Глава 29 [Алекс]
*14 лет назад*
Сквозняк в гостиной разбросал по деревянному полу бумаги, лежавшие на столе аккуратной стопкой.
— Она не вернётся? — детский голос на грани с рыданием разрезал тишину.
— Нет, и хватит об этом, — ответил отстранённый мужской голос, даже не обернувшись на мальчика.
Он продолжал пересчитывать коробки в почти опустевшей комнате, отдав приказ незнакомым мужчинам загружать их в машину. Собрав документы, он направился к выходу, подзывая ребёнка.
— Я не хочу уезжать, — обиженно сказал тот, оставаясь на месте.
Отец вернулся в центр комнаты, схватил мальчика за руку, но тот стоял на своём. Не каждый четырёхлетний ребёнок может похвастаться такой силой сопротивления. Однако он верил, что тех, кого любишь, нужно дождаться.
— Ты ей не нужен, — громко произнёс мужской голос, отталкивая слова от пустых стен. — Она тебя бросила!
Он говорил это ребёнку, несомненно.
— И тебя! — выпалил в ответ тот, отвернувшись от отца.
Если бы мальчик оглянулся, то заметил бы, как изменилось лицо взрослого. Словно правда, окончательно сформировавшись в его сознании, наконец вышла наружу, приложив его лицом к земле. Как в его глазах застыли слёзы, которым он так и не позволил выйти. Как вместо них он, убрав эмоции с каждого миллиметра лица, выпустил ярость. И, по несчастной случайности, маленький человек был единственным живым существом в пустой комнате, на кого он мог её направить.
— Хватит упрямиться, щенок, — сквозь зубы прошипел мужчина, схватив сына мёртвой хваткой за крохотное запястье и развернув лицом к себе. Из глаз с едва заметным голубым отблеском лилась обида, оставляя водяные полосы на щеках. Но чёрные зрачки, смотрящие свысока, видели в этом лишь слабость, вызывающую в нём оголённое отвращение с первых лет его жизни.
И, прожигая взглядом разочарованное лицо сына, он лишь сильнее сжимал его запястье, до тех пор как побелевшая кожа не стала окрашиваться в красный. Лицо ребёнка не выдало той боли, которая всё это время пульсировала в его руке, пока полностью не онемела. Он продолжал молчать, выдерживая непосильный для его возраста взгляд взрослого, который вдруг почувствовал свою власть.
Иногда потеря тех, кого мы любили, учит нас самым ужасным вещам.
Когда в комнату вошёл рабочий, отец наконец отпустил детское запястье, выходя в проход.
Мальчик остался на месте, сверля взглядом тёмные волосы на его затылке. Он понял, что должен научиться быть сильным, чтобы выжить с тем, кого ненавидит.
Но больнее раскрасневшейся на руке кожи было осознание, что нас могут оставить те, без кого мы не представляем своей жизни.
*Наши дни*
Если я сейчас же не доберусь до раздевалки, ноги поддадутся неистовому желанию вернуться в библиотеку. Мне стоило последних усилий убедить себя выйти, пока я окончательно не потерял рассудок.
Её присутствие всегда лишает меня контроля над собственными мыслями. Но я обязан достучаться до них, чтобы оставить себе хотя бы крупицу трезвости.
Потому что склониться перед ней и умолять изменить своё решение было единственным, чего я хотел. И поцеловать её.
Боже, как мне хочется её поцеловать.
Я не намереваюсь мириться ни с её новым статусом наших отношений, ни с фактом, что эти зелёные глаза больше не посмотрят на меня так, как я прокручиваю в голове каждый день после нашего поцелуя. С азартом. С нежностью. С желанием.
И тот факт, что она соврала мне в наш последний разговор, лишь подогревает моё стремление накрыть её губы своими, чтобы напомнить, что между нами что угодно, но только не ничего.
Однако вместо этого я иду в раздевалку в надежде, что предстоящая тренировка остудит мой пыл и позволит хотя бы секунду не думать о ней. Хотя сама невозможность этого усмехается в моей голове, я должен попытаться.
Потому что я не нарушаю своих обещаний. Не с ней.
Даже если нахождение в одном пространстве без возможности дотронуться причиняет физическую боль, заставляя пальцы до предела вжиматься в ладонь всякий раз, как она поправляет спадающие на лицо непослушные пряди, а центральный орган в груди сжиматься при одном намёке на то, что она проплакала всю ночь. Снова.
И сегодня я в очередной раз убедился, что моя настойчивость может окончательно её сломить. Я должен отступить, чтобы не сделать хуже.
Потому что она никогда и не принадлежала мне. А я отдался ей добровольно.
В этом вся разница.
Свою боль я смогу вынести. Её — никогда.
— Лавров, быстрее, — встрепенул меня голос Кузнецова в дверях раздевалки. — Ты последний, — бросает он, удаляясь вслед за командой.
Значит, сегодня я получу пять дополнительных кругов на поле. Что может быть лучше, если в твоей голове ураган?
На автопилоте переодевшись в спортивную форму, выбегаю к остальным отрабатывать своё наказание. Майская свежесть вмиг перестаёт спасать нагревающееся от нагрузки тело, позволяя волосам прилипнуть ко лбу. Чувствуя, как мышцы приходят в движение, я концентрирую всё внимание на действиях, позволяя мыслям отдохнуть.
К концу пятого круга каждый вдох всё сильнее прожигает лёгкие, становясь настоящим спасением. Я не бегу. Я убегаю.
Не от неё. Это слишком бессмысленно.
От чёткого осознания, что я никак не могу помочь. Пока она сама не разберётся в собственных мыслях.
Приходит время стать на ворота. И с этого момента я вижу только мяч, летящий в разные стороны от меня. Я ловлю, падаю, встаю, и снова ловлю. Цикл естественнее собственного дыхания.
Когда я впервые оказался у этой металлической конструкции с сеткой, мне было всего пять. Тогда никого не волновало, что в нашей смешанной группе я был младше остальных. Остаться на воротах другим виделось чем-то скучным. Но я находил в этом контроль. А перчатки давали ощущение защищённости.
Я мог помочь другим. И постоять за себя.
Первую неделю не снимал их даже дома. Был готов защищаться. И знал, что смогу.
Свисток. Значит тренировка окончена.
Кажется, ещё никогда она не пролетала так быстро.
— Белов! Лавров! Задержитесь на пару минут, — кричит тренер, удаляясь в раздевалку с остальной командой. — Я скоро вернусь.
Дыхание, напрочь сбившееся после напряжённого занятия, не спешит возвращаться в норму, поэтому я спускаюсь на газон, упираясь спиной в металлическую рамку. Колени, поджатые к подбородку, служат единственной опорой для безвольно повисших рук. Капля пота падает с пряди волос прямо на кожу, оставляя после себя водянистый след. Высокая фигура опускается на землю с противоположной стороны рамки. Тишина прокатывается по полю порывом ветра, испаряя лишнюю влагу.
Мы оба знаем, о чём будет разговор.
— Так значит... она выбрала тебя, — раздаётся слева охрипший голос. С того дня мы не разговаривали за пределами тренировки, поэтому мышцы на затылке сжимаются от внезапности этого звука.
— Кажется, она никого не выбрала, — сухо отвечаю, осмотрев его краем глаза.
— Где-то я это уже слышал, — слабо улыбается Дэн. Но явно не от радости. — Знаешь, что самое интересное? — продолжает всё с той же горькой усмешкой. Будто больше для себя. Словно и не замечает моего присутствия. — Я даже не уверен, что чувствую к ней теперь. Нам всегда говорили, что мы будем вместе. И я так долго жил с этой мыслью... Что даже не сомневался.
Он терялся в собственных эмоциях, пока я гадал: как ему удавалось столько лет держать дистанцию от неё?
— Почему тогда... не сделал шаг раньше? — спрашиваю из чистого любопытства. И потому что знаю, что сам бы так не смог.
Дэн продолжает крутить в руках мяч, словно тот помогает ему концентрироваться. И у меня складывается впечатление, что он впервые всерьёз задумался над этой темой, отстраняясь от мнения остальных.
— Не знаю, — говорит он, удивляясь собственному ответу. — Думал, это произойдёт как-то... само собой. Я пытался понять с начала этого учебного года. Хотел увидеть в ней что-то большее. И как только казалось, что она тоже должна что-то почувствовать, появлялся ты, — произносит, поворачиваясь ко мне. — А потом просто стало любопытно, что если...
— Если ты её поцелуешь? — еле выдавливаю я. Мои ладони сжимаются сами собой, а голова опускается. Этот день попал в копилку моих нелюбимых в секунду, как его губы оказались на её. Всё, что успокаивало меня в тот момент — её реакция. Она не желала этого. Она была в шоке. Мне хотелось тут же забрать её, но... Слова Леры о том, что у них долгая история, так плотно засели в подсознании, что я испугался: вдруг между ними действительно не просто дружба? Тогда я снова попытался держаться подальше. И у меня снова не вышло. С ней никогда не выходит. Будто гравитация вдруг перестанет работать, если я не смогу быть рядом.
— Вроде того, — задумчиво отвечает Белов. — Тогда ведь сразу стало всё понятно, — продолжает, улыбаясь с привкусом горечи. Но замечая мою напряжённость, он только громче смеётся. — Не волнуйся, ей не понравилось. — Он снова поворачивает голову в мою сторону. — В отличие от вашего поцелуя.
Можно было догадаться, что он знает. В конце концов, его кулак не просто так оказался на моём лице.
— Слушай, я не...
— Всё было так очевидно, — перебивает меня он, произнося раздельно каждое слово. — Но мне... наверное, было удобно не замечать, — закапывается в свои мысли. — А то видео... Неважно, монтаж или правда, но... Она никогда не смотрела на меня так, понимаешь? Никогда.
Мяч выскальзывает из его рук и катится по гладкому газону. Мы оба смотрим, как он отдаляется от ворот, окончательно оставляя нас наедине.
— Ты её любишь?
Вопрос разрезал тишину громче любого взрыва.
Да.
— Не отвечай, — тут же добавляет он, проводя рукой по влажным волосам. — Просто, если... — Нельзя ни заметить, как тяжело ему даётся эта речь. — Бл*ть, часть меня всё ещё хочет втоптать тебя в землю, но...— Он словно путается в собственных мыслях. — Это моя Саша. Да, сейчас я злюсь не неё больше всего на свете, но... Если ты решишь разбить ей сердце — лично доставлю тебя в больницу. И поверь, поводов для этого будет достаточно, — серьёзно произносит он, глядя в моё лицо.
Он переживает за неё. Как и я.
— Если так случится, я сам поднесу лицо к твоему кулаку, — отвечаю, впервые улыбнувшись ему в ответ.
Дэн коротко усмехается, возвращая уставший взгляд на газон. Мы сидим в тишине ещё несколько минут, раздумывая над словами друг друга.
— Кстати, не думал, что успею так сильно тебе приложить, — говорит вдруг он, намекая на мои синяки. — Не то, чтобы мне было совсем жаль...
— Ерунда, — бросаю, не добавляя, что не все следы на лице — его рук дело.
Дверь раздевалки громко хлопает, заставляя нас повернуть головы в сторону Кузнецова. Он идёт размашистым шагом, держа в руках папку с бумагами. Собирается отстранить нас до конца сезона? Приблизившись, он несколько раз откашливается, словно собирается с мыслями.
— Пришли результаты от спортивной академии, — начинает он, и мы с Дэном удивлённо переглядываемся.
Это не те новости, которых мы ожидали.
И если с Беловым всё понятно, то я не уверен, какой ответ хочу получить... Если меня возьмут, то я ещё на несколько лет свяжу свою жизнь с футболом, чтобы Катя могла получить необходимое лечение. Но, если там отказ, то... У меня даже не было времени подумать над этим вариантом. Тогда я мог бы стать... свободным? Потому что даже его власти не хватит, чтобы купить там место. Может тогда...
— Вас обоих взяли, — вырывает меня из мира грёз голос тренера. — Но на пробный период, — добавляет, и я замечаю, как улыбка слетает с лица Дэна так же быстро, как появилась. — В этом году был непредвиденно масштабный конкурс, поэтому они включили дополнительное время для проверки ваших данных. Пробный период начнётся уже в июне, сразу после экзаменов. К сентябрю они решат, кого оставить окончательно, — продолжает зачитывать Кузнецов из своих документов.
Пробный период. Это не худший вариант. Если я постараюсь...
— Поэтому до конца сезона ни единого косяка с вашей стороны, это понятно? — выделяет тренер, грозно глядя на нас. Мы оба понимаем, на какую ситуацию он ссылается. И одновременно киваем в ответ. — Ладно, можете идти, — бросает он в конце, освобождая нас на сегодня.
Мы с Дэном поднимаемся с газона и направляемся к раздевалке, всё ещё обдумывая речь Кузнецова.
— Какой ещё пробный период?! — выпаливает Белов, открывая дверь со всей силы.
И тут в моей голове рождается мысль. Глупая. Наверняка проигрышная. Но... обнадёживающая.
— Я помогу тебе остаться после испытательного срока, — предлагаю я. — Если ты поможешь сделать так, чтобы меня исключили.
— Зачем тебе это? — недоверчиво спрашивает Дэн, открывая свой шкафчик.
— Можешь не верить, но это мой единственный шанс на свободу, — признаюсь, сам того не ожидая. Странно, учитывая наши с Беловым отношения, но я уверен — этот разговор не выйдет за пределы стен раздевалки.
— Дай угадаю, сложные отношения с отцом? — с усмешкой спрашивает он.
— Скажем так... Он кусок дерьма, которому нравится портить жизнь другим, — искренне отвечаю.
И Белов только смеряет меня взглядом, взвешивая серьёзность моих слов, а затем отвечает:
— Знаешь, а мы могли бы подружиться. С этой твоей версией.
Я не стал отвечать, что подумал о том же.
Но если всё получится... Мне нужен план.
***
Возьми телефон. Возьми телефон.
Шестая попытка дозвониться не увенчалась успехом, и моё желание запустить мобильный в стену возрастает с бешеной скоростью.
Уже девять. Она точно дома.
Нахаживая круги по комнате, я слышу, как захлопнулась входная дверь, и от этого звука мои скулы непроизвольно сжимаются.
Размеренные шаги раздаются сначала в прихожей, затем в кухне, и после, миновав мою комнату, слышатся в рабочем кабинете. Он просидит там ещё час, а затем уйдёт в спальню. Мы обменялись пятью словами за последние два дня, но его расписание я знаю наизусть. А по звуку ключей в замке могу понять, какое у него настроение. И эта секунда, пока дверь ещё не открылась, всегда остаётся решающей.
Жизнь с жестоким родителем учит тебя прислушиваться к любому шороху. Потому что однажды это может стать спасением.
Телефон в моей руке вибрирует, и палец нажимает на зелёную кнопку раньше, чем я успеваю увидеть экран.
— Всё в порядке? — Собственный беспокойный тон удивляет даже меня.
— Да-а, — отзывается сонный голос на другом конце. — Ты даже во сне меня достанешь.
— Ангел, я просто волнуюсь, — выдыхаю, присаживаясь на кровать и включая камеру. Заспанное лицо по ту сторону даже не собирается подбирать ракурс, распластавшись на весь экран.
— Тебе там твоим мячом совсем голову отбило? — зевая, спрашивает она. — Мы же договорились. Агапи, — укоризненный взгляд влепил мне подзатыльник даже через дисплей.
— Виноват, — тут же соглашаюсь, поднимая руку в знак поражения. Катя смеётся в ответ, наконец поставив телефон на подлокотник, чтобы в кадр вмещалось что-то помимо её щёк.
— Кто это тебя так? — удивлённо спрашивает она, оглядывая моё лицо и параллельно борясь со сном.
— Нам ввели новое наказание за прогулы, — усмехнувшись, вру первое, что пришло на ум. Это меньшее, о чём она должна волноваться. — Тебя обычно не уложить раньше одиннадцати... — добавляю, поглядывая на часы.
— А вы вместе с бессонницей завидуете? — парирует сестра, прищурив взгляд. Но даже это не помогает ей скрыть мешки под глазами.
— Много нагрузки? — не унимаюсь я, продолжая переживать. — Чего такой уставший вид? Из-за учёбы?
— Из-за твоих душных допросов, — язвит Катя, высунув язык, а затем поворачивает телефон. — Я читала, мистер «Я хочу засыпать свою младшую сестру вопросами, потому что я параноик», — тараторит она, показывая мне обложку книги. «Хроники Нарнии. Лев, колдунья и платяной шкаф». И улыбка не слезает с моего лица, даже когда она поворачивает камеру обратно на своё. — Она и правда... интересная. Так что передай Саше «спасибо», — уже спокойнее отвечает сестра. Выражение моего лица явно сменяется, если она тут же сводит брови и вопросительно смотрит на меня. — Не говори, что вы расстались! Она мне нравится!
— Мне тоже, — выдыхаю, отводя взгляд. — Но мы и не были вмес...
— Рассказывай, ага, — перебивает Катя с нарастающим напором. — А я не получила сегодня замечание на математике за то, что болтала с соседкой по парте, — вставляет она безобидный на её взгляд комментарий. — Но красная надпись в дневнике говорит о другом. Как и ваши с ней отношения.
— Ты не знаешь всего, — спокойно возражаю я. — К тому же, тебе всего десять...
— Да, но я девочка! — протестует Катя, почти прокричав в телефон. — А значит, по мозгам уже, возможно, старше тебя, братик!
— И что же мне делать, сестрёныш? — спрашиваю с замиранием сердца. У неё каким-то образом всегда находится, что сказать. А мои мысли давно не выдают ничего дельного. — Я боюсь за неё. В последний раз она была... совсем не своя.
— То, что у тебя получается лучше всего, — спокойно отвечает она, улыбаясь в камеру. Словно решение лежит на поверхности, а я его просто упустил. — Спаси её.
— Боюсь, она этого не захочет.
— Знаешь, братик, — говорит Катя, поднося телефон ближе. — Иногда тот, кто не просит о помощи, нуждается в ней сильнее остальных.
Она озвучила то, что уже давно мелькало на горизонте моего сознания. И в чём я так сильно боялся себе признаться.
— И давно ты такая умная? — улыбаюсь, глядя в оливковые глаза. Несмотря на общую усталость, они всё же радуют привычным блеском, отчего на сердце становится легче.
— Ну, я же теперь читаю, — смеётся она, махая в доказательство книгой.
— Думаешь, мне когда-то удастся стать таким же?
— Без шансов, ты же парень, — выдаёт она, даже не покраснев. А затем принимается рассказывать о своём замечании на математике, и я улёгся на постели, слушая её голос.
Мы проговорили больше часа, и к моменту, как сестра завершила диалог, в квартире наступает окончательная тишина. Прошло столько лет, но я так и не смог с ней смириться. Каждый раз, когда она возникает, я бегу: звоню Кате, включаю что-то на фон. Лишь бы не чувствовать, как виски сжимаются под её тяжестью.
Лишь бы не оставаться наедине с ней. И своими мыслями.
Потому что они неизменно умоляют меня вернуться к Кате. Построить другую жизнь, где я вижу её чаще, чем раз в полгода, и слышу голос не только сквозь динамик телефона. Найти способ заработать ей на лечение. Уехать из этого города. Сбежать от него.
Рука сама тянется к следам, оставленным на лице. Кажется, что они всё ещё обжигают кожу, вцепившись в неё мёртвой хваткой и спрятавшись под синяками Дэна.
В этот раз я не смог дать ему отпор.
Возможно, это значит, что какая-то часть меня начала сдаваться. Принимать такой вариант будущего. Если бы не Катя, моих вещей не было бы здесь уже через секунду. Но она заслужила жить лучше. Ради неё я готов ещё потерпеть.
Звук телефона врывается в мои мысли, и я поднимаю трубку, задерживая дыхание.
— ... но почему ты сказал, что я соврала? — Прерывистый голос на другом конце, полный отчаяния, дрожит сильнее моих рук.
— Саша?
Она позвонила?
— Почему ты... сказал? — словно не слушая меня, она продолжает повторять один и тот же вопрос.
— Ты в порядке? Где ты? — пытаюсь прорваться сквозь ветер в трубке.
Что-то не так.
— ...в своём парке... — бросает она отстранённо, не желая менять тему. — Но это... неваж... — Её голос прерывается всхлипываниями. — Ты сказал, ... я соврала. Это... с чего... решил, что... так? Ты...
Её слова переплетаются друг с другом, словно не поддаются собственному рту. Будто им мешают слёзы.
Зачем я вообще ей это сказал?!
— Давай я приеду, и мы спокойно поговорим, — как можно увереннее отвечаю, подрываясь с кровати.
Но в шаге от дверной ручки моё тело застывает.
Захваченную тишиной комнату заполняет единственный звук, пробивающий меня до самой дрожи. Именно его я боялся услышать. Но он здесь, и он подтверждает: мой кошмар ожил.
Она закричала.