47
— Сто тысяч шестьсот пятьдесят один, — кудрявый юноша в белоснежном костюме объявляет новую ставку, пока Готье вальяжно располагается в кресле с высокой спинкой. По его лёгкой ухмылке и горделивой осанке ясно, что он получает удовольствие от этого зрелища.
С каждым новым поднятием ставки табличек в воздухе становится всё меньше. Среди поднятых рук виднеются массивные мужские ладони с крупными перстнями, а также изящные, женские, с идеальным маникюром и сверкающими кольцами. Когда участник под номером пять поднял ставку до ста пятидесяти тысяч, среди всех этих рук осталась лишь одна женская — она упрямо продолжала торг до восьмидесяти девяти тысяч фунтов. Её рука поднималась до последнего, пока она не капитулировала, осознав, что двое оставшихся участников сдаваться не собираются. Это их битва.
— Сто тысяч шестьсот пятьдесят два, — продолжает юноша, и Готье начинает ёрзать в кресле. До этого момента ставки сбивались прежде, чем он успевал произнести даже «два». Всё замерло в ожидании.
— Сто тысяч шестьсот пятьдесят три. Продано! — его громкий голос разносится по залу, завершая торги гулким ударом молотка.
— La chance est aveugle, mais la malchance sait très bien qui viser (Удача слепа, а неудача точно знает, кого выбрать), — с этой фразой Готье поднимается со своего «трона» и, отложив на подушку золотистый крест, обращается к победителю: — Номер пять, буду ждать вас в саду жёлтых хризантем ровно через десять минут.
Стоило ему закончить, как двери зала распахиваются, и в строгом порядке выстраивается шеренга молодых людей в идентичных костюмах. Каждый держит поднос, будто сцену украшают не просто люди, а фигуры на шахматной доске, из которых вскоре будет разыгран следующий ход.
— Гарри, какого черта? — нахмурился Фрэнк, и складка на его переносице стала ещё глубже, хотя казалось, это уже невозможно. — Мы же были готовы заплатить больше! — Он стукнул кулаком по столу так, что столовые приборы задребезжали, словно напуганные его вспышкой. Жена тут же принялась его успокаивать, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто этого не заметил.
— Фрэнк, я знаю, что делаю, — Гарри невозмутимо выдержал гневный взгляд мужчины и повернулся к Эрлингу. — Добавь сверху ещё десять тысяч от имени Фрэнка и передай сообщение: «Только не пытайся соблазнить мою жену».
— Что? — Эрлинг недоверчиво нахмурился, его лицо скривилось, словно он съел дольку лимона.
— Ничего, — Гарри передразнил его, — Читай больше, Эстлунд.
Эрлинг раздражённо закатил глаза и, в знак протеста, поднял средний палец. Гарри уже скомкал салфетку, готовясь метнуть её в ответ, но резкий, холодный голос Фрэнка остановил его.
— Я доверил тебе эту работу не для того, чтобы Малик получил юг Франции на блюдечке, — процедил Фрэнк сквозь сжатые зубы. Его жена осторожно дотронулась до его руки, будто пытаясь успокоить дикого зверя, боясь при этом его острого взгляда.
— Ты доверил её мне, потому что знаешь, что я доведу дело до конца, — ответил Гарри ровным, уверенным тоном.
— Как? — Фрэнк развёл руками, беспомощно глядя на жену, которая что-то шептала ему, стараясь приглушить его раздражение. — И что вообще должна значить эта фраза про жену?
— У меня нет времени на объяснения, — Гарри бросил взгляд на наручные часы и встал со стула.
Блондинка напротив вздрогнула, следуя его примеру, но тут же села обратно, бросив на него недовольный взгляд, когда Гарри взял меня за руку.
— Нам пора, — он мягко, но настойчиво потянул меня в сторону от стола. — Леди, прошу прощения, — улыбнулся он сидящим за столом женщинам, после чего отодвинул стул так резко, что тот ударился о мраморный стол, привлекая внимание всех вокруг.
Гарри берёт мою руку, ведя меня через зал, из которого наконец исчезли тесные группы стоячих людей.
— Откуда ты знаешь о жене? — шепчу, ступая на мягкий красный ковёр.
— Пришлось прочитать эту пьесу на французском, чтобы получить высший балл, — усмехается он, немного самодовольно. — Учительница оценила мою усидчивость, но не пропуски.
— Ты говоришь на французском?
— Совсем чуть-чуть, — пожимает плечами. — Из этой пьесы я понял не так уж и много.
— Если бы не ты, я бы и не понял, кого играет Дюваль, — замечает он и крепче сжимает мою руку, пока перед нами медленно распахиваются двери из красного дерева.
— Я помогла ему заработать больше, — в голосе появляется горечь. Лучше бы я не знала, куда пойдут эти деньги.
— В мире есть равновесие, — отвечает он, мягко, будто рассказывает мне тайну. — Здесь деньги ушли на прихоти одного избалованного француза, а на другом конце мира они пойдут на действительно благое дело.
— Ты правда веришь в этот баланс? — спрашиваю я, когда мы останавливаемся у каменного моста.
— На этот раз — да, — Гарри едва улыбается, и в этом едва уловимом движении угадывается что-то щемящее.
Поднимаю на него свой взгляд, уткнувшись о пару стеклышек светящихся при свете фонаря. Он смеётся над моей наивностью и в веру, что добро победит. Но дело в том, что Гарри сделал такой вывод не спрашивая меня. Я не верю, что добро восторжествует. Только не в этом мире.
— Я говорил, что мне понадобятся твои актёрские таланты, — нарушает он молчание. — Но сейчас мне нужно, чтобы ты была собой.
Киваю, затаив дыхание, в ожидании.
— Я хочу, чтобы ты привела Томлинсона сюда.
— Но как? — смятение в голосе выдаёт мои мысли. — Он не один, Луи всё время рядом с Зейном.
— Не переживай, он останется один. Я всё устроил, — голос его плавный и уверенный. — Тебе не нужно ничего делать. Он сам придёт к тебе.
— После всего, что я сделала? — нервный смешок вырывается из груди.
— Я в этом уверен, — он кладёт руки мне на плечи, и это прикосновение словно ток, пробегающий по всему телу.
— Но ты должна снять маску, позволить себе быть уязвимой — несчастной, грустной, обиженной. Томлинсон должен видеть, что ты несчастлива со мной, что всё было лишь игрой, в которую я тебя вовлёк.
— Это ведь не так уж сложно, правда? — его ладони мягко скользят по моим рукам, а на его лице появляется едва заметная, дразнящая улыбка. Сердце предательски учащает ритм. — Быть самой собой.
— Сколько у меня времени? — делаю шаг назад, оставляя его руки в воздухе, и в этом движении я нахожу короткое чувство свободы. Холодно.
— Десять минут, — он смотрит на свои часы, а затем переводит взгляд на мои руки, нахмурившись. Следую его взгляду, но ничего необычного не нахожу. Даже мои пальцы не тронуты нервным беспокойством, потому что они весь вечер были заняты... им.
— Держи, — Гарри протягивает мне свои часы, и блеск металла в свете лампы отражается на моём лице. — Чтобы не потеряться во времени, — поясняет он, а в его глазах мелькает что-то ускользающее, будто он оставляет мне что-то большее, чем просто часы.
Коротко киваю и делаю шаг вперёд, сильнее сжимаю предмет в руке.
Он просил меня быть собой, но я знаю — если стану настоящей, всё разрушится. Я не могу... Потому что уже не боюсь.
С самого начала это не было игрой для меня. Рядом с ним я не могла притворяться, как бы ни пыталась. Моё сердце, моё нутро — всё рвалось наружу, и я становилась уязвимой, слабой. Когда-то это было страхом. Потом — обидой, но не простой обидой, а той, что поглощает, что разрастается до границ мира, пока не остаётся ничего, кроме горечи. Я шла сквозь эти чувства, захлёбывалась, пытаясь выплыть, и каждый раз едва успевала вдохнуть воздух. И игра... она была невозможна.
Потом началась моя бесконечная гонка. Я бежала без остановки, потому что знала — стоит замедлиться, как меня поглотит темнота. Окажусь в темнице, один на один с собой и собственными мыслями. Я отчаянно отмахивалась от них, от того бездонного ужаса, что, как чудовище, таился во мне, ждал. В конце моего пути не было победы. И пока я боролась с частью из них, которая на самом то деле отвлекала меня от тех, что пострашнее, монстры глубины жаждали моего провала. Жаждали моего признания, от которого не отвертишься, после которого не остаётся выбора, кроме как лечь в гроб и и позволить им заколотить его длинными гвоздями.
Я оказалось на дне очень безболезненно. Мне казалось, что я всё ещё иду по свету, но розы с шипами давно закрыли мне путь назад. Я сделала это своими руками, позволив ему провести меня в эту ночь. Ночь, когда я признаюсь себе честно, что не играю. Никогда не играла.
Я ненавидела его по-настоящему. Боялась до дрожи, до пустоты внутри. Но точно так же я улыбалась ему, делила с ним свои мысли, смеялась от души. Так же искренне, как сейчас хочу быть с ним рядом, хочу, чтобы это мгновение длилось вечно, хотя знаю, что в будущем останется лишь боль. Но если кто-то захочет достучаться до той Бруны, которую он привёл в свой дом, — они никогда не смогут. Потому что я не скажу. Я никому скажу. Вспоминаю другое. Совсем другое.
Из темницы своей я одна не выберусь. Но я никому не скажу, ведь он тоже здесь.
Здесь я и сойду с ума. Но я не боюсь.
Боюсь я уже совсем другого.
Господи, я сама надела на себя эти кандалы, обрекла себя на вечное страдание.
***
— Извините, — виновато произношу я и поворачиваюсь к тому, кого случайно задела плечом.
— Будьте повнимательнее, — раздражённо отвечает Луи, стряхивая с пиджака капли шампанского.
— Вот, — я беру со стола салфетку и протягиваю её ему. — Возьми.
Возможно из-за моего жеста, а может, из-за того, что я перешла на «ты», он быстро поднял взгляд. Его глаза округлились, а выражение стало мягче, будто совсем забыл о мокром пятне на пиджаке.
Нет, это была не случайность. Я слишком хорошо его видела, чтобы «не заметить». Следила за ним с того момента, как вошла в зал. Звуки музыки и фразы, звучащие вокруг, слились в непонятный шум — в зале, полном людей, он был единственным, кто привлекал моё внимание. Луи стоял, беседуя с высоким мужчиной, которого я узнала сразу по длинному шраму, что пересекал его лицо. Он сидел рядом с Зейном за столом. Я не могла ждать, пока Луи заметит меня; стрелки часов на моём запястье напоминали, что время уходит, тонкая, как лезвие, стрелка дважды обошла камни, сверкающие на циферблате. Поэтому я сделала шаг к нему, пусть даже ценой его пиджака.
— Бруна? — Луи бросает взгляд по сторонам, словно проверяет, не привиделась ли я ему.
— Прости, я... задумалась, — тараторю в попытке скрыть волнение, — совсем не заметила.
— Всё хорошо, — он берёт салфетку из моей руки, комкает её, бросает на стол, забыв о пятне. Вдруг его взгляд становится настороженным, недоверчивым. — Почему ты одна? Где Стайлс?
Я запинаюсь, пальцы машинально разжимаются, освобождая ремешок часов. — Я... не знаю.
— Сейчас, — коротко бросает он собеседнику, который лишь вяло кивает и делает глоток, не выказывая интереса. Странно. Ведь только что имя «Стайлс» прозвучало так резко, словно ударило о холодный каменный пол зала.
— Как это ты не знаешь? — его голос становится мягче, но в нём есть настороженность. Луи увлекает меня в сторону, подальше от взглядов. — Не говори только, что он... растворился в пепле и остались лишь часы.
Я сглатываю, пытаясь уловить его внимание, но в то же время прячу глаза. Это сложно — стоять с ним так близко после всех этих дней. Я пытаюсь запомнить каждую черту, но мне мешают мысли о времени, которое утекает сквозь пальцы, с каждым мгновением всё быстрее.
— Если бы, — горько усмехаюсь, пряча лицо за волосами.
— Бруна, что случилось? — его брови сошлись в беспокойной складке.
— Ничего, — провожу пальцами под глазами и быстро шмыгаю носом. — Извини ещё раз. Мне пора.
— Он тебя обижает? — ледяные пальцы Луи обхватывают моё запястье, словно не позволят уйти. — Ты, наконец, увидела настоящего Стайлса?
Его слова отдаются в груди болезненным отголоском. Никто из нас не видел его настоящего.
— Он оставил тебя здесь одну? — пальцы Луи сильнее сжимаются, напряжение становится почти осязаемым.
— Нет, я... — мой голос дрожит, вырываясь с трудом. — Возможно. Я не знаю.
— Расскажи мне, что произошло. Я помогу тебе, — он слегка трясет мою руку, пытаясь вытащить ответ. — Ты должна была пойти со мной тогда, Бруна. Это была твоя самая большая ошибка.
Снова это щемящее чувство. Ему нужна не я — ему нужно видеть её — победу над ним.
— Он разозлился, потому что проиграл, — слёзы набегают на глаза. Я лишь касаюсь языком нёба и позволяю слезам хлынуть. Этому нас учили на актёрских курсах. — Вывел меня на улицу, обвинил, что это я его отвлекла, что это из-за меня... Я всего-то хотела поправить его воротник.
— Пойдём на улицу, — он кладёт руку на моё плечо и смотрит по сторонам. — Тебе нужен свежий воздух.
— Мы вышли, и он продолжил, повышая голос всё сильнее, — судорожно стираю слёзы. — Ударил кулаком по дереву так, что замок на часах сломался. А потом... ушёл. Оставил меня здесь одну. Снова.
— Я знал, что так и будет, — с горьким, едва ли скрытым торжеством Луи ухмыляется. — Бруна, ты в людях не разбираешься совсем.
И, глядя на его лицо, я понимаю — он прав.
— Тебе ведь плохо с ним, — сжалившись, он качает головой. — Позволь мне помочь тебе уйти.
— Я не могу, — делаю шаг вперёд, уходя в полумрак, к мосту, где время подгоняет меня каждой секундой. Стрелка почти достигла короны. — Пока не могу.
— Ну и чем он тебя держит? — снова хватает за запястье, принуждая остановиться.
— Всё слишком сложно, Луи, — я вырываюсь и ускоряю шаг, стараясь оставить его позади.
— Сегодня это было дерево, а завтра ты, Бруна. Ты не представляешь, как легко Стайлс переступает границы, — его шаги злобно отдаются в темноте, не отставая. — Настолько привлекательны его деньги? Никогда бы не подумал!
Словно ножом по стеклу. Словно он меня никогда и не знал.
Мы подходим к мосту.
— Ну же! Скажи, что тебя держит! — он делает шаг, заставляя меня отступить назад.
Он не успевает приблизиться. Двое мужчин, появившихся из-под моста, хватают Луи за руки, оттягивая его назад. Он вырывается, приказывая отпустить его, а в глазах мелькает сначала недоумение, а затем — яростная ненависть, вспыхивающая, как только он замечает третьего человека.
— Ни минутой позже, Бруна, — Гарри заслоняет меня от Луи, с улыбкой, за которой скрывается что-то ледяное. Но когда наши взгляды встречаются, в его глазах появляется тревога.
— Он что-то тебе сделал? — его взгляд скользит по моему телу, останавливаясь на запястье с покрасневшими следами. В его глазах мгновенно темнеет, а скулы становятся ещё резче.
— Нет, — хватаю его за руку, пытаясь унять напряжение в его движениях, — я просто сняла с себя маску. Как ты и говорил, — лгу я, не отрывая взгляда.
— А это что? — он кивает в сторону запястья.
— Я сама, — прикрываю следы ладонью. — Нервничала, — опускаю взгляд.
— Держишь меня за...
— Хорошо сработано, Бруна, — резко обрывает Луи, его голос наполняется едкой иронией, звучащей как обвинение. — Быстро он тебя обучил, этот твой Стайлс. Не в тягость ему служить?А, Бруна? — он плюёт на землю и вновь пытается вырваться из цепких рук охранников.
— Томлинсон, заткнись! — процедил Гарри сквозь сжатые зубы. — Парни! — он делает едва заметный знак, и охранники уводят Луи в сторону заднего двора дворца.
Мы заходим в комната, которая подобна золотой раковине, в которой отразился свет, струившийся из величественных люстр, висящих под высокими потолками, словно звезды, попавшие в плен к земле. Красные ткани, обрамляющие окна и покрывающие мебель, придавали интерьеру насыщенный и одновременно торжественный вид. Каждая деталь — от резных деревянных панелей до изысканных ваз с цветами — рассказывала о богатстве и величии этого места.
– Там даже стула нет, – с возмущением произнес Эрлинг, как только Гарри переступил порог. – Выслушивать всю эту тягомотину стоя просто невозможно.
– Нет, Этслунд, – произнес Гарри твердо, как будто его слова были закованными в броню. – Ты не останешься здесь с ней.
– Да я и не собираюсь с ней говорить, – взмахнул он руками, отчаянно пытаясь развеять гнетущую атмосферу. – Как будто есть что сказать.
– Этслунд...
– Бруна, скажи ему, – закатила я глаза, не в силах вынести его упрямство. – Он ведь утрирует.
Гарри хмуро посмотрел на меня, и мне осталось лишь кивнуть, поджав губы. Всё, что мог, он уже сказал. Вздыхая с тяжестью на душе, он продолжил:
– Держи язык за замком, – его глаза закатились, когда он подражал жесту друга, который, будто выбрасывая невидимый ключ, закрыл рот.
– Гарри, – он уже собирался открыть дверь, но я остановила его, – Пожалуйста, позволь мне поговорить с ним.
– Не могу, – он даже не повернулся, а захлопнул дверь, оставив меня с ощущением безысходности.
– Только одному из нас сегодня повезло, – раздался голос из-за спинки дивана. – И то я.
– Поменяй замок, – обиженно ответила я, плюхнувшись на кресло. – Этот не выполняет свою функцию.
– Вот скажи мне одно: почему ты так рвешься с ним поговорить? – он сложил руки на груди, его взгляд был настороженным. – Чтобы услышать, какая ты хорошая, а все вокруг плохие? Чтобы он клонился тебе в ноги и благодарил тебя? Да, в таком случае, я бы тоже хотел с ним поговорить.
– Я могу одолжить тебе свой замок, – игнорирую его слова.
– Вот мой совет: после того как ты послушаешь все его оды благодарности тебе – беги. Он не тот, кем ты его себе представляешь, иначе ты бы здесь не была.
– О чем ты? – спросила я, ощущая, как за спиной застывает холодок.
– На его руках кровь невинного человека, – произнес он шёпотом, и в моих жилах застыла кровь.
– И почему я должна вам верить?
– Так ты знаешь, – вскочил он с дивана, его голос был полон энергии, – но не хочешь верить. Вот зачем ты так хочешь с ним поговорить. Думаешь, он скажет тебе правду?
– Неважно, что он скажет, я смогу понять, – больше себе, чем ему, произнесла я.
– Он скажет. Но не тебе.
Шагами начал измерять комнату, создавая потоки воздуха, которые поднимали ткань моего платья, заставляя её танцевать вокруг меня.
– И ты это услышишь. Пойдём, – быстро направился к двери, но остановился, поняв, что я не следую за ним.
– Мне следует опасаться твоих слов. А действий, уж подавно, – произнесла я, оставаясь на месте. Его поведение было странным.
– Я и пальцем не позволю себе тебя тронуть, – удивлённо произнес он. – Тебе нечего опасаться. Если ты не боишься правды.
– Не боюсь, – возможно, я всё же встану, – как я её узнаю?
– Из его уст, – его пухлые губы расплылись в ехидной ухмылке, – мы их подслушаем.