46
— Soyez les bienvenus! (Добро пожаловать)— раздался мелодичный, почти театральный голос, когда мужчина в сером костюме приблизился к нам, раскинув руки в жесте приветствия. — Рад тебя видеть, Ари, — он произнёс имя Гарри с французским акцентом, пропуская твёрдый звук, и поставил ударение на последнюю гласную.
— Здравствуй, Готье, — Гарри спокойно положил прибор на стол и протянул руку мужчине, лишь слегка улыбнувшись.
— А кто эта очаровательная дама рядом с тобой? — с любопытством поинтересовался Готье, поправляя пышное жабо и гордо выпячивая грудь. — C'est un ange, un véritable ange! (Ангел, настоящий ангел)— с этими словами он прикоснулся к кресту, который висел на его груди.
Его костюм, пыльно-серый сюртук с шёлковыми пуговицами, тянулся от плеч до самых пят. Под ним скрывался жилет того же оттенка и белоснежная рубашка с пышными рукавами, которые едва сдерживались манжетами. Брюки были настолько длинными, что скрывали чёрные лаковые туфли. Но крест, висевший на груди, казался чуждым этому образу. Длинный, размером с указательный палец, он был украшен кроваво-красными камнями, сверкавшими даже под жабо.
– Я человек, полный грехов и недостоин всякого внимания, — продолжил Готье, сложив руки на груди и переведя взгляд с Гарри на меня. — Peut-être (возможно) Господь благословил меня и послал на этот вечер настоящего ангела.
— Да, Бог явно постарался, — с полуулыбкой ответил Гарри, обвив рукой мою талию и притягивая ближе. — Этот ангел — Бруна, она согласилась сопровождать меня в этот вечер.
– C'est un plaisir de vous rencontrer, (приятно с вами познакомиться) — с грацией старомодного кавалера Готье протянул мне руку и, приподняв мою ладонь, легко коснулся её губами. — Я...
— Готье Дюваль, зачинщик этого мероприятия, — Гарри быстро вмешался, окинув взглядом мою руку, которую Готье мгновенно отпустил. Но она не осталась без внимания, Гарри протер большим пальцем её тыльную сторону, стирая чужие прикосновения.
— Я склонен к греху, как всякий смертный, но ежедневно каюсь в своих прегрешениях, — произнёс Готье с таким пафосом, словно читал из Писания. — Этот благотворительный вечер — доказательство того, что все мои помыслы обращены к Богу, и потому богатства и удовольствия мира не для меня, — с чрезмерной нежностью добавил он, словно не в силах сдержать свою нарочитую праведность.
— В этом мире каждый заслуживает шанс, — Готье провёл рукой по идеально зачёсанным назад седым волосам. — Nous faisons notre travail, le reste est dans les mains de Dieu. (Мы делаем нашу работу, о остальное в руках Бога)И не забывайте, — он прикоснулся к своему кресту и посмотрел на Гарри, — Бог всё видит, и он благ.
— Oh, "Cinq Danses Françaises Anciennes" (пять старых французских танцев), — с мечтательной улыбкой произнёс Готье, подняв палец к небу,— Marin Marais est magnifique. Ну, а как иначе? Он ведь француз.
Готье одарил нас последним томным, почти высокомерным взглядом, и, раскинув руки, отправился к другим гостям.
Смотрю на Гарри, который скручивает губы в трубочку пытаясь скрыть улыбку. Он встретил мой взгляд и, пожав плечами, с лукавой искоркой в глазах будто сказал: "Я же говорил".
— Он всегда так разговаривает? — спросила я, заправляя за ухо волну непослушной пряди.
— Ты про его обожание французов и желание доказать, что английский язык беден без их изысканных фраз? — Гарри вскинул брови, отвлекаясь на мгновение от десерта, и усмехнулся. — Да, всегда.
— Нет, я о том, как он говорит, будто читает проповедь, — произнесла я, принимая ложку с его рук и касаясь губами прохладного десерта.
— Это что-то новое, — он ухмыльнулся в ответ на моё движение. — Обычно он не упоминает Бога на каждом шагу. Впрочем, вообще никогда о нём говорит.
— Уверен, это хитрый ход, — Гарри отставил пустую тарелку. — Так он выдавливает пожертвования. Кто посмеет не поверить человеку, который размахивает крестом и обещает, что все деньги пойдут на благие дела?
— Но все же понимают цель этого вечера, — я недоумённо покачала головой. — Зачем устраивать весь этот спектакль?
— Потому что мизерная часть пойдёт на доброе дело, а остальное — это просто красивая упаковка. Людям легче верить в то, что выглядит достойно, — он встал передо мной, его тень мягко легла на пол. — Ох уж эти французы.
— Французы? — я усмехнулась. — По-моему, такие "упаковки" повсюду.
— Почему ты спросила? Думаешь, среди нас нет тех, кто прикрывает грязь святыми словами? — он приподнял бровь и сделал шаг ближе, словно изучая моё лицо.
— Их полно, — я отвела взгляд, поглаживая складки на юбке. — Просто его манера... Его фразы. Я будто уже слышала их. И этот серый костюм, жабо — он совсем не похож на остальных.
— Может, он что-то цитировал, — задумчиво протянул Гарри. — Длинные фразы на Английском слишком затянуты, как будто выучены наизусть. Но это же Дюваль... Ищи разгадку его поведения на Елисейских полях.
Его левая рука мягко касается моего подбородка, и он чуть приподнимает его, заставляя меня встретиться с его взглядом. Правой рукой он аккуратно стирает шоколад с уголка моих губ, касаясь их нежно, будто боится размазать помаду. Его пальцы тёплые, и от каждого прикосновения по моему телу пробегают мурашки, словно подкашиваются ноги. Его прикосновения всегда вызывали во мне что-то необъяснимое. Но в последнее время я ловлю себя на мысли, что жажду их всё чаще. Может, потому что его руки всегда тёплые, а я вечно мёрзну.
— Как жаль, что Томлинсон ещё не приехал, — его голос обжигает кожу, когда он склоняется к моему уху. — И я не могу тебя поцеловать, — шепчет он, и я хватаюсь за стол, чтобы не потерять равновесие.
Мне жарко. Жарко, как в аду.
Я не могу оторвать взгляда от его глаз, а сердце стучит так, будто готово вырваться из груди. В его изумрудных глазах я отчаянно пытаюсь что-то найти, но они, как партизаны, хранят молчание. Ответ, однако, вспыхивает на его губах, которые расплываются в улыбке, обнажая те самые ямочки, которые сводят меня с ума. Его хриплый смех заполняет пространство вокруг, заглушая всё: ни музыки, ни голосов я больше не слышу. Только он.
Он смеётся надо мной!
— Пойдём, — Гарри берёт мою руку, переплетая наши пальцы. Он всё ещё улыбается, глядя на меня так, словно читает открытую книгу. Ему это нравится.
Мучает.
Как у него это получается?
***
Лунный свет мягко скользил сквозь ряд высоких окон, расположенных под самым потолком, и падал на фреску, где мифологические фигуры, будто из другого мира, праздновали воинский триумф. Тёплый свет фонарей, спрятанных в швах арочных сводов, подчёркивал величие статуй и бюстов, горделиво стоящих в нишах вдоль стен. Коринфские колонны, словно исполинские стражи, поддерживали узорчатые арки, придавая залу величественный и монументальный вид. Между ними, изящно размещённые более низкие колонны украшены белыми нарциссами и плющом, который мягко обвивался вокруг мраморных столпов, слегка колыхаясь от едва ощутимого дуновения.
Гости, рассаженные по кругам за столами, оживлённо беседовали, весело смеялись и обменивались светскими фразами, блистая драгоценностями на шеях и руках. В их движениях сквозило стремление к идеалу — безупречные причёски, отточенные жесты, полные утончённого кокетства. Однако за двумя столами царила напряжённая тишина, тяжёлая, как воздух перед бурей. Никто не проронил ни слова в ожидании появления Готье на сцене.
Рядом с Гарри сидел седовласый мужчина, лицо которого не менялось на протяжении всех десяти минут моего наблюдения. Его морщины на лбу, словно следы вечных сомнений, пересекались у переносицы, а длинный нос он нервно потирал раз за разом. Он даже не удосужился представиться, бросив на меня лишь беглый взгляд, который не скрывал равнодушия. Его жена, напротив, была воплощением сдержанного изящества, её лицо не выражало никаких эмоций, словно она боялась, что морщины предадут её возраст. Её худые, изящные пальцы, унизанные огромными камнями, покоились на меховой накидке, скрывающей стареющие плечи. А рядом с ней сидела её молодая копия — её дочь, облачённая в алое платье с глубоким вырезом, которое подчёркивало грудь, о какой я могла только мечтать. Её блондинистые волосы раз за разом падали на плечи, но она откидывала их назад, открывая вид на идеальные формы, вызывая восхищённые взгляды. Однако её глаза, холодные и колкие, смотрели на меня с неким укором, будто я у неё что-то украла. Хотя, судя по всему, это она была той, кто что-то отобрал у меня — как минимум размер груди.
Возле меня сидел Эрлинг с Флоренс, зеленоглазой брюнеткой в коротком голубом платье. Она постоянно что-то шептала ему на ухо, томно кусая губы, но он не обращал на её попытки внимания, безразлично убирая её руку со своего бедра. Напряжение за столом росло, его можно было почти ощутить в воздухе.
Чуть дальше, за соседним столом, сидел Луи, облачённый в чёрный смокинг. Он даже не пытался искать меня взглядом, и я не была уверена, что он вообще заметил моё присутствие. Рядом с ним сидел человек, который, казалось, не был заинтересован ни в чём происходящем. Его чёрные как смоль волосы скрывали лицо, создавая тени на его тёмных глазах, а на шее выделялась татуировка в виде шипованной цепи, перетекающей в густую бороду. Я без зазрения совести разглядывала его, стараясь понять, кто он. Что-то в его облике вызывало странное любопытство.
Еще одна причина почему я так беспардонно разглядываю его, это то, что за всё это время он смотрит лишь в одну точку, не отвлекаясь ни на что другое. Поэтому он легко поймал мой взгляд когда внезапно повернул голову в мою сторону, сразу найдя мои глаза. В ту же секунду я окаменела, будто передо мной была Медуза Горгона. В воздухе повисло что-то тёмное и зловещее, меня охватил холодный страх. Его глаза смотрели на меня с такой интенсивностью, что мне казалось, будто стены сдавливают меня, лишая воздуха. И если глаза действительно могут сказать больше, чем слова, то его взгляд кричал о чём-то страшном. Мне стало по-настоящему жутко.
Я инстинктивно потянулась рукой к Гарри, в отчаянной попытке найти спасение, и он сразу отреагировал, крепко сжав мою ладонь. Туман страха начал рассеиваться, и я смогла вдохнуть чуть глубже.
Пустота не самое страшное. Её можно наполнить. Тьма — выбор.
Его правая рука легла на моё бедро, притягивая меня ближе, и, хотя в этом жесте было что-то успокаивающее, напряжение не отпускало. Гарри бросил хмурый взгляд в сторону мужчины с татуировкой, который вновь уставился в одну точку. Он хотел что-то сказать, но его внимание отвлёк шум микрофона. Готье стоял на сцене, раскинув руки, сжимая в левой руке крест. Зал мгновенно замолк, все взгляды устремились на него.
Лишь один взгляд продолжает прожигать во мне дыру. И кажется причина по которой она так на меня смотрит — Гарри и его рука лежащая на моих бёдрах.
– Я родился в Марселе, в тринадцатом квартале, среди мусора, безликих граффити на стенах и пронзительной бедности. И самое забавное, – его губы растянулись в ехидной улыбке, – что французы тут вообще ни при чём.
Зал отозвался тихим смехом, заставив его шагнуть ближе к краю сцены, словно ещё больше наслаждаясь вниманием публики.
– Моя мать была танцовщицей, – продолжил он, опустив глаза, – вышла замуж за марокканца, который, затерявшись в Галлии, по всем лучшим традициям вернулся обратно к своей матери, как только она узнала о браке с чужеземкой. Видите ли, если ты родился с книгой в руке, а не с веретеном, это уже дурной тон.
Его детские обиды и шовинистические высказывания были приняты публикой очень тепло. Зал снова рассмеялся, дамы прикрывали рты изящными пальцами, скрывая свои улыбки. Он замолчал, опустив голову и неторопливо прошёлся по сцене, словно собираясь с мыслями, но не потеряв нити своего рассказа.
– Маме пришлось пожертвовать своей мечтой, чтобы прокормить нас с братом. Мы прошли через многое, чтобы я оказался здесь, среди такой изысканной компании, – он сделал широкий жест рукой, словно обнимая всех присутствующих, – Не буду вдаваться в подробности. Вам скоро подадут фуа-гра, и аппетит вам понадобится. Но если я могу сделать хоть что-то, чтобы такие дети, как я, не сломались под ударами судьбы, я это сделаю. И, окружая себя такими людьми, как вы, мои возможности лишь возрастают.
Аплодисменты прокатились по залу, он благодарно склонил голову и прижал крест к груди, как символ своей веры и искренности.
– Шанс – это возможность, которой заслуживает каждый ребёнок. Возможность не повторить судьбу своих отцов-наркоманов, не спиться, не сгореть и не умереть в одиночестве где-нибудь под мостом Vallon des Auffes. Этот вечер посвящён тем, кто, несмотря на шрамы, вырвался из когтей судьбы и стал успешным. Пусть с ранами, пусть с отметинами, но всё же победителем, – он провёл рукой по голове, и по залу пронёсся вздох. – Именно этим и занимается фонд "Coup de Chance".
Зал взорвался аплодисментами.
– Интересно, насколько бы бессвязной стала его речь, если бы этот листок вдруг исчез, – тихо усмехнулся Гарри, кивая на почти незаметный белый клочок бумаги, который слабо блестел в свете ламп. – Девяносто процентов его слов были бы на французском, и большинство так и не поняли бы, что он говорит. Ну, знаешь, англичане и их желание учить другие языки.
– Огонь по своим, Гарри, – подмигнула ему, с трудом сдерживая улыбку.
– Это правда, и Готье прекрасно это осознаёт, – его белоснежная улыбка вспыхнула в полумраке, – Речь явно написана кем-то, кто понятия не имеет, как затронуть сердца тех, кто смотрит на бедных свысока.
– Подожди, – я нахмурилась. – Ты хочешь сказать, что всё, что он говорил – ложь?
– Каждое слово, – Гарри медленно покачал головой. – Он родился в семье голубых кровей, с бриллиантовой ложкой во рту. Их было четверо, и, поверь мне, остальные были куда умнее, талантливее и удачливее. Поэтому большая часть наследства досталась им, а Готье, в обиде, взял свою долю и уехал на юг Франции, где поставил на ноги целую криминальную империю. Дюваль просто стёр из архивов все упоминания о своей семье и переписал свою биографию.
– И при чём тут марокканцы? Чем они его так обидели?
– Не знаю, он слишком раним. Может, это последствия франко-марокканской войны, – Гарри усмехнулся.
– Его история звучит правдоподобней, – честно признаюсь я.
– Да, – Гарри чуть помедлил. – Даже я не сразу поверил, когда узнал правду.
– Дюваль человек который не остается в одном образе слишком много времени. Не удивлюсь если на каждом вечере звучит разная история.
– Это отвратительно, – я покачала головой. – Так манипулировать чувствами людей... Ради чего?
– Не беспокойся, – его пальцы мягко скользнули по моим, переплетаясь с ними. – Людей здесь его слова не трогают. Для них все эти истории – просто фоновый шум. Они слышат, но не слушают. Бедные для них – это всего лишь далёкие тени.
– Это, наверное, твоё предвзятое мнение, – вздохнула я. – Не может быть, чтобы всё было настолько плохо.
– Прости, – он усмехнулся и нежно перебирал мои пальцы. – Я забыл, кто сидит рядом со мной. Ты спрятала где-то свой нимб.
– Я не выбирала играть роль ангела, ты сам выбрал для меня это платье.
– Разве? – вскидывает брови, – Оно было создано из-за тебя. Ты здесь единственная, кто не играет никакой роли, Бруна.
Он слегка наклоняет голову, заправляя прядь моих волос за ухо, и медленно приближается к моим губам. Ближе и ближе. Я ощущаю тепло его дыхания на своей коже.
– Пока, – он еле касается моих губ, холодных, как вечерний воздух, но не целует. – Сегодня мне ещё понадобятся твои актёрские способности.
С этими словами он возвращается на место, переводя внимание на сцену, где Готье продолжает свою речь.
Гарри ошибается. Даже сейчас я играю роль.
– Шанс заслуживают все. Поэтому я разыгрываю тридцатиминутный ужин со мной, человеком, способным проявить благородство. Если моя память не подводит, такие вечера всегда заканчивались крепким пожатием рук. Это значит больше, чем любое подписанное соглашение.
Мужчина за нашим столом недовольно хмыкает, бросая ложку так, что она громко стучит о тарелку. Теперь я убеждаюсь в том, что таблички с номерами за каждым столом для аукциона. За нашим столом никто к ним не притрагивается кроме Гарри, который берет табличку с номером один.
– Все мои помыслы обращены к Богу, и потому богатства и удовольствия мира не для меня. Я здесь, чтобы служить вам и вашему спасению. Бог благ. Я грешник как и вы все, – говорит он, надевая крест на шею. – Не мне судить, но вы должны покаяться. И я здесь, чтобы вам помочь.
Когда он продолжает говорить, меня вновь охватывает знакомое чувство, будто я уже слышала эти слова.
– И помните: Это лишь тест на вашу добродетель, а не искушение.
Его последние слова вспыхивают в моем сознании, как лампочка. Как я могла это упустить?! Это так очевидно. Всё, что он делает, кричит об этом.
– Тартюф, – шепчу Гарри, потянув его за пиджак, чтобы привлечь внимание. – Он говорит словами Тартюфа.
– Что?
– Серый неприметный костюм, крест, который он не выпускает из рук, лицемерие и обман. – Я смотрю на него с убеждением. – Он использует фразы Тартюфа из комедии Мольера. Вот какую роль он играет.
Гарри бросает взгляд на сцену, затем вновь на меня и произносит:
– Ты не перестаёшь меня удивлять, Бруна.
– Начальная ставка — десять тысяч фунтов. Десять тысяч раз! – громкий стук раздаётся по всему залу.