Глава 28 [Саша]
«Неудовлетворительно».
Так можно сказать о многом в моей жизни прямо сейчас: состояние, отношения... даже сон. Хотя как оценить уровень того, чего попросту нет?
Но сейчас это слово написано красными чернилами в верхнем углу белого листа с моим тестом. Размашистый почерк Лебедева даже перекрыл часть моих собственных надписей, будто без этого я могу не заметить отрицательной отметки.
Отличная учёба была столпом, на котором держится моё нахождение в этой элитной школе. А для аттестата мне требуются высшие баллы по каждому предмету. Один проваленный тест в выпускном классе — катастрофа для годовых результатов... У меня это был уже четвёртый.
Ужас в том, что я неделями готовилась к каждому, буквально отбиваясь учебниками от гнетущих мыслей в моей голове. Запиралась в комнате или в дальнем углу библиотеки, повторяла материал, писала дополнительные конспекты, смотрела видео разборы. И всё равно провалила.
При этом собственных сил больше не хватает, чтобы справиться с напором разъедающих изнутри чувств. А глаза, высохшие от бесконечных слёз, уже с трудом выполняют свою единственную обязанность, прожигая роговицу при каждой попытке моргнуть.
— Саша, Вы понимаете, насколько это безответственно с Вашей стороны? Или требуется напоминание о важности итоговых работ? — звучит прямо перед лицом разочарованный тон Лебедева, сидящего за своим столом. Кабинет давно опустел, позволив нам остаться наедине, что лично меня не приводит в восторг. — Участившиеся прогулы, опоздания, проваленные тесты... В последнее время я Вас просто не узнаю.
Ты не справляешься.
Конечно, ему легко рассуждать, находясь по ту сторону. Это как разбирать поступки героев в его любимых книгах: можно быть бесконечно недовольным их решениями и считать, что ты справишься лучше. Пока не окажешься на их месте. Нам ведь всегда виднее, как стоит поступать другим.
Лебедев всё ещё смотрит на меня грозным взглядом, пытаясь добиться хоть какого-то ответа, и я не могу не уловить оттенок осуждения в этих глазах. Можно подумать, что несколько отрицательных отметок тут же сделали меня недостойной этого священного заведения. Неидеальной.
— Знаете, мне как-то сказали, что стать хорошим человеком важнее, чем быть лучшим в классе, — вспомнились слова папы, сказанные в адрес Миши. Сейчас они только сильнее подтверждают, что я не справилась ни с одним из пунктов.
— Прекрасные философские рассуждения, с которыми Вы можете провести время на досуге, — вздыхает Николай Викторович, снимая скруглённые по бокам очки. — Но сейчас Вы должны осознать, как такие результаты могут сказаться на Вашем будущем, Александра! Или мне стоит обратиться к Петру Васильевичу? Неужели Вам так не терпится поскорее выпуститься, что Вы готовы даже на досрочное исключение из школы?! — отчаяннее произносит он, откидываясь на спинку кресла и поднося ко рту сцепленные в замок руки, продолжая пристально наблюдать поверх них за моей реакцией.
Моё полное имя, сказанное таким тоном, заставляет спину напрячься, а закрытая поза не позволяет дыханию выйти наружу. Тиканье часов только усиливает напряжение в грудной клетке, стуча в такт моим собственным мыслям. Они ринулись по кругу в безуспешной попытке обогнать стрелку на циферблате, и только оглушительнее отзываются эхом из каждого угла сознания.
ты.не.справ.ля.ешь.ся.
— Нам столько лет твердят про будущее и как оно важно... Но никто не учит, как жить в настоящем, — наконец выдыхаю, опуская глаза в пол. Руки инстинктивно принимаются уничтожать кожу вокруг ногтей, давно расправившись с чёрным лаком, чтобы хоть как-то привести меня в чувства. А звук постукивающих по деревянному паркету ботинок усиливает желание поскорей выйти за дверь.
— Саша, — спустя, как мне показалось, вечность, звучит уже более уставший голос Николая Викторовича, облокотившегося на свой стол. — Выпускной класс может даваться непросто, я понимаю... И к сожалению, у меня нет полномочий, чтобы позволить Вам переписать работу. Но если потребуется какая-то помощь...
Я не стала слушать дальше, мысленно оказавшись за дверью. Чем он может помочь? Возможно, всем было бы легче, если бы взрослые чаще вспоминали, как были подростками. Но даже в таком случае, Лебедев не одобрит моих решений.
Его герои всегда действуют, опираясь на мораль. Я же погрязла в собственной лжи. И с каждым днём сама всё меньше понимаю, где заканчивается она и начинаюсь я.
— Можете идти, если нечего добавить в своё оправдание, — произносит Лебедев с разочарованием, которое в этот раз даже не намеревается скрыть.
И на секунду внутри раздаётся толчок, умоляя меня сказать хоть что-то в свою защиту.
Попробуй объясниться. Вдруг он поможет?
Но лишь на секунду. Искра тут же погасает, столкнувшись с потоком отрезвляющих, как пощёчина, мыслей.
Ему не понять. Хочешь упасть и в его глазах? Тебе мало того, что ты разочаровала всех остальных?
Ты не справишься.
Я не справлюсь.
Поэтому всё, что мне осталось — молча забрать свои вещи и выйти в коридор, судорожно закрыв дверь в кабинет. Ноги, ещё способные двигаться по инерции, доводят меня до библиотеки, где за привычным местом уже сидят Лера и Алекс.
Остановившись прямо у стола, я замираю в попытке уговорить своё тело опуститься на стул и оторвать свой взгляд от него. Воспоминания переносят меня в день, когда мы сидели за этим же местом два месяца назад, обсуждая план побега для встречи с Катей. Кажется, что это было вчера. Или целую вечность назад.
И хотя та поездка стала причиной запрета на наше с ним приближение в стенах школы, я бы повторила её ещё раз. Ещё тысячу раз. Лишь бы снова оказаться у стены инвентарной и ощутить его близость. Его ладонь, скользнувшую в мои волосы, тепло его губ...
— Саша, что скажешь? Добавим это в нашу презентацию? — Голос Леры вынуждает меня вздрогнуть и вернуться в реальность, занимая место за столом. Подруга подвинула ко мне несколько газетных вырезок, продолжая сверлить вопросительным взглядом. Мне понадобилось целых десять минут, чтобы хотя бы мельком изучить текст, параллельно борясь с желанием поднять взгляд на Алекса, который так и не посмотрел в мою сторону. Кажется, он создаёт между нами ощутимый вакуум, в котором я задыхаюсь. И это только сильнее ударяет по уже валяющемуся в углу ринга сердцу.
Глупо, ведь я сама заставила его отступить. Но наш зрительный контакт, возникающий по какой-то собственной инерции, стал для меня константой, существование которой уже естественнее восхода солнца. Последнее, что я не готова была потерять.
Но за все полчаса, что мы обсуждали проект, Алекс произнёс лишь несколько реплик, которые зачастую направлял только Лере. Лишь раз он мимолётно взглянул на меня, опустив глаза в пол, словно это физически причиняет ему боль. И когда он, сжав челюсть, забрал учебник из моих рук, дотронувшись по касательной моей ладони, мне показалось, что собственное запястье может сказать точное количество секунд, как не чувствовало его прикосновений. Затем он первым вышел из библиотеки, и моё сердце совершило кульбит, а осознание, как ледяная струя, ударило по мне, порождая холодный пот по спине: этого больше не повторится.
Запрет его отца оказался сущим пустяком в сравнении с тем, что я натворила собственными руками. Да, пусть те пару недель мы не могли позволить себе оказаться рядом на виду. Но та невозможность будоражила, подогревала желание увидеть его снова. Эта невозможность уничтожает.
Ты во всём виновата.
Все страдают из-за тебя.
— Думаю, стоит сделать ещё больший акцент на балах в первые годы постройки школы и место оранжереи... — продолжает говорить Лера, собирая свои вещи. Кажется, она единственная сегодня настроена на обсуждение проекта.
И вдруг до меня доходит.
Бал! Если бы не наш с Алексом танец, не тот разговор в оранжерее... Возможно, сейчас никому не было бы больно, если...
— Почему ты поставила его со мной в пару на Зимнем балу? — вырывается быстрее, чем я успеваю сформулировать этот вопрос. — Ты же хотела поставить Кирилла. Почему решила его?
Подруга удивлённо взглянула на меня, опуская лямки рюкзака на стол. И только сейчас я замечаю, насколько растрёпанными выглядят её всегда идеально уложенные рыжие волосы, а покусанные губы не спасёт ни один бальзам на свете. Но мои мысли не успевают развиться дальше, зафиксировавшись в ожидании её ответа.
— Кирилл оказался трусливым дерьмом, — медленно произносит она, рассматривая меня сквозь задумчивый прищур. — А Лавров предоставил мне ровно две причины.
— Какие? — не унимаюсь я. Словно это ответит на мои собственные вопросы.
— Ну, во-первых, он больше месяца был моим партнёром на репетициях, — говорит она, не отрываясь. — И, как ты смогла убедиться, отлично держится.
О да, я определённо в этом убедилась. Даже слишком.
— А вторая? — спрашиваю дрожащим голосом. Почему это кажется таким важным? Что это изменит? — В чём вторая причина?
Ковалёва внимательно осматривает меня сверху вниз, заставляя дрожащие руки скреститься на груди. Словно тело, предчувствуя последующие слова, пытается от них оборониться.
— Он Эдвард, — коротко отвечает она, но взглянув на моё недоумевающее лицо, продолжает: — Не говори, что не заметила. Он пойдёт на что угодно, лишь бы тебя спасти. Поэтому и согласилась, когда он сам предложил стать твоей парой. А что не так?
— Это... Проблема в том...
Почему все слова пропадают, когда они так нужны?
— Он пообещал мне, что не станет твоей проблемой, — тут же поправляет меня подруга, встревоженно всматриваясь. — Саша, всё в порядке?
Ты обещал мне.
Она сказала это ему при выходе из оранжереи.
Кажется, пол начал окончательно уходить из-под моих ног.
Он прав. Это всё ни разу не было случайностью. Ни секунды. Алекс выбирал меня сам. Я до последнего надеялась, что судьба, случай, эффект бабочки... что угодно окажется причиной, ставшей первооткрывателем этого ящика Пандоры, наполненного проблемами. Но каждый раз это был он, кто добровольно приходил на помощь. И я, которая всё разрушила.
Ты не справилась.
— Ничего... Ничего не в порядке, — бросаю обозлённее, чем планировала. Но ядовитая мысль уже начала оседать в сознании, крепко пустив свои корни. — Не нужно было ставить его со мной, понимаешь?! Если бы ты...
— Стоп, стоп! — прерывает меня подруга. — Ты не будешь сейчас перекладывать на меня всю ответственность за ваши... неполадки, — продолжает она чуть громче.
— Не нужно было этого делать! Ставить его в пару, брать обещание... — Меня уже не остановить. Слова сочатся быстрее, чем я успеваю их поймать. Прожигают горло, выходя наружу. — Ты только сделала хуже! Понимаешь? Зачем ты это сделала? ЗАЧЕМ? Ты не должна была этого делать, Лера!
Это неправда.
Но я не могу сопротивляться.
— Вау, — разочарованно бросает она. И кровь уже подступает к её лицу, демонстрируя обиду. — Я нашла, как спасти бал. Прикрыла вас, идиотов, от его отца. НИ СЛОВА не говорила Дэну о ваших «переписках». Всё это время я была на ТВОЕЙ стороне! И так ты меня благодаришь? Кстати, ПОЖАЛУЙСТА!
— Ты не понимаешь! — возражаю, мотая головой. Отрицая её правду. — Он и Дэн... Ты...
Замолчи.
— Это ТЫ не понимаешь, — протестует подруга, быстрым рывком поднимая со стола рюкзак. — Знаешь, я бы тоже хотела, чтобы моей самой большой проблемой был выбор между двумя привлекательными парнями. Но не у всех такая идеальная жизнь, как у тебя!
— Идеальная? — Истерический смех вырвался из моей груди от её слов. — Моя жизнь какая угодно, но далека от идеальной! — бросаю, протестуя внутри. Я не хочу продолжать, но злость горячей лавой прокладывает словам путь к моему рту. — Ты бы заметила, если бы хоть немного обратила на меня внимание в последние недели. Но, подожди... Ты же была занята жизнью в СВОËМ идеальном мире!
Закрой рот.
— Ты ничего не знаешь! — воскликнула она, сильнее сжав лямку рюкзака.
— А ты? Ты знаешь, что происходит со мной? — Голос уже срывается на крик, и я его не останавливаю.
Лера молча смиряет меня коротким взглядом, но я успеваю заметить, как в углу её глаз возникают слёзы. В секунду она ровняется со мной, говоря на прощание тоном, полным обиды:
— Мир не крутится вокруг тебя, Леонова.
Последняя нить надежды оборвалась так же быстро, как и исчезнувшая за дверью библиотеки подруга, оставляя меня один на один с укоризненным взглядом работницы.
Что я наделала? Зачем сказала это? Почему продолжаю рушить всё вокруг?
Ты не справилась.
Ты потеряла всех.
Мне хочется сжаться до самой маленькой частицы, лишь бы перестать слышать этот голос. Но пора уже смириться, что он теперь стал частью меня самой.
Когда в кармане вибрирует телефон, ноги умоляют рухнуть на землю и раствориться в паркете. Но я впиваюсь зубами во внутреннюю часть щеки и заставляю себя выйти в коридор. Нужно забрать Мишу. Я не могу подвести и его. Только не его.
Встретившись в фойе, мы тут же направляемся домой, впитывая тёплый майский воздух, который сейчас кажется особенно приторным. Брат рассказывает о своём дне, крепко сжимая мою ладонь, а я не могу отделаться от страха, что однажды он столкнётся с такими же проблемами. Как можно уберечь от них тех, кого любишь, если не справляешься сам?
— Ты какая-то грустная, — произносит Миша, поднимая на меня свои зелёные глаза, отбрасывающие голубые блики на предзакатном солнце.
— Это... сложно объяснить, — выдыхаю, приглаживая на ходу его растрёпанные волосы. Сегодня они ещё больше похожи на причёску Дэна, вынуждая сердце спотыкаться о собственные воспоминания.
— А ты попробуй. — Брат гладит меня по руке, улыбаясь самой тёплой улыбкой на планете, которая в другие времена стала бы моим лекарством от любой неудачи.
Как объяснить, хоть и смышлёному, но всё же семилетнему ребёнку весь тот ком эмоций, который съедает меня изнутри вот уже которую неделю? Однако его настойчивый взгляд не оставляет мне выбора. Я должна постараться. Моя ложь не должна коснуться его.
— Знаешь, я будто... бесконечно проваливаюсь в кроличью нору.
Единственная аналогия, которая приходит мне на ум.
— Как Алиса? — подхватывает брат.
— Вроде того, — соглашаюсь, заворачивая вместе с ним на перекрёстке. — Только вместо Страны чудес, мой тоннель, кажется, ведёт в Страну... Ужасов.
Замечаю, как брат задумался, разглядывая деревья по дороге домой. В какой-то момент мне даже кажется, что он и вовсе переключил своё внимание на проезжающие машины, забыв о нашем разговоре. Но тут он выдаёт самую неожиданную фразу из своих детских уст:
— Тогда тебе нужно найти слонов. В этой стране.
Думаю, моего удивлённого взгляда хватает, чтобы он продолжил свою мысль.
— Ну, когда страшно, слоны держатся вместе. Они обнимаются... и защищают слабых, — поясняет он, вспоминая информацию из своей энциклопедии. — Тогда тебе будет не так страшно. Я так думаю.
У кого-то когда-то речь о слонах вызывала приступ слёз? Потому что я уже на грани.
— Если хочешь... Я могу быть твоим слоном, — добавляет он, ещё крепче сжимая мою ладонь. — Пока ты не найдёшь других.
И эти слова проникают в крохотный угол в душе, ещё не до конца пропитавшийся болью. Мы уже оказались у дома, но мне захотелось сказать это ему прямо сейчас. Чтобы он запомнил:
— Мне не нужны другие слоны, если ты будешь рядом, — шепчу, склонившись и поцеловав брата в макушку.
Он, как всегда, лишь улыбается моим словам, потянувшись к входной двери. С порога нас встречает запах приближающегося ужина, и Миша спешит на кухню, пока я остаюсь в прихожей. Моё убежище. Здесь безопасно. За этой дверью мир всегда правильный, предсказуемый, спокойный.
Встав в кухонном проходе и убрав рюкзак к лестнице, я готовлюсь надеть привычную улыбающуюся маску, которая уже вросла в лицо, продолжая давать трещины. С каждым днём это становится всё сложнее, но я повторяю: это ради них.
В комнате сидят трое самых близким мне людей. Последние, кто ещё не считают меня монстром.
Я должна постараться. У меня получится.
Перетерпеть ужин. Рассказать (соврать), как прошёл день. Уйти в комнату. Выдохнуть. Стать неидеальной.
Законченный цикл моей ежедневной рутины.
— Родной, пойди на верх, переоденься, — ласково просит брата мама, не в силах скрыть усталость в собственном голосе.
Миша тут же следует за её просьбой, оставляя нас с родителями наедине. И тогда я впервые за всю свою жизнь ощущаю её присутствие здесь.
Я всегда могла понять, что она рядом. Улавливала цепочку мурашек на затылке, покалывание в ладонях и сухость, пробирающуюся в рот. Знала, что дальше последует тошнота, отсутствие кислорода, головокружение... В конце концов, мы так давно знаем друг друга. Пожалуй, даже стали лучшими друзьями, если она единственная ещё не отвернулась от меня. Постоянно рядом, даже когда я не прошу. Даже когда не хочу. Даже когда умоляю уйти. Она всегда сильнее.
Но оставалось одно место, куда я её не пускала. Оберегала всем своим нутром, закрывая ей путь. Не пускала, даже когда она изо всех сил стучала во входную дверь. И сейчас она здесь.
Тревога пришла в мой дом.
Должно быть, просочилась в одну из трещин моего фасада, которые больше некому оберегать. И в эту секунду я окончательно понимаю: мой корабль направился в шторм, оставив за бортом все якори. А в одиночку мне его не выстоять.
— Саша, — голос отца встрепенул мои плечи. — Нам звонил Николай Викторович. — Его тон спокойный, строгий, и встревоженный.
Руки вспотели ещё до того, как я успеваю сцепить ладони.
— У тебя проблемы с учёбой? — аккуратно спрашивает мама, переводя взгляд с папы на меня.
Она боится, что я скажу «да»? Или что мои проблемы немного сложнее, чем пара «неудов» в дневнике?
— Мы понимаем, что выпускной класс накладывает слишком много обязательств, — продолжает папа, столкнувшись с моим молчанием. Поправив очки на переносице, он накрывает ладонью руку мамы, сидящую за противоположным краем стола, а затем снова смотрит на меня. — Но нам казалось, что ты справляешься...
Справляюсь? Это слово уже вызывает рвотный рефлекс в моём организме. Мне не под силу даже собственные чувства, о каких тестах может идти речь?
— Если дело в вашей ссоре с Денисом... — продолжает отец, который уже не первый день пытается вывести меня на разговор. Но моя маска ещё умудряется меня спасать. По крайней мере, я считала именно так. До этой минуты.
— Нет. Это здесь ни при чём, — тут же возражаю, опираясь на трясущуюся ногу.
Я не собираюсь втягивать их в это.
— Родная, если что-то не так, ты всегда можешь прийти к нам, — мягко начинает мама, и её беспокойный голос пронзаетменя насквозь. Я пытаюсь насильно натянуть тугую улыбку, лишь бы убрать переживания с её лица. Я не могу быть её проблемой. Не снова. — Любая ситуация разрешима.
Любая?
Как насчёт той, где ты разбила сердце лучшему другу, предав его, оттолкнула единственного человека, который знал обо всех твоих, даже самых тёмных сторонах, но всё равно выбирал быть рядом, сорвалась на подругу, ранив её чувства, и каждый день продолжаешь врать родителям, изображая идеальную дочь? Потому что иначе ты их ранишь. А ты не можешь себе этого позволить. Не после того, как однажды уже стала причиной катастрофы, из-за которой могла лишиться их.
В висках застучало.
...скрип тормозов, визг, оглушительный удар. Мир перевернулся, закрутился в бешеном калейдоскопе из летающих осколков стекла и вырванного с корнем крика.
А потом тишина. Глухая, давящая тишина, которая звенела в ушах, и из которой доносился единственный звук. Не свойственный, дикий, полный абсолютного ужаса. Мой собственный крик.
Боль в ноге вцепилась мёртвой хваткой, горячей и острой, заставив открыть глаза на этот перевернутый мир. И тогда я увидела её.
Мама, неподвижно склонившаяся над рулем. И кровь. Алая, живая полоса, медленно сползающая по её виску из-под пряди медных волос. Слишком яркая, чтобы быть настоящей. Или наоборот — только так и могла доказать, что всё это правда.
«Нет...» — кто-то прошептал это хрипло, и лишь спустя мгновение я поняла, что это был мой собственный голос.
Я пыталась дернуться, рвануться к ней, но боль в ноге ответила белой вспышкой агонии, пригвоздив к месту. Я могла только смотреть, как это пятно расползается, впитывая в себя всю надежду, весь свет.
Это была я.
Я уговорила её поехать на ту выставку. Я открыла книгу, потому что мне не терпелось узнать новую историю. Я отвлекла её своим чтением...
Я стала причиной. Причиной того, что машина перевернулась. Причиной того, что Миша мог...
С тех пор я не выдерживаю долгого присутствия мамы. И почти никогда не остаюсь с ней наедине. Боюсь, что моё существование, моё дыхание, моя неосторожность снова принесут ей боль.
С того дня мне стало понятно — я не имею права быть для неё ещё одной проблемой. Никогда.
И сейчас, глядя на её усталое, обеспокоенное лицо за столом, я чувствую боль в ноге и слышу тот разбивающий тишину крик.
— Всё в порядке. Я просто устала. Это ерунда, правда. — Голос прозвучал чужим, плоским, как будто его выдохнул кто-то другой.
Ерунда. Пустяк.
Ложь стала моим вторым языком.
Я вижу, как папа изучает мое лицо. Он не должен понять, что я лгу.
— Николай Викторович считает иначе, — откашлялся он. — Ты не сдала у него уже второй тест. Для тебя это ненормально, Саша.
Что вообще для меня нормально?
Он не злится. Он озабочен. И от этого в тысячу раз больнее.
Накричи. Скажи, что я не оправдала ваших ожиданий. Что угодно!
Гнев я могу принять. Только его и заслуживаю. Но эту заботу — нет. Она обжигает, как раскалённое железо.
Скажи им. Скажи, что не справляешься. Что нужна помощь. Они поймут.
Снова этот голос, прорывающийся сквозь липкую завесу.
Я открываю рот. «Помогите» застревает комком в горле, сдавливая связки.
И в этот момент мама встаёт из-за стола, чтобы подойти. Но я тут же делаю шаг назад, инстинктивно отдаляясь от неё, будто меня ударило током.
ОТСТУПИ. ТЫ ПРИЧИНА ЕЁ БОЛИ.
Мама замирает. Её пальцы на секунду повисают в воздухе, а затем медленно, очень медленно опускаются. На её лице мелькает тень — лёгкое недоумение, которое она тут же пытается скрыть.
Видишь? Ты снова её ранила. Ты не можешь НЕ причинять боли. Ты монстр. Ты проблема. ТЫ.
— Я... не очень хорошо себя чувствую. По школе ходит вирус, не хочу вас заразить, — сглатываю просьбу, у которой больше нет шанса вырваться наружу. Ноги ватные, но я умудряюсь как-то выстоять на них. Ещё минута. — Лучше пойду прилягу.
Я не смотрю на них. Не могу видеть их переживаний. Просто разворачиваюсь и, сдерживая бег, начинаю подниматься по лестнице, хватаясь за перила, чтобы не рухнуть. Каждый шаг отдаётся эхом в пустой голове.
Дверь в комнату закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Прислоняюсь к ней спиной, словно пытаясь забаррикадироваться от самой себя, но стены теперь повсюду. Они давят, поглощая весь кислород.
Тишина комнаты оглушает. Она кажется густой, липкой, и колючий голос в голове звучит уже на полную громкость.
Я прекрасно знаю, как справляться с этим состоянием. Могу расписать любую технику, если нужно. Но всё это имеет значение ровно до момента, как оно настигает меня. Сейчас я не могу думать ни о чём, продолжая сжимать голову, лишь бы выдворить голос из головы.
Ты все испортила. Опять. Теперь они будут переживать. Из-за тебя.
Закрываю глаза, пытаясь отдышаться, но воздух не проходит дальше горла, застревая комом паники. Упираюсь ладонью в грудь, чтобы протолкнуть его, но делаю лишь больнее. Руки трясутся. В висках стучит.
Нужно успокоиться. Сделать что-то. Но что?
Я уже не чувствую себя человеком. Только хаотичным скоплением тревоги, боли, обиды, злости, стыда, отвращения и страхов.
И мне тут же захотелось оказаться на страницах своих многочисленных книг на полке, лишь бы не здесь. С бумажными страхами я бы справилась...
Бумага!
Безотчетно, почти на автомате, подхожу к столу, падаю на стул и хватаю первый попавшийся лист и карандаш.
«писать, не редактируя... Просто всё, что приходит в голову».
Совет из письма, каждое из которых я помню наизусть, всплывает в моей памяти как спасательный круг.
Он сказал, это поможет.
Рука сама повела по бумаге, начала выводить буквы, которые диктует внутренний голос, завладевший всем пространством в моём сознании. Он повелевает словами, составляет их в предложения и, подчёркивая красным, заверяет меня, что это правда.
Я дала ему зримое воплощение. На белом листе проявлялись слова, от которых кровь застыла в жилах:
Ты во всём виновата.
Все, кого ты любишь, страдают. Из-за тебя.
Ты не справляешься.
Ты... Ты МОНСТР.
Дэн никогда тебя не простит.
Ты его предала.
Лера считает тебя эгоисткой.
Алекс считает лгуньей.
Родители разочарованы.
...
Ты всё испортила.
Обманщица.
Предательница.
Я тебя ненавижу.
Я себя ненавижу.
Я себя ненавижу.
Я СЕБЯ НЕНАВИЖУ.
НЕНАВИ...
Рука не может остановиться, выводя одно и то же снова и снова. Крупнее, неистовее, пока буквы не превращаются в сплошные угловатые каракули, рвущие бумагу.
Дно кажется уже физически ощутимым.
Я только что подписала свой собственный приговор.
С рыданием, которое вырывается наконец наружу, я швыряю карандаш в другой угол комнаты и утыкаюсь лицом в стол. Холодная поверхность дерева не может остудить жар стыда и отвращения к самой себе.
Ничего не работает.
Я не знаю, что делать.
«Если чувствуешь, как подступает паника, начинай перечислять 5 вещей, которые видишь...»
Но всё, что я вижу, это лист с правдой, которая кричит мне в лицо.
Я действительно монстр.
Резко поднимаюсь со стула. Будто ещё секунда наедине с этим голосом, и голова лопнет, позволив сердцу разорвать грудную клетку.
Невесомыми ногами выхожу из комнаты и спускаюсь с лестницы, застывая на последней ступеньке.
Из кухни до меня доносятся приглушённые голоса. В темноте, прислушиваясь, я цепляюсь за каждое слово в надежде спастись.
— ...не можем просто так всё оставить, — слышен встревоженный тон отца. — Надо настоять на разговоре.
— Женя, не дави на неё, пожалуйста, — тихо отвечает мама. — Иначе мы совсем её потеряем.
— И ты что, предлагаешь просто сделать вид, что всё в порядке? — протестует отец.
— Послушай, она и так достаточно переживает из-за Дениса. Я боюсь, она... Давай дадим ей время, хотя бы сегодня, — попросила его мама. — Пусть отдохнёт, поспит, а завтра...
В её дрогнувшем голосе я слышу то самое беспокойство, которого так боялась. Которого хотела избежать любой ценой.
И в этот миг всё складывается в единую, идеально ясную и абсолютно чудовищную картину.
Они не наслаждаются ужином, не отдыхают после тяжёлого рабочего дня, как должны бы. Они сидят там и спорят... из-за меня.
Я их проблема. Я отравляю их вечер. Их жизнь.
Без меня им будет легче.
Решение приходит мгновенно, холодное и обезоруживающее своей простотой.
Схватив валяющийся у лестницы рюкзак и пройдя на цыпочках к заднему выходу, я нащупала в темноте дверную ручку. Она открывается беззвучно, и ветер тут же впивается в лицо, хватаясь за каждую каплю, стекающую с моего лица.
Уйти.
От них. От себя. От иллюзии, что всё это ещё можно спасти.
«Неудовлетворительно» светится неоновой вывеской над всей моей жизнью.
Но это будет последний тест, который я провалю.