49
«Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь»
Антуан Де Сент-Экзюпери
— Даже не спросишь, как всё прошло?
Тишина, растянувшаяся, как сама бесконечность, внезапно нарушается его вопросом. Бесконечность молчания, скрывающего тяжёлое дыхание и пылающее лицо после бега. Я успела обуть туфли до того, как Гарри вышел из комнаты. Распущенные волосы скрывали розовые щеки и часто поднимающуюся грудь. Если бы он задал мне хоть один вопрос, мои сбивчивые фразы и учащённое дыхание выдали бы меня с потрохами. И тогда пришлось бы выдумывать оправдания, которые, вероятно, всё равно не сработали бы.
Физическая подготовка Эрлинга явно превосходит мою: ему хватило гораздо меньше времени, чтобы привести дыхание в порядок. Поэтому на все вопросы Гарри отвечал он, пресекав все попытки его обратиться ко мне.
— А ты ответишь?
Мой голос звучит уверенно, и я облегчённо выдыхаю, сосредотачиваясь на его вопросе. Сейчас, когда страх быть разоблачённой почти исчез, его вопрос удивляет меня. Я даже не подумала бы задать его сама. Ведь получить ответ от Гарри — почти невозможно.
— Отвечу, — его слова прерывает звук мотора, и я начинаю сомневаться, не показалось ли мне.
Однако ямочка на его правой щеке и попытка скрыть улыбку выдают, что он действительно дал утвердительный ответ.
— Кажется, всё прошло хорошо, — коротко улыбаюсь, — для тебя.
— Ну, иначе и быть не могло, — он усмехается, оголяя зубы.
— А для него? — его взгляд задерживается на мне, проникающий и внимательный. — Как всё прошло для Луи?
Он не солгал мне тогда, но это вовсе не значит, что всегда будет честен со мной. Я всё ещё ищу подводные камни. С одной стороны я надеюсь услышать хоть одну причину, по которой не стоит доверять его словам. С другой — тоже я, нервно кусающая ногти, готовая поверить каждому его слову.
— Я не могу говорить за него, — задумчиво кусает нижнюю губу, — сегодня он узнал много неприятной правды. Ему предстоит сделать выбор, зная, что у него нет выбора. Ему казалось, что всё идёт хорошо, а сегодня он убедился, что это не так. Разочарование, злость, сомнения и горечь несправедливости. Не самый приятный набор, но он справится.
— Справится? — брови невольно сжимаются у переносицы.
— Ты выполняешь свою часть контракта, — его голос твёрд, как всегда, — а я в свою очередь выполню то, ради чего ты его подписала.
— Живой и в порядке — всё-таки две разные вещи, — произношу я, чуть не теряя терпение.
— Всё, что с ним происходит — последствия его решений, — его взгляд холоден, почти бесстрастен. — Обеспечить ему безопасность — единственное, что я могу сделать.
Гарри говорит так, как будто знает, что я была там. Он не упоминает ничего конкретного, лишь говорит о том, что и так очевидно. И мои два "я" совершенно недовольны таким исходом событий.
— Что если он откажется выполнять твои условия?
Он уже отвечал на этот вопрос, и теперь мне остаётся только сверить ответы, чтобы сделать выводы, которые удовлетворят хотя бы одну из моих сторон.
— Бруна, в любом случае я выполню своё обещание, — с едва сдерживаемым раздражением произносит Гарри, встречая мой взгляд, — В этом ты можешь не сомневаться. Ты сделала всё, что от тебя требовалось, — он не отрывает глаз от меня, как будто пытается убедить меня своими глазами.
— Почему тогда я всё ещё здесь?
В этот раз я не бегу, мы едем по ночной дороге, пока за окном сменялись пейзажи, но грудь снова начинает подниматься чаще, а сердце пульсирует в ушах. Я не знаю, чего я хочу услышать, но уверена, что в любом случае что-то во мне сломается.
— Так больше шансов, что Томлинсон сделает то, что мне нужно, — говорит он, взгляд его устремлён на дорогу.
Он сказал то, что услышал и Луи. Я почувствовала, как резкий вопль прорезал тишину внутри меня, больно отдаваясь в каждой клетке. Всё, что я ощущала, как будто раскололось, но на лице не дрогнул ни один мускул. Это было слышно только мне — этот вопль, отголоском чего-то, что в мгновение оборвалось. Я не знаю, кто из двух меня это почувствовал — разум или сердце, но в любом случае боль была. И я её ощущала.
— Он лишил человека сына, — нервно вздыхаю. Мне трудно произнести эти слова, потому что они о Луи. О человеке, которого, как мне казалось, я знала. — Он устроил погром в твоём доме, не один раз. Хотел занять твоё место, продолжая работать на тебя.
— Мы будто поменялись местами, — его усмешка не выглядит ни задорной, ни довольной. Она скорее нервная, как и вся его поза.
— Я просто не понимаю, — нервно жестикулирую, — ты не похож на человека, который даёт вторые шансы. Ты ведь даже себе нго не дал! — эта фраза вырывается сама, прежде чем я успеваю её обдумать. Запутанный клубок мыслей приводит к тому, что слова вырываются прерывисто, несвязно, не продумано.
Смотрит на меня, как будто не верит, что я это сказала. Брови слегка нахмурены, и он задумчиво прищуривает глаза. Его изумрудные глаза медленно скользят от меня к дороге и обратно, а мои с бешеной скоростью бегают по его лицу, деревьям на горизонте, не задерживаясь ни на чём. Я хочу извиниться, сказать, что не это имела в виду, что это вообще не моё дело, но он опережает меня.
— Никому и никогда, — отводит взгляд, устремляя его вперёд, — но я не хочу обрекать на то, что пережил я... что пережила ты. Ты знаешь, что значит потерять брата. А когда он — единственный, кто у тебя остался?
— Томлинсон работал со мной, когда его мамы не стало, — мы подъезжаем к городу, черные тени сменяются яркими огнями вывесок. — Он всем говорил, что сирота, и никто в этом не сомневался. Он умело скрывает то, что ему на самом деле дорого. Как и с тобой.
— Не знаю, доверял ли он мне когда-нибудь, но тогда у него не было никого, и он попросил меня помочь с похоронами. Я видел, как девочки держались, как он не отпускал их от себя, как защищал от чужих взглядов, — он качает головой, словно не веря в то, что говорит.
Я ничего о нём не знала. Абсолютно ничего. Но это он — Луи, тот, с которым познакомила меня Роуз. Но разве такой человек способен был бы нажать на курок? Я не понимаю...
— Мне не удалось остановить его тогда, в доме Ханса, и стены того дома сотрясались от горя и страданий, — его голос, как тонкая струна, готовая вот-вот порваться. — Но дом Томлинсона настолько хрупок, что не выдержит без него, — продолжил Гарри, голос твердый, но в нём всё равно звучала неуверенность, будто каждое слово даётся ему с трудом. — И, несмотря на моё отношение к нему, пять невинных душ не выбирали этого.
Молчу, взгляд упрямо устремлённый куда-то в пустоту.
— Он никогда не реабилитируется в моих глазах, — сжал губы в тонкую линию, — Но если он сделает правильный выбор, баланс восстановится, — ответил он, уже с каким-то намёком на надежду в голосе. — И, возможно, где-то, в глубине души, он это поймёт.
Внутренний крик сменяется всхлипом. Сжимаю кулаки, взгляд всё так же был поглощён тенью воспоминаний. Я верю. Потому что помню его слова в тот вечер, потому что знаю, что скрывают эти зелёные глаза, поглощённые бесконечной тенью. Знаю, почему она здесь. Но одно лишь "но" тянется красной нитью через эти лабиринты.
— Кем была я во всём этом? Я ведь тоже этого не выбирала.
Этот вопрос должен был звучать как лозунг, выкрикиваемый на массовом собрании, громко, чётко, без запинок. Он ведь столько времени крутится у меня в голове.Но я не смогла вымолвить его так. Его услышал он — тихим, почти сорвавшимся голосом, что разочаровал всех протестующих. Но не ту, что всхлипывает. Не ту, что кричала.
— Я не стану оправдывать свои действия... — произнёс Гарри, совершенно другим тоном, и я поняла, что теряю. Теряю надежду на ответ от того, кому я на самом деле верю.
— Я не прошу тебя оправдываться, — сказала я, касаясь его руки, чтобы привлечь его внимание. Хочу, чтобы он взглянул на меня. Возможно, мой взгляд подействует так, как его глаза действуют на меня. Хотя бы на треть. Этого будет достаточно. — Всего лишь правду. Пожалуйста.
Он смотрит. Смотрит так, будто раскрыл все мои секреты, будто всё, что у меня есть, теперь его. И молчаливый крик, и разум, и протест. Всё — его.
А потом он улыбается. Легко, как будто снабжая всё крыльями, и я остаюсь одна. Пустой, прозрачный сосуд, который всё это время наполнял он.
Зелёный свет обрубает мои крылья. Мы снова едем.
— Я не знал, что ты не выбирала, — его губы сомкнулись в одну линию, словно закрывая собой все слова. — Не думал, что это возможно, живя с Джонсон в одной квартире, зная Томлинсона столько времени.
— Ты узнал, — говорю я, стараясь говорить как можно мягче. — И ты продолжил.
— Ты настояла на этом.
— Я ведь ничего не знала. Я думала, ты хочешь его убить. Гарри, ты убедил меня в этом, — добавляю я, стараясь говорить спокойно, будто боюсь спугнуть что-то важное.
— И ты бы поверила в обратное? — его голос становится резким, хотя он пытается скрыть раздражение. — Тогда, когда ничего не знала. Ни обо мне, ни о Томлинсоне. До неудачной прогулки по пляжу, до Эрлинга с его желанием сделать всё лучше, до поездки к тебе. До всего этого? — Он явно раздражён, но сдерживает себя, и я чувствую, что сейчас он может взорваться, если я прикоснусь к нему. Кажется, я сражу же вспыхну если дотронусь до него.
– Нет, – честно отвечаю я, – Но разве это было важно?
— Нет, — отвечаю честно, — Но разве это было важно?
— Да, Бруна, — сжимает челюсть, отворачиваясь на мгновение. — Мы здесь именно потому, что я продолжил. Случись всё иначе, без этой шестерёнки механизм бы не заработал, и всё было бы по-другому. Я сделал этот выбор, смотря в твои глаза, которые молили меня об этом, — он сдерживает эмоции, это видно.
— Ты не должна была знать ничего, — ноздри его раздуваются, а голос становится холодным. — Ты должна была винить в этом меня, ненавидеть меня, — произносит последнее слово так, будто кулаком по груше, — Я готов был взять на себя всё это, потому что заслужил. Потому что за всё нужно платить. А за тебя — в сто раз больше. Но я готов, если ты забудешь всё, что сказал Эрлинг. Если ты поймёшь, что некоторые люди не заслуживают эмпатии, ни сочувствия, ни секунды в твоих мыслях, — его рука крепко сжимает руль, и вены на руках становятся выразительней. Я чувствую, как его жар передаётся ко мне. А я ведь не выдержу, я сгорю.
— Гарри, ты не прав, — говорю я c такими же молящими глазами, как тогда. Не могу. Не хочу. Никогда.
— Такая ты... — горькая ухмылка срывается с его губ. Он опускает голову и качает её, проводя пальцами по губам.
— Ты правда думаешь, что было бы лучше, если бы я ничего не знала? — в глазах — вопрос, в голосе — вызов. — Ты хочешь, чтобы я продолжала верить человеку, который спустил курок лишь потому, что кто-то встал на его пути?
— Это бы не имело никакого значения, — спокойно произносит он, раскидывая руку, освобождённую от руля.
— Мне так не кажется, — нервно качаю головой. — Оставить меня в неведении было бы крайне жестоко с твоей стороны, зная, что этот человек будет частью моей жизни.
— Я бы этого не позволил, — с поразительной уверенностью говорит Гарри, словно каждое его слово — закон.
— Что?
Он снова смотрит на меня стеклянными глазами, за которыми скрыто нечто, что я, похоже, никогда не разгадаю. Всё, что я вижу, это то, что Гарри позволяет мне видеть.
— Я обещал его вернуть, — достаёт крыло с узорами, напоминающими рисунок на корсете моего платья, из нагрудного кармана.
Кладёт его в мою ладонь, и я чувствую, как тепло, когда-то наполнявшее пространство, исчезает, оставляя лишь пустоту.
Но это не моё. Я не чувствую, что Гарри забрал что-то у меня, хотя раньше думала иначе. Либо я научилась жить с утратой, не замечая, чего не хватает, либо меня наполнили чем-то совсем другим. И кажется, это переполняет меня, льётся через край.
Под разноцветными огоньками города, которые стали частью нас, частью того, что происходит, я возвращаю ему крыло.
— Кажется, это твоё, — говорю тихо, кладя его обратно в чёрную лунку на месте сердца. — Здесь ему лучше.
Полагаться на других проще, ведь у них могли быть причины, по которым мне стоит сомневаться, опасаться и не доверять. Сколько бы раз я не повторяла себе это, не напоминала себе, что-то внутри меня закатывает глаза и отрицательно качает головой, высоко вздернув нос. Я даже не ищу оправданий для него, потому что мне это не нужно.
Зелёный.
***
— Хороший мальчик! — забираю ярко-салатовый мяч из пасти Озборна. — Хочешь ещё? — кручу игрушку перед ним, и он, задорно виляет хвостом, громко залаяв.
— Лови! — бросаю мяч как можно дальше, и собака моментально подрывается с места, обгоняя его и достигая его раньше, чем тот успел бы остановиться.
Так же быстро она возвращается, бросая мяч у моих ног, приняв положение "сидя". Опускаюсь на корточки и начинаю чесать за ушком, продолжая нахваливать его скорость и умение возвращать мяч. От этих слов собака возбуждается ещё сильнее и начинает скулить.
— Бруна, — громкий голос прервал нашу идиллию. — Мне долго тебя ждать?
Мы с собакой одновременно поворачиваем голову к источнику звука.
— Иду, — беру мяч и выпрямляюсь. — Я просто не хочу остаться без сапог.
Сам ведь говорил, насколько его собака любит внимание. Даже если это не причина, по которой я решила поиграть с ней, она сгодится в качестве оправдания. Озборн грустно катил мяч по газону, и я не могла просто пройти мимо.
— Я куплю тебе новые, только давай быстрее, — стоит у ворот, скрестив руки на груди.
— Конечно, — тихо проговариваю, закатив глаза. В этой жизни ведь всё можно купить.
— Хэй, — обращаюсь к собаке. — Не слушай его. Мне не нужны новые сапоги. Я хочу свои, только необгрызаные.
Озборн ничего не отвечает, ведь он собака, продолжая меня внимательно рассматривать и наклоняя голову. Что-то в его взгляде подсказало мне, что он понял мою безысходность в этой ситуации. Поблагодарив его чесанием за ушком, направляюсь к воротам.
— Возьми, — протягиваю Гарри мяч. Он удивлённо вскидывает брови, но всё же берёт его. — Может, и тебе удастся сохранить сапоги.
Обхожу его с правой стороны и выхожу на дорогу, где меня уже поджидает чёрный автомобиль с приоткрытой дверью. Слышу глухой звук удара мяча о каменную поверхность, а следом — металлический скрежет закрывающихся ворот.
— Посмотри, — я делаю круг вокруг своей оси, но всё ещё не понимаю, что мне нужно увидеть. Поэтому растерянно смотрю на него.
В ответ уголки его губ дрогнули, и на лице появилась насмешливая ухмылка. Сделав шаг вперёд, Гарри приблизился ко мне и встал позади. И если его ухмылка вызвала во мне желание укутаться в себя, закрыться руками, то вес его рук на моих плечах вбивал меня в землю.
— Сюда, — лёгким толчком он направил меня к зазору между каменной колонной и металлической балкой.
Через этот зазор видно, как Озборн лежит на лестнице, свесив лапы, пока его зелёный мяч лежит в другой части двора. Но как только Гарри открывает ворота, пёс быстро встаёт, добегает до мяча и начинает грустно катить его по траве.
— Он не скучает, — Гарри с улыбкой подметил. — Озборн просто любит внимание.
Собака возвращается на своё место, убедившись, что никто во двор не зашёл.
— Невероятно, — закрываю рот ладонью, с лёгким хихиканьем. — Ради такого перформанса он заслуживает всё внимание в мире.
— Абсолютно, — уголок его губ слегка приподнялся, на правой щеке появилась ямочка, глубокая и очаровательная. — Но не в день, когда мы можем опоздать на финал.
Я утвердительно киваю и коротко улыбаюсь.
В его машине как всегда пахнет мятой с древесной основой, свежестью леса после дождя, где в воздухе витают зелёные листья и тонкий, пряный аромат смолы. Как обычно, сверкающие от чистоты поверхности, как будто машина только что вышла из салона, и единственное, что здесь изменилось, — коробка на заднем сиденье.
Мой взгляд то и дело цепляется за неё — она так неуместно выглядит в его машине. Углы коробки покоцаны, словно её держали в слишком маленьком для её габаритов пространстве. Вверх коробки приоткрыт, но не настолько сильно, чтобы я могла увидеть, что там. Всё в ней кричит о том, что она не должна здесь быть. Как, впрочем, и я. Но мы обе оказались в его идеально чистом, идеально пахнущем автомобиле, за рулем которого сидит человек, способный разрушить наше существование одним неосторожным движением. Пока он тщательно следит за ними, я в безопасности. И это даёт мне надежду. Слепую веру в то, что это навсегда.
Найдя книгу в библиотеке, он не будет долго разглядывать её серую обложку. Откроет, пробежит глазами по страницам, легко перепрыгивая через скучные абзацы. Пропустит предисловие, благодарности, содержание, сто первую страницу и закроет, громко бросив её на лавочку вечером, под оранжевым светом уличных фонарей. Недовольно хмыкнув, пробурчит, насколько скучной оказалась книга, и уйдёт, даже не потрудившись вернуть её на место. Но чего можно ожидать от книги с серой обложкой?
В отличие от него, для меня книга оказалась гораздо более интересной, чем я думала. С трепетом и дрожью в руках я листаю страницы, поглощая слова, словно голодный книжный червь, который боится дочитать её до конца. Так сильно, что готова остановиться на одной странице, подальше от финала, приклеив обложку к рукам, лишь бы не потерять её.
Но это невозможно. В конце останется только один. Раньше я без раздумий выбрала бы себя, ведь так правильно, ведь я у себя одна. Но что-то больное, совершенно нездоровое шепчет мне, что я готова держаться до последнего, хватаясь за каждую ниточку. Добровольно закрываю глаза чернильными страницами, чтобы не видеть, кто их рвёт. Чтобы надежда могла жить, хоть бы до последнего, а потом стерла меня в порошок, раздавив, как букашку, которая мечтала о рае под землёй.
— Что насчёт смешных цилиндров? — его усмешка зацепила меня, как зазубренный крючок. — Разделишь эту участь со мной? — он остановил машину и протянул руку к коробке.
— Цилиндры? — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, как будто кто-то скомкал её в последний момент. — Ты о геометрическом теле или шляпе из позапрошлого века? — растерянно посмотрела на него, ведь ни одно из этих объяснений не проясняло ситуацию.
— О шляпе, — вытаскивает из коробки продолговатый бело-зелёный головной убор, и вдруг всё наполнилось смыслом. — Я же обещал, что буду выглядеть на этой игре как самый рьяный болельщик.
— Я думала, это шутка, — рассматриваю вещи, которые он небрежно бросает на переднюю панель.
— На цилиндре, кстати, настояла ты, — надевает головной убор, продолжая рыться в коробке. И вдруг коробка начинает органично смотреться в машине, покоцанные углы никак не отражаются на её содержимом. Без неё всё было бы совсем по-другому. И зачем я вообще докопалась до коробки?
В груди что-то тепло дрогнуло, как солнечный луч, коснувшийся меня изнутри. Я моргнула, задержав дыхание на мгновение, а затем негромко рассмеялась.
— Ты правда так выйдешь на трибуны? — указываю на шляпу, что почти касается потолка машины.
— Почему нет? — небрежно пожимает плечами, продолжая опустошать коробку.
— Совсем не вяжется с твоим образом, — поправляю бело-зелёный шарф на шее.
— Образом? — его голос звучал ровно, без единого оттенка эмоций, как будто я говорю о чём-то совершенно незначительном. — Я его не создавал. А фантазии людей — не моя ответственность.
Легко так говорить, когда даже такая нелепая шляпа никак не влияет на то, как он выглядит. Эта дурацкая шляпа была скорее вызовом здравому смыслу, но на нём всё смотрелось естественно. Казалось, ничто в мире не могло поколебать его уверенности — ни яркий цвет, ни странная форма. Вселенная словно решила, что его внешность неподвластна ни вкусам, ни модным провалам. Мой с виду обычный шарф казался намного более комичным и нелепым.
— Это для тебя, — протягивает мне ободок с пушистыми ушками, которые я сразу же надеваю.
— А что насчёт сердец на щеках? — демонстрирую найденные краски для лица. Губы дрогнули в хитрой улыбке — я знаю, что это вызовет реакцию.
— Слишком поздно, — демонстрирует левую щеку, на которой красуются две ровные полоски. — Но твои щёчки будто созданы для них. — Он подмигнул. Улыбка тронула его губы, обнажив ослепительно белые зубы, а на щеках тут же вспыхнули ямочки. Кажется, нет ничего, что я бы так радовалась видеть, как эти ямочки.
В этот раз я не ставлю под сомнение его слова и рисую два сердца с обеих сторон. Одно белое, другое зелёное.
Мы снова на стадионе "Уэмбли", и людей здесь так много, что между ними не найти зазора. Они напоминают разноцветные семечки в подсолнухе, сжатыми по стенкам этой огромной сферы. Стадион гудит, словно рой пчёл — шумный, настойчивый, непонятный, но есть в этом жужжании нечто, что заставляет сердце трепетать от волнения. Это предвкушение чего-то настолько захватывающего, что даже больно. Но эта боль — приятная, как та, что ощущаешь в теле на следующий день после интенсивной тренировки. Здесь хочется вздыхать полной грудью, будто пчёлы ужалили лёгкие, оставив за собой тонкие дыры, и хочется вдыхать этот воздух, эту энергетику. Вокруг столько людей, что стадион кажется переполненным до предела, но всё равно здесь просторно.
На противоположной стороне трибун всё светится голубым, и что-то ёкает внутри меня каждый раз, когда мой взгляд цепляется за этот яркий цвет. Я тоже когда-то была там, по ту сторону, в такой же футболке с десятым номером на спине. Винни играл за "Манчестер Сити" последние три года своей жизни. После его гибели я не была на ни одной из их игр до этого момента. Болеть за других — всё равно что чуждо мне, ведь в каждом игроке на поле я буду искать его, отчаянно и безрезультатно. Но и бежать от этого — утопия.
– Не может быть, – громкий голос прорвался через всё это жужжание, – Стайлс, это ты? – он едва успел сказать, прежде чем захохотать так, что пришлось схватиться за бок.
– Веди себя нормально, – Гарри поджал губы, пытаясь придать себе серьезный вид, но нос дрогнул, а взгляд выдал всю внутреннюю борьбу.
– Подожди, мне нужно это сфоткать, – блондин торопливо вытащил телефон из кармана, – Никто же не проверит.
– Эстлунд, – голос Гарри пробил шум, как молоток по стеклу, – словно всё вокруг замолкло на мгновение. Кажется, все напряглись от его тона, кроме Эрлинга, на лице которого не дрогнул ни один мускул, – Это не моя рабочая сторона, – он повернулся боком, комично выставив руку на бок. Он улыбался во все 32 зуба, а щеки выдавали две маленькие ямочки, словно прирученные звезды, добавляя улыбке особую прелесть. Глаза сияли, отражая свет, как два ярких огонька, готовых осветить весь мир. На меня его взгляд подействовал.
Я смотрела на это, застыв, как камень, не в силах оторвать взгляда, не желая пропустить ни мгновения. Все вокруг были заняты своими делами, совсем не замечая, что происходит рядом. Они не обращали внимания на смеющегося Гарри Стайлса, который позировал на камеру. В отличие от меня, я хотела запечатлеть каждое дуновение ветра этого момента. Если бы я могла, я бы поставила паузу, никогда больше не касаясь мышки. На этом моменте у меня будто всё хорошо.
– Всё, хватит, – Гарри выпрямился и закрыл рукой камеру друга, всё ещё улыбаясь.
– Месяц назад он бы безжалостно выбросил телефон с трибун, – Эрлинг обратился ко мне, и в его тоне было что-то такое, что заставило меня почувствовать, будто это загадка, которую я должна разгадать.
– Ты выставляешь меня в плохом свете, – Гарри произнес это с такой легкостью, что в его словах не было ни капли искренности — только горькая ирония.
– Что изменилось за месяц? – мой голос прозвучал решительно. Я не хотела разгадывать загадки, мне были нужны ответы.
– Действительно, – его глаза широко распахнулись, а голос дрогнул от "удивления", но смех, скрытый в уголках его рта, говорил сам за себя. Он ничего не скажет.
Конечно, я знаю, что произошло месяц назад, но не могу связать это с происходящим. Должно быть что-то большее, чего я не знаю. И что-то очень хорошее, если телефон не разбит, а наоборот — в нём появились несколько кадров Гарри в цилиндре.
– Теперь у Эрлинга есть на тебя компромат, – тихо произношу я, когда он садится рядом.
– У него есть компромат гораздо серьёзнее этого, – в его глазах мелькнуло воспоминание, и на мгновение его лицо озарила усмешка, – Но у меня тоже. Так что всё в порядке.
– Ну нет, – недовольно перебил нас голос блондина, – Я никогда не был аутсайдером и не собираюсь им становиться. Мне тоже нужно что-то зелено-белое.
– Хочешь цилиндр? – Гарри приспустил шляпу.
– Нет, – в его голосе не было ни малейшей доли сомнения, ни оттенка колебания, – А вот ушки, – он указал на меня пальцем, хитро улыбнувшись.
Я уже потянулась, чтобы снять их, но Гарри остановил меня, взяв за руку.
– Нет, это для Бруны, – также решительно ответил он и потянулся за чем-то в карман джинсов, – Держи, – бросил другу двухцветную печать, которую тот с удовольствием нанес на свои щеки.
– Кстати, у меня в рюкзаке футболка "Сити", если они победят. Я никогда не на стороне лузеров, – вальяжно вытянул ноги Эрлинг, – Предупреждаю сразу, чтобы не было обид.
Затем, с несколькими резкими движениями, рюкзак Эрлинга оказался у самого поля, заставив несколько рядов ахнуть и повернуться в нашу сторону. Пятеро охранников сразу же побежали к нему, в то время как двое других направились к нам. Но Гарри поднял руку, заявив, что рюкзак его, и охранники сразу же остановились, торопливо кивая. Один из них хотел принести его, но Гарри приказал оставить его внизу, мол, "сам заберёт", несмотря на жесты Эрлинга, который молил об обратном.
– У меня не было никакой футболки, – раздражённо фыркнул блондин.
– Знаю, – Гарри быстро потер лицо ладонью, как бы пытаясь стереть смех, готовый прорваться наружу. Его губы сжались в тонкую линию, словно лента, натянутая до предела, – Но ты сможешь одолжить её у кого-то, когда будешь спускаться за рюкзаком.
– Стайлс, суч*ныш! – воскликнул парень. Он тяжело встал, с каждым шагом словно вбивая своё недовольство в землю.
–Давай, иди.
Я бы тоже была недовольна, если бы мне пришлось спускаться десять рядов вниз, а потом ещё и подниматься обратно.
Раз...
Два...
– Бруна, – Гарри легонько коснулся тыльной стороны моей руки, отвлекая меня от счёта рядов.
Мой взгляд всё ещё был сосредоточен на задаче, и слова сорвались с губ машинально:
– Что?
– Я знаю, что твой брат играл в "Сити", – его голос звучал мягко, почти неуверенно, словно он тщательно выбирал каждое слово, прежде чем отпустить его в воздух. – Я совсем не против, если ты будешь болеть за них.
Я посмотрела на него, немного нахмурившись, пытаясь понять, это он сказал или я выдумала. Его лицо было непроницаемо, и только через пару мгновений он опустил взгляд, а его глаза — зелёные самоцветы, которые могли бы загипнотизировать, снова встретились с моими.
– Всё нормально. Его там нет, – он поднял взгляд, и я коротко улыбнулась. – А в "London Eye" есть бразилец, и ещё 17 парней, которых я видела достаточно раз, чтобы болеть за них всем сердцем. К тому же, благодаря владельцу клуба я снова полюбила ходить на матчи.
– Бруна, ты такая... – он выдохнул с лёгким придыханием, – Такая...
Неприятный скрежет колонок заставляет всех стиснуть зубы и замолчать, вырывая нас из разговоров, даже из тех, которые казались невозможными для прерывания. Недосказанные фразы повисли в воздухе, мысли затихли в голове, ожидая своего следующего шанса вырваться наружу. Начинает звучать гимн Английской премьер-лиги, и на поле выходят две колонны игроков в сопровождении арбитров и детей, крепко держащихся за руки. Дети робко оглядываются на игроков, смущенно отворачиваясь, когда те им улыбаются.
– Если вдруг что-то изменится, – тихо произнес он. – Я пойму.
Я посмотрела на него с лёгким прищуром, с невидимой стеной в глазах, которая громче слов произнесла: "Нет, точно нет". Он лишь ухмыльнулся и одобрительно кивнул.
Внезапно всё жужжание затихает. Гимн больше не звучит, и только тишина наполняет стадион, как будто мы не на арене, а в пустой комнате. Нервно ищу причину этой тишины, сначала обращаю взгляд к Гарри, но он смотрит в другую сторону. Он встал, и все вокруг встали.
Что происходит?
Начинаю искать причину сама, и наконец, нахожу его — того, кого я искала на поле.
Два экрана. На одном надпись: "Смерть — это лишь прощание с телом, но истинное наследие великих людей — это их идеи, которые продолжают жить в сердцах людей. Десять процентов от продаж билетов пойдут в фонд 'Живая Надежда'."
Что? Нет, не может быть...
На втором экране, на чёрном фоне, между двумя датами, с разницей в десять лет, одна из которых была худшей в моей жизни, фотография Винни. Моя любимая фотография. Он улыбается, как и всё в нём — его губы, глаза, рот, и смешно торчащие волосы.
– О Боже! – шепчу я, закрывая рот рукой. Внутри всё начинает дрожать. Все вокруг стоят, и только я одна, будто прикована к креслу. Гарри, как будто понимая, что происходит, протягивает мне руку, помогая встать.
Аплодисменты вспыхнули внезапно, захлестнув всё пространство громовым эхом, которое, казалось, заполняло каждый уголок. На трибуне напротив развернулось огромное полотно с его фотографией, словно крылья, обнимающее стадион. Это было последней каплей. В этот момент я расплакалась, ощущая себя одновременно счастливой и до боли печальной.