. Она не была мгновенной — ему потребовалось время, чтобы осмыслить мои слова. Но как только он понял, что я имел в виду, смех вырвался из его груди, насыщенный и раскатистый. Его лицо озарила широкая улыбка, а дорогие виниры, казалось, сверкнули в полумраке.
Ничто не вызывает большего ликование, чем шутки про провалы таоих конкурентов, у которых в последнее время дела идут намного лучше.
– Тушёная баранина с черносливом для мистера Эльсумана, – официантка с грацией расставляет тарелки, её руки легки и точны. – Томагавк из вагю для мистера Стайлса. – Рука её ненароком касается моей, и она моментально дергается, смущенно поправляя прядь светлых волос, выбившуюся из хвоста. Я встречаю это коротким, успокаивающим взглядом и едва заметной улыбкой, словно говоря: "Всё в порядке". Она торопливо отходит.
– Ваше предложение должно звучать убедительнее, – говорит Диргам, не отрывая взгляда от своей тарелки.
– Прошло уже десять лет с того момента, как погиб Виннисиус Альварес, – он замедляет движение, замерев на секунду, с вилкой, поднятой в воздух. – Когда-то он сделал огромный вклад в команду, и я не постесняюсь сказать, что именно благодаря ему "Сити" два года подряд выигрывал Премьер Лигу.
– Альварес был выдающимся игроком, вы правы, – отвечаю я, не меняя интонации. – Его смерть стала моей личной трагедией. Я ставил на него большие ставки.
– Уже десять лет прошло, – он на мгновение задумывается. – Время действительно летит быстро.
– Финал Лиги был бы отличным поводом отдать ему дань, – говорю я. – Кто знает, может это принесёт вам удачу.
– Возможно, это и было бы уместно, но... – он задумчиво покачивает головой. – Это не так просто организовать. Требуется время и немалые ресурсы.
– Я возьму на себя все расходы, – отвечаю без колебаний.
– Позвольте поинтересоваться, – его взгляд становится более пристальным. – С какой целью вы это делаете? Вы знали Виннисиуса лично?
– За его вклад в мировой футбол, – отвечаю, не теряя спокойствия. – Это наименьшее, что клуб может сделать, чтобы отдать ему должное за ту славу, которую он принес.
– Это предельно ясно, – он усмехается, вытирая рот салфеткой. – Но почему это так важно именно вам? Вы ведь готовы переступить свои принципы ради этого.
– Потому что вам это не важно, – говорю я, не отводя взгляда. – А так не должно быть.
Официантка снова подходит к столу, методично собирая использованные салфетки Диргама. Когда она наклоняется, я мельком замечаю её бейджик – имя "Мария" выведено тонким курсивом. Её движения выверены, но кажутся странно личными: лёгкое касание моей руки – лишнее, нарочитое, как и прежде. Она улыбается – чуть приподнятые уголки алых губ, взгляд, задержанный на мгновение дольше, чем нужно. Теперь я уверен: верхняя пуговица её рубашки была застёгнута прошлый раз.
Она отступает, поворачиваясь так, чтобы подчеркнуть каждый изгиб своей фигуры в обтягивающих брюках. Её походка – намеренно медленная, бедра покачиваются в такт несуществующей музыке.
И, возможно, я бы мог это оценить. После ужина у меня есть время, её внешность не оставила бы равнодушным даже фотографа глянцевого журнала, – но я не совру, если скажу, что сейчас она мне абсолютно безразлична. Пиджак Диргама с золотыми нитями мне куда более интересно рассматривать. Я ненавижу золото, но его наряд вызывает у меня больше трепета, чем вся эта сцена.
– Знаете, Гарри, – его голос теперь звучит более задумчиво, – До матча осталось меньше недели.
– Моя команда возьмёт на себя все организационные вопросы. Вам нужно только дать разрешение, – отвечаю я, не меняя интонации.
– Ладно, – он бросает ещё одну салфетку на стол, на этот раз небрежно. – Я признаюсь вам честно, ваша настойчивость начинает меня пугать. Кажется, вы хотите взять всё на себя, и мне начинает казаться, что я стану частью какого-то плана, который в итоге принесёт выгоду только вам.
– Что заставляет вас думать, что это афера? – его слова забавляют меня. Я понимаю его страх за свою репутацию, но это абсурд.
– То, что я не могу понять, почему вы так настаиваете, – его голос становится более холодным. – И кажется, что истину вы скрываете.
Белокурая официантка снова подходит к нашему столу и на на рубашке расстегнуты уже три пуговицы. Для заведения такого уровня это, мягко говоря, странно. Впрочем, с её внешностью и фигурой вряд ли кто-то здесь осмелится пожаловаться. Она задерживается у стойки, и в этом ракурсе барные стулья кажутся выше её роста. В голове мелькает мысль о том, что ноги Бруны, наверное, длиннее её целиком. Я всегда предпочитал низких девушек, но в её ногах есть что-то такое, что заставляет меня на мгновение забыть о том, что было до неё.
А ещё руки... Красивые, с едва заметными венами, и родинка на тыльной стороне ладони, которая привлекает взгляд. Всё в ней, в каждом движении, словно специально поставлено на место, чтобы мне не хотелось смотреть на что-то другое, пока она в поле зрения.
Я ведь не сравниваю её со всеми женщинами в моём окружении? Иначе можно прийти к выводу, что я теряю рассудок.
В пустом, засохшем поле мне не повезло ступить на мину, но я пока не убираю ногу.
– Я знаком с его сестрой...
Он перебивает меня, и на его лице расползается улыбка.
– Понимаю, – говорит он с легким сарказмом. – На что не пойдешь ради женщины. Когда мы с моей женой только познакомились, я был готов достать для неё луну. Она смеялась, но я нашёл способ подарить ей кусочек. Это было непросто, но я достал ей грунт с луны, и она согласилась стать моей женой.
Я киваю, слегка улыбаясь. История забавная, особенно если вспомнить, что у него три жены. С такими темпами ему скоро и до луны не добраться — вся она уже окажется во владении его жён.
Я решаю не продолжать. Похоже, его выводы из фразы "я знаком с его сестрой" уже достаточно чёткие и, наверное, даже более эффективные, чем всё, что я мог бы сказать.