Глава 28 [Саша]
«Неудовлетворительно».
Так можно сказать о многом в моей жизни прямо сейчас: состояние, отношения... даже сон. Как оценить уровень того, чего попросту нет?
Но сейчас это слово написано красными чернилами в верхнем углу белого листа с моим тестом. Размашистый почерк Лебедева даже перекрыл часть моих собственных надписей, будто без этого я могу не заметить отрицательной отметки.
Отличная учёба была столпом, на котором держалось моё нахождение в этой элитной школе, а для аттестата мне требовались высшие баллы по каждому предмету. Один проваленный тест в выпускном классе — катастрофа для годовых результатов... У меня это был уже второй.
Ужас в том, что я неделями готовилась к каждому, буквально отбиваясь учебниками от гнетущих мыслей в моей голове. Запиралась в комнате или в дальнем углу библиотеки, повторяла материал, писала дополнительные конспекты, смотрела видео разборы. И всё равно провалила.
При этом, собственных сил больше не хватало, чтобы справиться с напором разъедающих изнутри чувств. А глаза, высохшие от бесконечных слёз, уже с трудом справлялись со своей единственной задачей, прожигая роговицу при каждой попытке моргнуть.
— Саша, Вы понимаете, насколько это безответственно с Вашей стороны? Или требуется напоминание о важности итоговых тестов? — прозвучал прямо перед лицом разочарованный тон Лебедева, сидящего за своим столом. Кабинет давно опустел, позволив нам остаться наедине, что лично меня не приводило в восторг. — В последнее время я Вас просто не узнаю...
Ты не справляешься.
Конечно, ему легко рассуждать, находясь по ту сторону.
Это как разбирать поступки героев в его любимых книгах: можно быть бесконечно недовольным их решениями и считать, что ты справишься лучше. Пока не окажешься на их месте. Нам ведь всегда виднее, как стоит поступать другим.
Лебедев всё ещё смотрел на меня грозным взглядом, пытаясь добиться хоть какого-то ответа, и я не могла не уловить оттенок осуждения в этих глазах. Можно подумать, что две отрицательные отметки тут же сделали меня недостойной этого священного заведения. Неидеальной.
— Знаете, мне как-то сказали, что стать хорошим человеком важнее, чем быть лучшим в классе, — вспомнились мне слова папы, сказанные в адрес Миши. Сейчас они только сильнее подтверждали, что я не справилась ни с одним из пунктов.
— Прекрасные философские рассуждения, с которыми Вы можете провести время на досуге, — вздохнул Николай Викторович, снимая скруглённые по бокам очки. — Но сейчас Вы должны осознать, как такие результаты могут сказаться на Вашем будущем, Александра! — отчаяннее произнёс он, откинувшись на спинку кресла и поднеся ко рту сцепленные в замок руки с переплетёнными пальцами, продолжая пристально наблюдать поверх них за моей реакцией.
Моё полное имя, сказанное таким тоном, заставило спину напрячься, а закрытая поза не позволила дыханию выйти наружу. Тиканье часов только усилило напряжение в грудной клетке, стуча в такт моим собственным мыслям. Они ринулись по кругу в безуспешной попытке обогнать стрелку на циферблате, и только оглушительнее отзывались эхом из каждого угла сознания.
ты.не.справ.ля.ешь.ся.
— Нам столько лет твердят про будущее и как оно важно... но никто не учит, как жить в настоящем, — выдохнула я наконец, опуская глаза в пол. Руки инстинктивно принялись уничтожать кожу вокруг ногтей, чтобы хоть как-то привести меня в чувства, а звук постукивающих по деревянному паркету ботинок усиливал желание поскорей выйти за дверь.
— Саша, — спустя, как мне показалось, вечность, прозвучал уже более уставший голос Николая Викторовича, облокотившегося на свой стол. — К сожалению, у меня нет полномочий, чтобы позволить Вам переписать работу, но если потребуется какая-то помощь...
Я не стала слушать дальше, мысленно оказавшись за дверью. Чем он может помочь? Возможно, всем было бы легче, если бы взрослые чаще вспоминали, как были подростками... Но даже в таком случае, Лебедев не одобрит моих решений.
Его герои всегда действуют, опираясь на мораль. Я же погрязла в собственной лжи. И с каждым днём сама всё меньше понимала, где заканчивается она и начинаюсь я.
— Можете идти, если нечего добавить в своё оправдание, — произнёс Лебедев с огорчением, которое в этот раз даже не намеревался скрыть.
И на секунду внутри раздался толчок, умоляя меня сказать хоть что-то в свою защиту.
Попробуй объясниться. Вдруг он поможет?
Но лишь на секунду. Искра тут же погасла, столкнувшись с потоком отрезвляющих, как пощёчина, мыслей.
Ему не понять. Хочешь упасть и в его глазах? Тебе мало того, что ты разочаровала всех остальных?
Ты не справишься.
Я не справлюсь.
Поэтому всё, что мне оставалось — молча забрать свои вещи и выйти в коридор, судорожно закрыв дверь в кабинет. Ноги, ещё способные двигаться по инерции, довели меня до библиотеки, где за уже привычным местом сидели Лера и Алекс.
Остановившись прямо у стола, я замерла в попытке уговорить своё тело опуститься на стул и оторвать свой взгляд от него. Воспоминания перенесли меня в день, когда мы сидели за этим же местом два месяца назад, обсуждая план побега для встречи с Катей. Казалось, что это было вчера. Или целую вечность назад.
И хотя та поездка стала причиной запрета на наше с ним приближение в стенах школы, я бы повторила её ещё раз. Лишь бы снова оказаться у стены инвентарной и ощутить его близость. Его ладонь, скользнувшую в мои волосы, тепло его губ...
— Саша, что скажешь? Добавим это в нашу презентацию? — голос Леры заставил меня вздрогнуть и вернуться в реальность, занимая место за столом. Подруга подвинула ко мне несколько газетных вырезок, продолжая сверлить вопросительным взглядом. Мне понадобилось минут десять, чтобы хотя бы мельком изучить текст, параллельно борясь с желанием поднять взгляд на Алекса, который так и не посмотрел в мою сторону. Казалось, даже воздух вокруг него застыл и стал редеть, словно он физически создавал между нами вакуум, в котором я задыхалась. И это только сильнее ударяло по уже валявшемуся в углу ринга сердцу.
Глупо, ведь я сама попросила его отступить. Но наш зрительный контакт, возникающий по какой-то собственной инерции, стал для меня константой, существование которой казалось естественнее восхода солнца. Последнее, что я не готова была потерять.
Но за все полчаса, что мы обсуждали проект, Алекс произнёс лишь несколько реплик, которые, зачастую направлял только Лере. Лишь раз он мимолётно взглянул на меня, опустив глаза в пол, словно это физически причиняло ему боль. И когда он, сжав челюсть, забрал учебник из моих рук, дотронувшись по касательной моей ладони, мне показалось, что, если посмотреть на моё запястье, оно скажет точное количество секунд, как не чувствовало его прикосновений. Затем он первым вышел из библиотеки, и моё сердце совершило кульбит, а осознание, как ледяная струя, ударило по мне, порождая холодный пот по спине: этого больше не повторится.
Запрет его отца оказался сущим пустяком в сравнении с тем, что я натворила собственными руками. Да, пусть эти пару недель мы не могли позволить себе оказаться рядом на виду. Но та невозможность будоражила, подогревала желание увидеть его снова. Эта невозможность уничтожает.
Ты во всём виновата.
Все страдают из-за тебя.
— Думаю, стоит сделать ещё больший акцент на балах в первые годы постройки школы и место оранжереи в них, — продолжала говорить Лера, собирая свои вещи. Кажется, она единственная сегодня была настроена на обсуждение проекта.
И вдруг до меня дошло.
Бал! Если бы не наш с Алексом танец, не тот разговор в оранжерее... Возможно, сейчас никому не было бы больно, если...
— Почему ты поставила его со мной в пару на Зимнем балу? — вырвалось у меня быстрее, чем я успела обдумать этот вопрос. — Ты же хотела поставить Кирилла... Почему решила его?
Подруга удивлённо взглянула на меня, опустив лямки своего рюкзака на стол. И только сейчас я заметила, насколько растрёпанными выглядят её всегда идеально уложенные рыжие волосы, а покусанные губы не спасёт ни один бальзам на свете. Но мои мысли не успели развиться дальше, зафиксировавшись в ожидании её ответа.
— Кирилл оказался трусливым дерьмом, — медленно произнесла она, рассматривая меня сквозь задумчивый прищур. — А Лавров предоставил мне ровно две причины.
— Какие? — не унималась я. Словно это ответит на мои собственные вопросы.
— Ну, во-первых, он месяц был моим партнёром на репетициях, — начала она. — И, как ты смогла убедиться, отлично держится.
О да, я определённо в этом убедилась. Даже слишком.
— А вторая? — спросила я дрожащим голосом. Словно этот ответ сможет что-то решить. — В чём вторая причина?
Ковалёва внимательно осмотрела меня сверху вниз, заставляя мои дрожащие руки скреститься на груди. Словно тело, предчувствуя последующие слова, попыталось от них оборониться.
— Я заметила в нём то, что видела лишь однажды: он пойдёт на всё ради тебя, — настороженно произнесла она. — Поэтому и согласилась, когда он сам попросил стать твоей парой. А что не так?
— Это... Проблема в том...
Почему все слова пропадают, когда они так нужны?
— Он дал обещание, что не станет твоей проблемой, — тут же поправила меня подруга, встревоженно всматриваясь. — Саша, всё в порядке?..
Ты обещал мне.
Она сказала это ему при выходе из оранжереи. Поэтому он отдалился от меня после бала. Не хотел быть моей проблемой. Из-за себя, или из-за отца.
Кажется, пол начал окончательно уходить из-под моих ног.
Это всё ни разу не было случайностью. Ни секунды. Алекс выбирал меня сам. Я до последнего надеялась, что судьба, случай, эффект бабочки... что угодно окажется причиной, ставшей первооткрывателем этого ящика Пандоры, наполненного проблемами. Но каждый раз это был он, кто добровольно приходил на помощь. И я, которая всё разрушила.
Ты не справилась.
— Ничего...ничего не в порядке, — бросила я обозлённее, чем планировала. Но ядовитая мысль уже начала оседать в сознании, крепко пустив свои корни. — Не нужно было ставить его со мной, понимаешь? Если бы ты...
— Стоп, стоп! — прервала меня подруга. — Ты не будешь сейчас перекладывать на меня всю ответственность за ваши... неполадки, — продолжила она чуть громче.
— Не нужно было этого делать! Ставить его в пару, брать обещание... Ты только сделала хуже! — меня было не остановить.
Это неправда.
Но я не могу сопротивляться.
— Вау, — разочарованно бросила она. — Я нашла, как спасти бал, прикрыла вас от его отца, ни слова не говорила Дэну о ваших переписках... и так ты меня благодаришь? Кстати, пожалуйста!
Замолчи.
— Ты не понимаешь! — возразила я. — Этого всего не было бы! Ты..
— Это ты не понимаешь, — запротестовала подруга, быстрым рывком поднимая со стола свой рюкзак. — Я бы тоже хотела, чтобы моей самой большой проблемой был выбор между двумя горячими парнями... Но не у всех такая идеальная жизнь, как у тебя!
— Идеальная? — истерический смех начал вырываться из моей груди от её слов. — Моя жизнь какая угодно, но далека от идеальной! — бросила я, протестуя внутри. Я не хотела продолжать, но злость горячей лавой прокладывала словам путь к моему рту. — Ты бы заметила, если бы хоть немного обратила на меня внимание в последние недели. Но, подожди... Ты же была занята жизнью в своём идеальном мире!
— Ты ничего не знаешь! — воскликнула она, сильнее сжав лямку рюкзака.
Закрой рот.
— А ты? Ты знаешь, что происходит со мной? — голос уже срывался на крик.
Лера промолчала, лишь смирив меня коротким взглядом, но я успела заметить, как в углу её глаз возникли слёзы. В секунду она сравнялась со мной, сказав на прощание тоном, полным обиды:
— Мир не крутится вокруг тебя, Леонова.
Последняя нить надежды оборвалась так же быстро, как и исчезнувшая за дверью библиотеки подруга, оставившая меня один на один с укоризненным взглядом работницы.
Что я наделала? Почему я продолжаю рушить всё вокруг?
Ты не справилась.
Ты потеряла всех.
Мне хотелось сжаться до самой маленькой частицы, лишь бы перестать слышать этот голос. Но пора было смириться, что он теперь стал частью меня самой.
Единственное, что заставило меня выйти в коридор, это напоминание в телефоне: нужно забрать Мишу. Я не могу подвести и его. Только не его.
Встретившись в фойе, мы тут же направились домой, впитывая ещё слегка прохладный майский воздух. Брат рассказывал о своём дне, крепко сжимая мою ладонь, а я не могла отделать от страха, что однажды он столкнётся с такими же проблемами. Как можно уберечь от них тех, кого любишь, если не справляешься сам?
— Ты какая-то... грустная, — произнёс Миша, поднимая на меня свои зелёные глаза, отбрасывающие голубые блики на предзакатном солнце.
— Это... сложно объяснить, — выдохнула я, приглаживая на ходу его растрёпанные волосы. Сегодня они ещё больше походили на причёску Дэна, вынуждая сердце спотыкаться о собственные воспоминания.
— А ты попробуй, — брат погладил меня по руке, улыбнувшись самой тёплой улыбкой на планете, которая в другие времена стала бы моим лекарством от любой неудачи.
Как объяснить, хоть и смышлёному, семилетнему ребёнку весь тот ком эмоций, который съедал меня изнутри вот уже которую неделю? Но его настойчивый взгляд не оставил мне выбора: я должна постараться. Моя ложь не должна коснуться его.
— Я будто... бесконечно проваливаюсь в кроличью нору...
Единственная аналогия, которая пришла мне на ум.
— Как Алиса? — подхватил брат.
— Вроде того, — согласилась я, заворачивая вместе с ним на перекрёстке. — Только вместо Страны чудес, мой тоннель, кажется, ведёт в Страну...Ужасов.
Я заметила, как брат задумался, разглядывая деревья по дороге домой. В какой-то момент мне даже показалось, что он и вовсе переключил своё внимание на проезжающие машины, забыв о нашем разговоре. Но тут он выдал самую неожиданную фразу из своих детских уст:
— Тогда... тебе нужно найти слонов. В этой Стране Ужасов.
Думаю, моего удивлённого взгляда хватило, чтобы он продолжил свою мысль.
— Ну, когда страшно, слоны держатся вместе... обнимают друг друга хоботами, например... защищают слабых, — пояснил он, вспоминая информацию из своей энциклопедии. — Тогда тебе будет не так страшно. Я так думаю.
У кого-то когда-то речь о слонах вызывала приступ слёз? Потому что я была уже на грани.
— Если хочешь... я могу быть твоим слоном, — добавил он, ещё крепче сжимая мою ладонь. — Пока ты не найдёшь других.
Мы уже оказались у дома, но мне захотелось сказать это ему прямо сейчас. Чтобы он запомнил:
— Мне не нужны другие слоны, если ты будешь рядом, — прошептала я, склонившись и поцеловав брата в макушку.
Он, как всегда, улыбнулся моим словам, потянувшись к входной двери. С порога нас встретил запах приближающегося ужина, и Миша поспешил на кухню, пока я осталась в прихожей. Моё убежище. Здесь было безопасно. За этой дверью мир был правильным, предсказуемым, спокойным.
Встав в кухонном проходе и убрав рюкзак к лестнице, я приготовилась надеть улыбающуюся маску, которая уже вросла в лицо, продолжая давать трещины. С каждым днём это становилось всё сложнее, но я повторяла: это ради них.
В комнате сидели трое самых близким мне людей. Последние, кто ещё не считал меня монстром.
Я должна постараться. У меня получится.
Перетерпеть ужин. Рассказать (соврать), как прошёл день. Уйти в комнату. Выдохнуть. Стать неидеальной.
Законченный цикл моей ежедневной рутины.
— Родной, пойди на верх, переоденься, — ласково попросила брата мама, не в силах скрыть усталость в собственном голосе.
Миша тут же последовал за её просьбой, оставив нас с родителями наедине. И тогда я впервые за всю свою жизнь ощутила её присутствие здесь.
Я всегда могла понять, что она рядом. Улавливала цепочку мурашек на затылке, покалывание в ладонях и сухость, пробирающуюся в рот. Знала, что дальше последует тошнота, отсутствие кислорода, головокружение... В конце концов, мы так давно знали друг друга. Она была рядом постоянно, даже когда я не просила. Даже когда не хотела. Она была сильнее.
Но оставалось одно место, куда я её не пускала. Оберегала всем своим нутром, закрывая ей путь. Не пускала, даже когда она изо всех сил стучала во входную дверь. И сейчас она здесь.
Тревога пришла в мой дом.
Должно быть, просочилась в одну из трещин моего фасада, которые больше некому было оберегать. И в эту секунду я окончательно поняла: мой корабль направился в шторм, оставив за бортом все якори. А в одиночку мне его не выстоять.
— Саша, — голос отца встрепенул мои плечи. — Нам звонил Николай Викторович, — его тон был спокойным, строгим, и... встревоженным.
Руки вспотели ещё до того, как я успела сцепить ладони.
— У тебя проблемы с учёбой? — аккуратно спросила мама, переводя взгляд с папы на меня.
Она боится, что я скажу «да»? Или что мои проблемы немного сложнее, чем пара «неудов» в дневнике?
— Мы понимаем, что выпускной класс накладывает слишком много обязательств, — продолжил папа, столкнувшись с моим молчанием. Поправив очки на переносице, он накрыл ладонью руку мамы, сидящую за противоположным краем стола, а затем снова взглянул на меня. — Но нам казалось, что ты справляешься...
Справляюсь? Это слово уже вызывало рвотный рефлекс в моём организме. Мне не под силу даже собственные чувства, о каких тестах может идти речь?
— Если дело в вашей ссоре с Денисом... — продолжил отец.
— Нет, это здесь ни при чём, — тут же возразила я, опираясь на трясущуюся ногу.
Я не собираюсь втягивать их в это.
— Родная, если что-то не так, ты всегда можешь прийти к нам, — мягко начала мама, и её беспокойный голос пронзил меня насквозь. Я попыталась насильно натянуть тугую улыбку, лишь бы убрать переживания с её лица. Я не могу быть её проблемой. Не снова. — Любая ситуация разрешима.
Любая?
Как насчёт той, где ты разбила сердце лучшему другу, предав его, оттолкнула единственного человека, который знал обо всех твоих, даже самых тёмных сторонах, но всё равно выбирал быть рядом, сорвалась на подругу, ранив её чувства, и каждый день продолжаешь врать родителям, изображая идеальную дочь. Потому что иначе ты ранишь их. А ты не можешь себе этого позволить. Не после того, как однажды уже стала причиной катастрофы, из-за которой могла лишиться их.
В висках застучало.
...скрип тормозов, визг, оглушительный удар. Мир перевернулся, закрутился в бешеном калейдоскопе из летающих осколков стекла и вырванного с корнем крика.
А потом тишина. Глухая, давящая тишина, которая звенела в ушах, и из которой доносился единственный звук. Не свойственный, дикий, полный абсолютного ужаса. Мой собственный крик.
Боль в ноге вцепилась мёртвой хваткой, горячей и острой, заставив открыть глаза на этот перевернутый мир. И тогда я увидела её.
Мама, неподвижно склонившаяся над рулем. И кровь. Алая, живая полоса, медленно сползающая по ее виску из-под пряди светлых волос.
«Нет...» — кто-то прошептал это хрипло, и лишь спустя мгновение я поняла, что это был мой собственный голос.
Я пыталась дернуться, рвануться к ней, но боль в ноге ответила белой вспышкой агонии, пригвоздив к месту. Я могла только смотреть, как это пятно расползается, впитывая в себя всю надежду, весь свет.
Это была я.
Я уговорила её поехать на ту выставку. Я открыла книгу, потому что мне не терпелось узнать новую историю. Я отвлекла её своим чтением...
Я стала причиной. Причиной того, что машина перевернулась. Причиной того, что Миша мог...
С тех пор я не могла выдерживать долгого присутствия мамы. И почти никогда не оставалась с ней наедине. Я боялась, что моё существование, моё дыхание, моя неосторожность снова принесут ей боль.
С того дня мне стало понятно — я не имею права быть для неё ещё одной проблемой. Никогда.
И сейчас, глядя на её усталое, обеспокоенное лицо за столом, я чувствовала боль в ноге и слышала тот разбивающий тишину крик.
— Всё в порядке. Я просто устала. Это ерунда, — голос прозвучал чужим, плоским, как будто его выдохнул кто-то другой.
Ерунда. Пустяк.
Ложь стала моим вторым языком.
Я видела, как папа изучает мое лицо. Он не должен понять, что я лгу.
— Николай Викторович считает иначе, — откашлялся он. —Ты не сдала уже второй тест. Для тебя это ненормально, Саша.
Он не злился. Он был озабочен. И от этого было в тысячу раз больнее.
Накричи. Скажи, что я не оправдала ваших ожиданий. Что угодно.
Гнев я могла бы принять. Только его я и заслуживаю. Но эту заботу — нет. Она обжигала, как раскалённое железо.
Скажи им. Скажи, что не справляешься. Что нужна помощь. Они поймут.
Снова этот голос, прорывающийся сквозь липкую завесу.
Я открыла рот. «Помогите» застряло комком в горле, сдавливая связки.
И в этот момент мама встала из-за стола, чтобы подойти. Но я тут же сделала шаг назад, инстинктивно отдаляясь от неё, будто меня ударило током.
ОТСТУПИ. ТЫ ПРИЧИНА ЕЁ БОЛИ.
Мама замерла. Её пальцы на секунду повисли в воздухе, а затем медленно, очень медленно опустились. На её лице промелькнула тень — лёгкое недоумение, которое она тут же попыталась скрыть.
Видишь? Ты снова её ранила. Ты не можешь не причинять боли. Ты монстр. Ты проблема. Ты.
— Я... я не очень хорошо себя чувствую, — сглотнула я просьбу, у которой больше не было шанса вырваться наружу. Ноги были ватными. — Был трудный день. Пойду прилягу.
Я не смотрела на них. Не могла видеть их переживаний. Просто развернулась и, сдерживая бег, начала подниматься по лестнице, хватаясь за перила, чтобы не рухнуть. Каждый шаг отдавался эхом в пустой голове.
Дверь в комнату закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Я прислонилась к ней спиной, словно пытаясь забаррикадироваться от самой себя, но стены были повсюду. Они давили, поглощая весь кислород.
Тишина комнаты оглушала. Она была густой, липкой, и колючий голос в голове зазвучал на полную громкость.
Я знала, как справляться с этим состоянием. Но ровно до момента, как оно настигало меня. Сейчас я не могу думать ни о чём, продолжая сжимать голову, лишь бы выдворить голос из головы.
Ты все испортила. Опять. Теперь они будут переживать. Из-за тебя.
Я закрыла глаза, пытаясь отдышаться, но воздух не проходил дальше горла, застревая комом паники. Руки тряслись. В висках стучало.
Нужно успокоиться. Сделать что-то. Но что?
Я уже не чувствовала себя человеком. Только хаотичным скоплением тревоги, боли, обиды, злости, стыда, отвращения и страхов.
Мне тут же захотелось оказаться на страницах своих многочисленных книг на полке, лишь бы не здесь. С бумажными страхами я бы справилась...
Бумага!
Безотчетно, почти на автомате, я подошла к столу, упала на стул и схватила первый попавшийся лист и карандаш.
«писать, не редактируя... Просто всё, что приходит в голову».
Совет из письма, каждое из которых я помнила наизусть, всплыл в моей памяти как спасательный круг.
Он сказал, это поможет.
Рука сама повела по бумаге, выводила буквы, которые диктовал внутренний голос, завладевший всем пространством в моём сознании. Он повелевал словами, составлял их в предложения и, подчёркивая красным, заверял меня, что это правда.
Я дала ему зримое воплощение. На белом листе проявлялись слова, от которых кровь стыла в жилах:
Ты во всём виновата.
Все, кого ты любишь, страдают. Из-за тебя.
Ты не справляешься.
Ты... Ты монстр.
Дэн никогда тебя не простит.
Лера считает тебя эгоисткой.
Алекс считает лгуньей.
Родители разочарованы.
...
Ты всё испортила.
Ты обманщица.
Предательница.
Я тебя ненавижу.
Я себя ненавижу.
Я себя ненавижу.
Я СЕБЯ НЕНАВИЖУ.
НЕНАВИ...
Рука не могла остановиться, выводя одно и то же снова и снова. Крупнее, неистовее, пока буквы не превратились в сплошные угловатые каракули, рвущие бумагу.
Только это не помогло. Не успокоило.
Я только что подписала свой собственный приговор.
Я действительно была монстром.
С рыданием, которое вырвалось наконец наружу, я швырнула карандаш в другой угол комнаты и уткнулась лицом в стол. Холодная поверхность дерева не могла остудить жар стыда и отвращения к самой себе.
Дно казалось уже физически ощутимым, и я резко поднялась со стула. Будто ещё секунда наедине с этим голосом, и голова лопнет, позволив сердцу разорвать грудную клетку.
Ватными ногами я вышла из комнаты и спустилась с лестницы, застыв на последней ступеньке.
Из кухни до меня донеслись приглушённые голоса. В темноте, прислушиваясь, я цеплялась за каждое слово в надежде спастись.
— ...не можем просто так всё оставить, — доносился встревоженный голос отца. — Надо настоять на разговоре.
— Не дави на неё, пожалуйста, — тихо ответила мама. — Иначе мы совсем её потеряем.
— И ты что, предлагаешь просто сделать вид, что всё в порядке? — запротестовал отец.
— Послушай, она и так достаточно переживает из-за Дениса. Я боюсь, она... Давай дадим ей время, хотя бы сегодня, — попросила его мама.
В её дрогнувшем голосе была то самое беспокойства, которого я так боялась. Которого хотела избежать любой ценой.
И в этот миг всё сложилось в единую, идеально ясную и абсолютно чудовищную картину.
Они не наслаждаются ужином, не отдыхают после тяжёлого рабочего дня, как должны бы. Они сидят там и переживают... из-за меня. Тратят свои силы на меня.
Я их проблема. Я отравляю их вечер. Их жизнь.
Без меня им будет легче.
Решение пришло мгновенно, холодное и обезоруживающее своей простотой.
Схватив валяющийся у лестницы рюкзак и пройдя на цыпочках к заднему выходу, я нащупала в темноте дверную ручку. Она открылась беззвучно, и ветер тут же впился в лицо, хватаясь за каждую каплю, стекающую с моего лица.
Уйти.
От них. От себя. От иллюзии, что ещё возможно что-то спасти.
«Неуд» светился неоновой вывеской над всей моей жизнью.
Но это будет последний тест, который я провалю.