Глава 33 [Саша]
«Я извинилась, и все меня простили».
Зачёркиваю строчку, оставляя чернильную дорожку на белом листе. В такое не верят даже дети. И вряд ли считается правильным начинать дневник с вранья.
Делаю глубокий вдох и ловлю солнечные лучи, сбегающие за сосновые верхушки. То, как они заливают оранжевым цветом опустевшее футбольное поле в середине мая, заставляет меня задержать взгляд. Без людей оно выглядит совсем не одиноким, а скорее расслабленным. И этот вид меня, почему-то, успокаивает. Заправляю выпавшую прядь волос в низкий пучок и начинаю с новой строки:
«Вчера у меня снова была паническая атака.
Помогли три из пяти техник, которые я попробовала. После того, как Алекс попросил (заставил) меня, карточки с инструкциями лежат в моей школьной сумке, висят на внутренней стороне двери, на рабочем столе... и даже в мастерской, где я пропадаю последние дни. И хотя благодарить тревожность — сомнительное достижение в борьбе с ней, но из-за неё я сделала уже целый сад для нашего проекта, заменяя уродливые фигурки в оранжерее на те, что мама называет "шедевром"».
Иметь занятие, которое помогает отключить голову, оказалось действительно полезно. И, если сначала я спускалась в мастерскую только потому, что сроки проекта уже изрядно поджимали, то сейчас это происходит по собственному желанию. Конечно, частое присутствие Алекса было далеко не последней причиной... На днях он полностью закончил макет, и хотя никто в семье уже давно не требует повода для его появления в нашем доме, я знала, что он приостановит своё регулярное посещение. Даст мне пространство и возможность разобраться со всем самой. Потому что верит, что я справлюсь.
О чём не перестаёт напоминать каждый день.
Наша переписка стала похожа на список аффирмаций, а к каждому письму он прикладывает всё новые способы одолеть тревогу. Иногда мне кажется, что он подписался на все психологические журналы, а не «случайно натыкается» на статьи, как говорит. Тем не менее, я внимательно читаю каждую и стараюсь испробовать, чтобы найти то, что будет лучше работать именно на мне.
Но я переживаю за него. Он не рассказал, как отец отреагировал на угнанную ночью машину. И я каждый раз украдкой осматриваю его лицо и руки, в надежде не найти новых следов от их «разговора». А созваниваясь по вечерам, убеждаюсь, что он в порядке. Мы договорились не оставаться наедине в школе до конца учебного года, чтобы не напроситься на дополнительные наказания от Лебедева. Но каждый раз он умудряется незаметно погладить меня по спине, когда идёт за мной в коридоре, или хотя бы на секунду сцепить наши ладони в сумбурной спешке, и это всегда заставляет меня улыбаться.
Это помогает справляться.
Конечно, удаётся не всегда. Особенно в первые дни.
«Разговор с родителями оказался похож на затяжной сеанс психотерапии. Ночью мне тяжело было контролировать эмоции, половину которых перекрывали постоянные слёзы. Я знаю, они старались держаться, но в какой-то момент голос отца повысился настолько, что разбудил крепко спящего Мишу. А наши разборки возобновились с раннего утра, вынуждая копаться в старых ранах и наконец рассказать маме о том дне, когда мы попали в аварию. О той части, что я слышала за стеной больничной палаты».
— Я не... Я не знала, — запнулась мама, дослушав мой рассказ. — Ты не говорила... Я не думала... Всё ведь, казалось, было в порядке... — Она продолжала отталкивать мысли, оправдываясь ещё несколько минут, пока наконец не сдалась. — Почему ты не сказала мне раньше? — Голос мамы перешёл на едва слышный шёпот, всё ещё шокированный моим откровением. Она сжимала мои ладони так крепко, будто только это удерживало её от того, чтобы не разрыдаться посреди гостиной.
— Я боялась, что ты... — Каждое слово давалось с трудом, не желая выбираться из заросшего страхами кокона. —... подтвердишь, что я правда виновата.
Даже произнося это, мне было сложно посмотреть в её глаза, которые, я была уверена, точно так же наполнились слезами. Я рассказала, как всё это время переживала за Мишу. Как винила себя за тот день. И как боялась находиться с ней наедине в одном пространстве дольше, чем пять минут.
— Мне так жаль, что я не придала этому большего значения... — после нескольких минут проговорила она. — Мне жаль, что я не позаботилась о том, как ты справилась с тем днём... Думала, что этот временный страх машин — всё, что от него осталось. По крайней мере школьный психолог заверил, что ты его перерастёшь. А в свои семь ты казалась уже такой взрослой, и я не догадалась... что всё намного глубже. Прости меня...
«Мы долго говорили, извиняясь сквозь соединяющие нас слёзы, и наш дом ещё никогда не видел столько рыданий. Я пыталась объяснить, что никогда не винила маму за то, что она не замечала моих переживаний. Глубоко внутри мне казалось, что она не сможет помочь. Не верила в неё, потому что не верила в себя».
— Дорогая, знай, что ты всегда... всегда можешь прийти к нам, — убедительно произнесла она, приложив обе ладони к моему лицу. И моё сердце сдалось, почувствовав себя снова маленьким ребёнком, который держит за руки родителей, поднимающих его в воздух, и не боится. Потому что уверен в них. — И, какой бы взрослой ты ни становилась, мы будем переживать за тебя, как за ту семилетнюю Сашу. Не потому, что не верим... А потому, что очень... очень любим, — сквозь мокрую улыбку прошептала мама, поцеловав меня в макушку.
Это был самый длинный наш с ней разговор за последние годы. Но за ним последовал диалог с папой, на который я решалась целый вечер.
«Когда Алекс вернул меня домой той ночью, всё, на что меня хватило — выслушать о переживаниях родителей, убедить их, что меня не нужно везти в больницу, а затем, приняв горячий душ, заснуть в толстовке, пропахшей бергамотом. И, хотя я знала, что Алекс постарается объяснить им всё сам, мне пришлось выпроводить его. Потому что я должна была разобраться сама. Столкнуться лицом с тем, от чего так долго бежала».
И к вечеру следующего дня, когда мама забрала Мишу на прогулку, я спустилась к отцу. Он, в отличие от мамы, всегда был сдержаннее и спокойнее, не так ярко выражая свои эмоции. Но в ту ночь, когда я вернулась, мне впервые довелось увидеть в нём злость и обиду на свой поступок. И пока мама, погрузившись в переживания, рассматривала моё тело, он недоумевал, как я могла так поступить с ними.
Нам обоим потребовалось время, чтобы остыть. Ведь, несмотря на признание маме, я всё же была папиной дочкой, не боясь хотя бы с ним оказаться наедине. Он всегда выводил меня на разговоры, давал советы и иногда, пускай не напрямую, но намекал на мою чрезмерную тревожность. Обычно я чувствовала себя с ним почти наравне, но не в этот раз.
Теперь я пришла за помощью. И признаться ему в том, что я не справляюсь, оказалось труднее всего.
— Я не могу быть такой идеальной, как вы, — выдохнула я за кухонным столом, вглядываясь в его лицо напротив.
— Ты думаешь, мы с мамой идеальные? — скептически спросил он.
— Конечно, — напряжение вышло из меня с неровным смехом. — Вы всегда знаете, что сказать или сделать... Почти никогда не ругаетесь. А вашей историей любви восхищаются все знакомые. Вы успешны в своих профессиях и родительстве, — говорила я, не замолкая, вспоминая каждую деталь их жизни. — Да по вам можно написать книгу про идеальные отношения, и даже не придётся ничего выдумывать!
Отец молча слушал, как я говорю, а затем поправил очки на своей переносице, издав самый тяжёлый вздох из всех, что мне доводилось слышать.
— Когда я узнал о том, что ты появишься в нашей жизни... Страх какой-то неподъёмной силы сковал меня. Я не реагировал на слова твоей мамы, вручившей мне тест на беременность, несколько минут вместо того, чтобы поддержать. «Я буду отцом», крутилось в моей голове... Это же такая ответственность! Я ничего не знал о родительстве, когда мне было двадцать пять... И иногда кажется, что не знаю до сих пор. — Его голос был спокойным и ностальгическим. — Однажды ты поранилась и, если бы не мама, могла остаться без пальца. Потому что от внезапности я всё начал делать неправильно, — рассказал он, и я подумала, что даже не помню такого момента. Наверное, просто чувствовала себя в безопасности. — А недавно мы с твоей мамой неделю ссорились из-за нового автора в издательстве, потому что по-разному видели обложку его книги. Думаю, она до сих пор сердится на меня за то, что я настоял убрать с иллюстрации кота, который ей так нравился, — грустно усмехнулся отец, продолжая свой рассказ. А моя память начала перебирать моменты, чтобы найти их ссору. Потому что она совсем не отложилась в моих воспоминаниях. — Прежде, чем стать руководителем издательства, меня уволили с единственной на тот момент перспективной работы, и нас спасала только зарплата твоей мамы и факт, что твой дедушка построил, а затем оставил нам этот дом. Меня взяли в это издательство обычным ассистентом, и несколько лет никто не поручал мне чего-то серьёзнее, чем рассылка электронных писем. По вечерам я подрабатывал тем, что писал студентам дипломные работы, а в выходные помогал соседям с мелкими проблемами по дому вроде смазать скрипучие петли на дверях, облагородить сад или смастерить какую-то простую скамейку, — вспоминал он, погружая меня в неизвестные раньше детали его жизни. — Не думай, что карьера твоей мамы была легче. Творчество и взаимодействие с людьми... Не сосчитать количество нервных срывов, которые доставили ей вторые. Были периоды, когда она засыпала прямо на кухне, работая над очередным макетом, — продолжал он, пока мои глаза только шире открывались от удивления. — И мы ругались. Часто, много, иногда громче, чем хотелось бы... Мы боялись, сомневались, ранили друг друга словами... Ты даже не представляешь, сколько раз мама отчитывала меня за оставленные чайные кружки.
— Почему я никогда не замечала ничего из того, что ты говоришь? — всё ещё не веря в услышанное, спросила я. В моей голове не укладывалось ничего из того, что отец перечислил. Часть меня, которая всегда улавливает детали, почувствовала укол предательства. Как можно было упустить такое? Может, если бы я знала эти другие стороны, мне было бы... легче?
— Иногда наш мозг удивляет сам себя, — улыбнулся отец, разглядывая меня будто бы с другой, новой стороны. — Порой, если мы кем-то очень дорожим, то видим в них только хорошее. И ни один родитель не может быть счастливее, когда осознаёт, что его ребёнок любит его настолько, что считает идеальным, — произнёс папа, заставляя свои наводнившиеся глаза моргнуть. — Но, дорогая... Ты даже не даёшь себе шанса поверить, что мы обычные люди, совершающие обычные ошибки. Как сейчас. Наверное, не ошибается только тот, кто не пытается... — выдохнул он, положив руки на стол. Моё непонимающее лицо заставило его продолжить. — Я всегда считал, что человек сам должен выносить собственные уроки... Но, кажется, в какой-то момент позабыл, что ты ещё ребёнок. Мой ребёнок. Надеюсь, ты просишь меня за это... Кто, как не я должен был позаботиться, чтобы ты знала, что не обязана быть идеальной? Идеальных людей, к счастью, вообще не существует. Ты можешь быть просто... нашей Сашей. Этого нам всегда было больше, чем достаточно.
Его голос в конце дрогнул, и собственные глаза начали предавать меня, наполняясь слезами. Неужели они всё ещё на это способны?
— Иногда мне кажется, что я уже не знаю, как быть Сашей... — призналась я, выдыхая сломанным голосом. — Боюсь, от неё мало чего осталось за этот год. И я без понятия, где искать эти остатки... — Моё лицо упало в руки не в силах выдерживать такое откровение. Дыхание снова начало прерываться, и я направила все силы на то, чтобы его выровнять.
Услышав скрип стула по полу, я осталась в такой же позе. И через мгновение рука отца легла на мою спину, а успокаивающий голос начал неспешно говорить:
— Вспоминай, как в детстве мы учились искать дорогу, если вдруг ты заблудишься. По знакам, деревьям, фонарным столбам и надписям... Найди такие же опоры в себе, к которым сможешь возвращаться, зная, что это точно ты. Мелочи, которые делают тебя тобой. Которые спасут даже в самой кромешной темноте, — предложил папа, поглаживая меня по спине круговыми движениями. Он делал так, когда маленькой я болела больше двух недель и уже не могла выносить усталость своего организма. Каждый раз, рисуя ладонью круг на моей спине, он повторял, что так уходят все болезни.
— Даже если совсем потерялась? — Я подняла голову, заглянув в его глаза.
— А может иногда и нужно потеряться, чтобы наконец найтись? — Он сощурил их в ответ, как делал всегда, заманивая меня поразмыслить. Поломать голову. Найти нужный ответ.
— Ты никогда не перестанешь отвечать загадочными вопросами? — усмехнулась я его привычке.
— Вот, мы уже нашли твою первую опору, которая никогда не изменится, — ответил он такой же улыбкой. — Мы с мамой очень хотим быть твоей опорой, дорогая. Мы будем очень стараться... — пообещал он.
— И я тоже, — пообещала я в ответ.
«Мои опоры:
· Мои близкие
· Книги
· Мороженое со вкусом солёной карамели
· Писать от руки
· ...»
Ручка закончила составлять список на новой странице, оставляя побольше свободного места в надежде однажды заполнить его целиком. Я не рассказала родителям о панических атаках, хотя, уверена, отец начал догадываться. Должно быть, этот шаг будет ещё сложнее, чем предстоящий сейчас разговор.
Но я буду стараться. Я справлюсь.
— Думаешь, столько хватит? — обращается ко мне Лера, сидящая рядом на трибуне. Точечные солнечные лучи переливают её рыжие волосы, вызывая желание зажмуриться от их блеска. Она разворачивает ко мне экрана планшета с эскизом плакатов и вопросительно смотрит в ожидании одобрения.
«Объясниться с Лерой оказалось проще, чем я ожидала. Всё же, уникальность женской дружбы не стоит недооценивать».
В первый же день после непростых выходных мы встретились в школьном коридоре, и извинения посыпались из меня неожиданным потоком, от которого подруга даже немного пошатнулась. Она не требовала никаких объяснений, а лишь крепко обняла меня, несколько раз шмыгнув носом и прошептав «и ты меня прости». В тот момент мне показалось, что какая-то часть моей разбросанной души вдруг встала на своё место.
— Я была сама не своя, — тихо проговорила она, когда мы отошли в дальний угол раздевалки. — Но... В общем, мой отец... — Все без исключения слова давались ей с таким трудом, что мой мозг придумал уже с десяток ужасных сценариев, каждый из которых был отвратительнее предыдущего. — Это вышло случайно, я не хотела смотреть. Но его телефон лежал совсем рядом... — Она продолжала бормотать, и я начала растирать ей плечи, чтобы успокоить. Ещё никогда подруга не вела себя так. — В день, когда отец отвёз вас с Алексом, он был с другой женщиной, — выпалила она, подняв на меня свои изумрудно-голубые глаза.
Шок приковал меня к земле.
— Он не знает, что я в курсе, — добавила она, всё ещё глядя на меня с виноватым выражением лица. Словно это она, а не отец, предала семью. — Я не знаю, что делать... Не знаю, как справиться, — прошептала она, и я тут же обняла подругу, гладя её по спине.
— Тебе не нужно справляться с этим одной, — решительно произнесла я, держа её за плечи и глядя в глаза. — Я рядом. Мы справимся вместе. — Слова нашлись сами, потому что уже отложились в моём сознании. Я чувствовала, как уверенно они прорастают внутри, словно бетонируясь в основании моей души. И теперь мне легче было убедить в этом подругу, потому что я сама начала в них верить.
Однако Лебедев, заметив нас в углу, тут же заставил пойти на урок, начавшийся десять минут назад. В следующие дни Лера больше не поднимала эту тему. Но я готовилась, если она заведёт разговор.
— Думаю, достаточно, — после недолгого молчания отвечаю ей, рассматривая набросок на планшете. Цвета пестрят на экране, сливаясь в красочное пятно. Приглядываюсь ближе, увеличивая изображение. — Но вот этот, кажется, будет слишком...
— Считаешь, слишком большой? Не влезет? — переспрашивает Лера, не отрываясь от экрана.
— Не волнуйся, Ковалёва, влезет. Я буду очень нежным, — тут же раздаётся перед нашими лицами полный иронии голос, за которым следует звонкий смех.
Разворачиваюсь первой и вижу Дэна, переодевшегося после тренировки. Влажные каштановые волосы спадают по двум сторонам лба, а раскрасневшиеся щёки только подчёркивают глубину голубых глаз.
Он пришёл.
Мне стоило титанических усилий решиться на этот разговор. Я понимала, что он неизбежен. Но это ничуть не облегчало ощущение его значимости. Количество версий, где всё может пойти не так, только останавливали мою решимость, поэтому пришлось прокрутить в голове все варианты, чтобы успокоиться.
Лера закатывает глаза прежде, чем повернуться к Белову, и искусственно улыбается, не оценив его шутку. Сощурив глаза, она осматривает его, явно рассуждая над ответом. День, когда эти двое перестанут разговаривать с издёвками, будет отмечен мной в календаре.
Но в глубине души я надеюсь, что он никогда не настанет. Может, это ещё одна моя опора?
— Откуда тебе знать, какого это, мастер по ручной работе? — щурится Лера, поднявшись с места.
— Я бы посмотрел, на что способны твои руки, — ухмыляется Дэн, смерив её взглядом.
— Хочешь, покажу прямо сейчас? — тут же реагирует она, подходя ближе. В его глазах читается вызов. Но она тут же поднимает правую руку и эффектно выставляет средний палец прямо перед его лицом. Белов только сжимает в ответ улыбку. Последнее слово осталось за Лерой. Разворачиваясь, подруга забирает свои вещи и, бросив мне «буду ждать тебя с остальными», уходит к школе.
Мы остаёмся одни.
И вес предстоящего разговора падает на мои плечи. Я ощущаю, как он начинает сдавливать грудную клетку, и заставляю себя глубоко дышать. Переключаю внимание на то, как Дэн усаживается рядом, и от меня не ускользает, как он замирает на несколько секунд, выбирая место так, чтобы оставить между нами свободное сидение.
Какое-то время мы оба смотрим на поле, не решаясь прервать нависшую тишину. Каждый день на отработке своего наказания в библиотеке я читала книги по психологии, мысленно строила наш диалог... Но сейчас все слова улетучились, оставив только «извини», повисшее на кончике языка. К сожалению, я знала, что в этом случае его будет меньше, чем просто недостаточно.
— Я... — заговорили мы, одновременно остановившись. Наши взгляды наконец встретились, и лёгкая усмешка сорвалась с губ. Раньше слова были необязательны, чтобы понять друг друга. Сейчас же не находилось нужных.
— Прости меня, — вырывается прежде, чем я успеваю сформулировать мысль до конца. — Я не хотела причинять тебе боль. И не знала, как рассказать про Алекса. Сама не понимала, что происходит... Боялась, что ты воспримешь слишком болезненно. Не хотела ранить... — Вся заготовленная речь так и осталась несказанной, уступив место разболевшемуся сердцу. — Думала, это ничего не значит. А потом всё стало ещё запутаннее, и мне не хватало...
— Стой, — мотает головой Дэн. — Я не злюсь на тебя за то, что ты выбрала его, — спокойно произносит он, сдерживая мой поток. — Вообще-то, я даже смирился с этим. У меня было достаточно времени, чтобы подумать обо всём. И знаешь, этот факт оказался не самым болезненным, — тихо усмехается он, а затем разворачивается ко мне лицом. — Ты врала мне. И знала об этом. Ты выбрала соврать мне, — чётко произносит он. — Да, может, мы с тобой не знали, что именно между нами: дружба, любовь, или что-то посередине... Но мы знали, что не врём друг другу, — говорит он так, словно давно готовился произнести эти слова. — Я всегда в это верил. И то, что ты так легко...
— Это не было легко, — тут же встреваю, натыкаясь на его серьёзный взгляд.
— Может и так, — отвечает он, не отрываясь от меня. — Но как я могу в это поверить? Поверить тебе теперь?
Его слова заставляют моё горло сжаться, но я продолжаю бороться.
— Мы можем всё исправить, — пытаюсь переубедить его, чем вызываю лишь очередной смешок.
Неужели он не видит, что я пытаюсь?
— Леонова, ты самый умный человек из всех, кого я знаю. И ты понимаешь: это так не работает, — говорит он, всё ещё не отворачиваясь. И я понимаю, что он готов к этом разговору уже давно. Намного лучше меня. — Я принимаю все твои извинения. Ты тоже прости, если я где-то перегнул... Но это не значит, что мы можем продолжить там, где остановились. Если честно, я даже не понимаю, где именно мы остановились... — бросает он, переводя взгляд на поле.
Это его место силы, которое и сейчас помогает ему выстоять наш разговор.
— Мы друзья... — вполголоса говорю я, боясь вставить слово «лучшие». Словно оно уже давно вычеркнуто из нашего описания.
Тишина заполняет поле, забрав даже звуки нашего дыхания.
— Когда последний раз мы не начинали ругаться спустя пять минут после разговора? — резко спрашивает Дэн. — Когда виделись вне школы? Когда говорили о чём-то, кроме учёбы и тренировок? Я даже не знаю, какую книгу ты сейчас читаешь...
В его голосе нет истерики. Он бросает в меня сухие факты. А мне совсем нечем отбиваться.
— В какой-то прошлой жизни, кажется, — сдаюсь я, устремляя свой взгляд на лес. Даже сосны замерли, подслушивая наш разговор. Как мы могли так отдалиться меньше, чем за год? В первый школьный день я переживала о моменте, когда нам с Беловым придётся разъехаться в разные города. Сегодня я даже не знаю, как у него дела. Неужели так и заканчивается дружба? — И как нам быть? — осторожно спрашиваю, поворачиваясь к нему. В моих глазах сосредоточена вся надежда на любой ответ, кроме «это конец». Я не готова его терять.
Дэн смотрит на меня несколько минут, словно размышляет, достойна ли я этого второго шанса. Сидит ли перед ним та же Саша, что слушала его рассказы о Человеке-пауке в самодельном шалаше? Что сидела на каждой его тренировке? Что рассказывала ему о каждой книге, которую читала? И я умоляю, что хотя бы какая-то его часть даст нам ещё одну попытку.
— Думаю, нам придётся это выяснить, — коротко отвечает он.
Ну, это не конец. С этим можно справиться.
— Звучит не так плохо, — признаюсь, приподняв уголки губ в лёгкой улыбке.
— О, ты не знаешь, что такое плохо, — вдруг смеётся он. И этот звук помогает хотя бы немного снять то напряжение, что держится между нами весь разговор. — Я вчера услышал, как Макс готовится спеть на выпускном... Советую тебе запастись берушами!
— Он собрался петь? — удивляюсь я, и Белов, слегка толкая меня в плечо, захлёбывается предвкушением, продолжая свой рассказ.
Мы просидели на трибунах не больше пятнадцати минут, но я бережно сохраняю этот момент в своей памяти. Потому что, смеясь с абсолютно глупых шуток Дэна, я чувствую, как ещё одна часть моей души понемногу залечивается. И хочу приложить все усилия, чтобы сохранить эту опору.
Только когда мой телефон начинает разрываться от просьб Леры поскорее присоединиться к собранию, он оставляет меня, и я пишу последнюю строчку в дневнике за сегодняшний день:
«Мне ещё многое придётся выяснить. Но я справлюсь».