Глава 27 [Саша]
Сегодняшний день завтра будет уже в прошлом. Значит, есть надежда, что будет уже не так больно.
Жаль только, что сейчас всё ещё сегодня. И сегодня мне всё ещё больно.
Разглядывая, как жидкая смесь из плазмы и клеток формируется на подушечке моего пальца, образуя жирную каплю, жадно желающую сползти на идеально белый лист бумаги, ставший причиной её возникновения, в голове раздался голос школьной медсестры: «Насколько больно по шкале от 1 до 10?» В детстве это казалось странным — оценивать такое субъективное переживание, как боль. Может, мне пока неизвестен весь диапазон, и поэтому прививка в плечо ощущается крепкой десяткой? Но ведь она уже не будет являться таковой после того, как тебе вырвут первый зуб, или от случайного испуга умрёт твой первый (и наверняка не последний) хомяк? Максимум, на что она потянет, это слабая четвёрка.
И если всё остальное можно хоть как-то расставить относительно этой четвёрки, как быть с десяткой? Как можно вознести что-то на этот пьедестал, оставаясь уверенным, что однажды не случится такой десятки, что настоящая покажется так, натянутой шестёркой?
Но важнее: зависит ли продолжительность боли от её величины? Если я чувствую десятку уже почти неделю, есть шанс, что это когда-нибудь закончится?
Алая капля всё же сбегает на бумажный лист, и мне приходится аккуратно достать из рюкзака пластырь, чтобы заклеить случайно пораненный палец. Тёплая кровь тут же прижимается клейкой стороной ленты, оставляя на коже лёгкие покалывания вперемешку с красными отпечатками на бумаге и чистых пальцах.
Единица, определённо.
— ... не единственная тема романа «Два капитана». В противовес ей, предательство является одним из тяжелейших преступлений для человеческой души, — звучит голос Лебедева, заставляя меня перевести свой взгляд на класс.
Оказывается, что не мне одной сложно сконцентрироваться на сегодняшнем занятии: одни отчаянно пытаются не уснуть, прикрывая зевающий рот ладонью, другие же незаметно доделывают задания по оставшимся предметам. Даже Лера, сидящая рядом, остаётся непривычно пассивной, выводя буквы в своём блокноте и игнорируя присутствие Николая Викторовича. И мне впервые идёт это на пользу: она не задаёт вопросов, на которые я в любом случае не могу ответить.
— Кто поделится с нами мыслями о самом жестоком предательстве в этой книге? — продолжает Лебедев, проходясь взглядом по молчащему классу. И когда он переводит его на парту у окна, я на несколько секунд затаиваю дыхание в попытке сдержать уже вырывающуюся наружу слезу. Казалось бы, железы не могут вырабатывать жидкость с такой интенсивностью, но мои, по ощущениям, вернулись из затяжного отпуска, хватаясь за любую подработку. И каждый раз, видя Дэна, я неумышленно вспоминаю лицо, с которым он в последний раз выходил из моей комнаты, и волна стыда окатывает меня всё сильнее, будто уже сама не выдерживает сдавливающего сердце чувства. — Денис, может быть Вы? Какое предательство кажется Вам самым непростительным в прочитанном романе?
Вы, должно быть, шутите...
Словно услышав мои мысли, Дэн делает глубокий вдох, поднимая голову на преподавателя. И хотя парта, за которой я теперь сижу, располагается наискосок от него, это не мешает мне заметить увеличившиеся в площади круги под его глазами.
Из-за футбола? Учёбы? Или из-за меня...
— Да там целый список: Ромашов, Татаринов... Да и Татаринова не лучше. За что их прощать? — разрезает тишину уставший голос Белова.
— По-вашему, все эти предательства равноценны? — вступает с ним в диалог Николай Викторович, найдя хоть кого-то, расположенного к разговору.
— Предательство есть предательство. Какой смысл измерять его степень? От этого оно перестанет быть обманом?
— Интересно, — задумался Лебедев. — И все разделяют мнение Дениса?
Класс не подаёт признаков жизни, продолжая уклоняться от взгляда преподавателя. И когда молчание достигает уже невыносимого пика, я, сама того не ожидая, поднимаю слегка дрожащую от волнения руку.
— Мне кажется, нельзя так однозначно судить о людях. — Чужой, как скрипучая дверь, голос вырывается из моего рта. — Да, Татаринов предаёт брата из корысти, но Мария Васильевна просто... боится. Разве это одинаково непростительно?
— Скрывать правду — то же самое, что обманывать, — бросает Дэн, даже не оборачиваясь на меня.
— Но нельзя опускать тот факт, что она находится в непростой ситуации, — продолжаю, пытаясь хотя бы так достучаться до друга. — У неё... другой характер, она просто пытается выжить.
— По-вашему, это служит, так скажем, смягчающими обстоятельствами для героини? — вмешивается в разговор Лебедев.
— Да, — тут же отвечаю я.
— Нет, — в эту же секунду раздаётся наискосок. — Пассивно или активно, она поддержала предательство. Какая тогда разница?
— Но ты не можешь утверждать, что она не поплатилась за это, — перебиваю его срывающимся голосом. — Неужели ты не можешь её простить?!
Вопрос на грани отчаяния заставляет Дэна медленно повернуться в моём направлении, буквально на секунду устанавливая зрительный контакт. И этого короткого момента хватает, чтобы прочитать в его взгляде одно единственное слово: «нет».
Семёрка? Или восьмёрка?
— Вы спрашивали про самое непростительное предательство? — развернувшись обратно к Лебедеву, спрашивает Белов. — Ромашов, — отрезает он, не дожидаясь ответа от преподавателя. — Предательство само по себе отвратительно, но от друга — это непростительно, — бросает Дэн. — Хотя, как мы выяснили, он лишь притворялся другом. А сам день за днём осознанно выбирал эгоистичное враньё. Лично я не готов прощать такое лицемерие.
Вот ты где, девятка.
Конец урока подоспел как раз вовремя, поставив окончательную точку в прозвучавшей моральной дилемме. Николай Викторович напомнил о предстоящем тесте, и класс начал стремительно опустошаться, оставив лишь преподавателя, меня и Ковалёву, продолжающую делать заметки в своём ежедневнике.
— Лера, Вы не в курсе, почему сегодня не было Алекса? Он не передавал Вам справку или что-то подобное? — интересуется Лебедев, вынуждая подругу поднять голову, осмотреться и начать собирать вещи.
— Нет, — убрав ежедневник в рюкзак, отвечает она. — Его весь день сегодня не было, — добавляет, поднимаясь с места в направлении выхода.
— Ясно, — задумчиво отвечает он. — Спасибо, можете идти.
Следуя за подругой, размышляю, что сама появилась на этом занятии лишь потому, что Алекс не пришёл. Несколько дней мне удавалось выстраивать свой маршрут и расписание так, чтобы почти не попадаться ему на глаза: не ходить возле футбольного поля, мимо кабинетов с его занятиями, и главное — не выходить в одно время из здания. Путь в столовую тоже был закрыт, а в мастерской он сам, к счастью, не появлялся. Поэтому за последнюю неделю я пропустила уже около десятка общих занятий...
Кажется, просто не переживу, если окажусь в радиусе метра с Алексом и Дэном одновременно. Поэтому решила делать то, что не может ранить сильнее — избегать их обоих.
— Нужно собраться всем вместе на следующей неделе, — поворачивается ко мне Лера, спустившись на первый этаж. — Осталось меньше месяца до сдачи проекта, а нам и так уже дважды подвигали сроки, — напоминает она. Сдачу решили перенести на конец мая, прямо перед экзаменами.
Гениальная идея.
— Хорошо, возьму тогда ещё пару книг для теоретической части сегодня, — отвечаю, мысленно сопротивляясь идее оказаться в окружении Алекса. Успокаивает лишь то, что с нами будет Лера.
— Отлично, — слабо улыбается она. — Тогда я на собрание, — добавляет подруга, не попрощавшись.
Я лишь киваю, поднимаясь по лестнице к библиотеке. Отработка уже не кажется мне наказанием. Даже наоборот, спасением. Единственное место, где можно не переживать, что я попадусь кому-то на глаза, где можно не избегать испепеляющих затылок взглядов футбольной команды, и не думать, о чём они шепчутся. Пройдя на привычное место в коморке за читательским залом, я приступаю к обработке последней партии в картотеке, предварительно завязав уже отросшие волосы в какое-то подобие пучка. Честно говоря, в последние дни я обращалась к зеркалу не чаще двух раз в сутки, не желая встречаться с той, кто будет в отражении. Утренняя версия чем-то походила на труп Беллы, только ещё способный передвигаться: школьная форма висела, как на сломанной вешалке, привлекая внимание к опухшим от слёз и бессонницы глазам; окончательно завившиеся волосы, выпрямлять которые у меня не осталось ни времени, ни желания, свили гнездовую конструкцию на моей голове. А вместо того, чтобы описывать состояние ногтей и кожи вокруг них, можно просто взять заключение из любого морга.
Спустя час в коморку тихо постучали:
— Саша, расставишь пожалуйста эту стопку? И можешь быть свободна на сегодня, ты и так много сделала, — обращается ко мне работница библиотеки, уже привыкшая за эти недели к моему присутствию и часто угощающая печеньем или конфетами в знак благодарности, которые я всегда отношу Мише. Лебедев уверен, что отправил меня на наказание?
— Конечно, — соглашаюсь, поднимая гору книг и направляясь в зал к стеллажам. Логичнее было бы разделить это количество на два подхода, а не пытаться унести всё за один раз. Возможно, тогда одна из книг не соскользнула бы прямо мне на ногу, ударяясь твёрдым корешком о большой палец.
Двойка?
А затем и вторая.
Нет, всё же тройка.
Разобравшись с большей частью стопки, мне оставалось лишь расставить новинки на отдельную полку, когда знакомый голос, произнёсший моё имя, побудил затаиться среди стеллажей. Пришлось отодвинуть часть книг в сторону, чтобы освободить крохотное пространство, сквозь которое можно слабо рассмотреть три силуэта.
— Она правда его бросила? — удивляется взволнованный женский голос.
— Ну, вообще они не то, чтобы встречались... — запинается Макс, подпирая левую щеку кулаком.
— Нужно быть идиоткой, чтобы потерять такого парня, — раздаётся другой голос, с явно осуждающей интонацией, в отличие от первого.
— Да помирятся они, как обычно, — зевает Макс, натягивая на лицо привычную улыбку. — Может лучше обсудим другие парочки? Например, чисто технически, ты и ...— заигрывает он, якобы невзначай перекинув руку на спинку стула первой девушки.
— Получается, Дэн сейчас свободен, да? — не обращая внимания на парня, продолжают перешёптываться девушки, отчего я не могу расслышать и половины их слов.
— Во сколько, говоришь, у вас тренировка? — улыбается вторая, играючи перебирая волосы Макса, и тот сразу же разворачивается в её сторону.
— Завтра, в половине шестого, — оживляется парень, расплываясь в улыбке. — Придёте? — почти умоляя, произносит он.
— Обязательно, — переглядываются они, начиная собираться. И только когда Макс первым скрывается за дверью читательского зала, девушки продолжают вслух. — Из него ничего не вытащить. Просто кошмар!
— Главное, что Дэн точно свободен, — усмехается вторая, забирая со стола свои вещи. — Сколько лет Леонова его на поводке держала? Больше десяти?
— Думаешь, у них за это время так ничего и не было? — спрашивает первая, поднимаясь вслед за подругой. Вторая в ответ лишь неуверенно пожимает плечами. — Ну и дура. Я бы свой шанс не упустила.
— Ты уж точно, — поддерживает её подруга. — Если Макс прав, то Дэн сейчас в такой депрессии...
— Ну мы же с тобой поможем ему снять стресс.
Звонкий смех, успевший задержаться до захлопнувшейся двери, тут же отскакивает от стен, влепив мне крепкую пощёчину.
А вот и пятёрка.
Держала на поводке? Вот, что они все думают?
Или он им так сказал, потому что это правда.
Из-за тебя он не построил нормальных отношений, надеясь на взаимность, в которой ты ему не отказывала напрямую. Теперь ты разбила сердце лучшему другу, и по твоей вине он страдает. Ты во всём виновата.
Голос, давно уже выбравшийся из дальнего угла сознания, становится всё убедительнее, отметая все сомнения в словах, поверить в которые теперь невыносимо легко.
Все, кого я люблю, страдают: сначала мама, которую я отвлекла за рулём, потом Миша, за которым не уследила, и теперь Дэн.
Я больше не хочу пополнять этот список.
Ты во всём виновата.
Из помещения словно выкачали весь воздух.
Ты во всём виновата.
Бросив оставшиеся книги, я в два шага возвращаюсь в коморку за вещами.
Ты во всём виновата.
Пробормотав что-то работнице, выбегаю из помещения, молясь, чтобы ступенек на лестнице каким-то чудом стало меньше. Ватные ноги упрямо не хотят передвигаться быстрее, позволяя пульсу участиться.
Только когда я оказываюсь у ближайшего бокового выхода и распахиваю дверь, открывающую доступ к свежему весеннему воздуху, мои лёгкие наконец могут почувствовать приток кислорода. Облокотившись на перила, делаю ещё несколько глубоких вдохов, стараясь переключить своё внимание на что-то помимо голоса в голове.
Ветер успел растрепать мой пучок, позволяя прядям упасть на лицо, а тяжесть воздуха начала прибивать их ко лбу. Раскачивающиеся от порывов сосны зазывают мягким шумом в свои объятия, и я поддаюсь этому приглашению, ступая на слегка влажную тропинку. Сделав пару шагов, оказываюсь у, к счастью, пустого футбольного поля, которое ещё ни разу не выглядело таким одиноким. Потемневшее небо только сильнее выделяет неестественно зелёный цвет газона, и я следую в самый центр поля, лишь бы перестать чувствовать сковывающие стены. Порывы усиливаются, намереваясь забраться под школьный джемпер и юбку, и я ощущаю, как на лоб упала первая капля.
Надвигается гроза.
Только когда количество капель превысило терпимую норму, я разворачиваюсь, чтобы уйти с поля. Но у моего взгляда, зацепившегося за свой якорь, оказались другие планы.
— Саша? — удивляется обладатель охрипшего голоса, точно так же застывший на месте.
Уходи. Ты не готова.
К сожалению, ноги отказываются слушать сигнал мозга, оставаясь на месте, пока фигура в серой толстовке приближается ко мне, использовав для этого всего пару шагов. Видимо, моё имя, произнесённое его губами, имеет какую-то силу над моими реакциями. Я. Просто. Не. Могу. Сдвинуться.
— Давай поговорим, — произносит Алекс, подойдя в центр поля. Уставшее лицо, не зажившее после драки, пестрит ещё не сошедшими синяками на челюсти и под глазом, оголяя несколько других ссадин.
Не думала, что Дэн успел так сильно его избить...
Из-за меня. Они все страдают из-за меня.
— Лучше нам не оставаться наедине, — пытаюсь отказаться, оглядываясь по сторонам и принуждая тело развернуться в противоположном направлении. Дурацкое обещание, данное Лебедеву, осталось единственным аргументом, которым я обладаю.
Но Алексу понадобился всего шаг, чтобы аккуратно, но крепко схватить меня за руку и притянуть к себе настолько, чтобы его лицо, нависающее сверху, стало всем, что я могу видеть.
— Плевать, — отрезает он, ни на секунду не отрывая от меня своих серых глаз.
Я ошиблась. Надвигается шторм.
Отгородив меня спиной от усилившегося ветра, он продолжает одной рукой держать моё запястье, а второй начинает убирать прилипшие к моему лбу пряди волос, закладывая их за ухо. Близость, которую я не ощущала всего несколько дней, в секунду раскаляет замёрзшее тело, отзываясь болью в кончиках пальцев, жаждущих дотронуться до него.
— Ты меня избегаешь? — спрашивает он, ища ответ в моём взгляде.
Да.
— Нет... — Голос предательски дрогнул, выдав ложь ещё до того, как она оказывается сказана. — Просто была занята учёбой.
Алекс не спорит, но продолжает разглядывать моё лицо.
Он знает, что я лгу.
— И уже несколько дней не забираешь письмо... — произносит он, убирая большим пальцем каплю дождя с моей щеки. Крохотное действие, но только он мог заложить в него столько заботы, что мне хочется заплакать. Потому что я этого не заслуживаю. — Если дело в Денисе, я могу поговорить с ним.
— Не нужно, — вырывается быстрее, чем я успеваю даже представить эту картину. Цвета на его лице только подсказывают мне исход этого разговора. — Дело не в нём...
— Тогда в чём? — не отступает он, сводя тёмные брови.
Он не сдастся.
— Нас не должны видеть вместе... — шепчу, и это звучит так же жалко и безнадёжно, как и в моей голове.
— Потому что ты боишься моего отца? Или не хочешь, чтобы увидел Дэн? — спрашивает он, но так и не дожидается ответа. — Или, может... есть другая причина?
Я и есть причина.
— Не хочу, чтобы кому-то было больно, — почти шёпотом признаюсь я.
— Боюсь, при любом раскладе кому-то может быть больно, — отвечает он, продолжая гладить мою щеку. Будто это его якорь.
Но я не могу позволить, чтобы кто-то ещё страдал из-за меня. Так не должно быть.
— Тогда лучше прекратить всё прямо сейчас... Пока не стало ещё больнее, — выдыхаю, почти не осознавая, что говорю. Голос, которому я больше не сопротивляюсь, взял верх. — В конце концов, ты и я — это просто случайность...
Слова прожигают горло, и я делаю усилие, чтобы сглотнуть подошедшую слюну. Он резко убирает руку от моего лица и пошатывается, будто слова лишили его ощущения гравитации.
— Случайность? — переспрашивает он таким тоном, от которого мне хочется ударить себя сильнее, лишь бы выбить острую боль из груди. — Ты считаешь, что это случайность?
Я считаю, что тебе будет лучше без меня.
В попытке ухватиться хоть за что-то, я задерживаю взгляд на золотистой эмблеме, сверкающей на его форме. Она насмехается надо мной, ослепляя своим недосягаемым блеском.
Идеальная школа с идеальными правилами для идеальных людей.
Поломанным здесь не место.
— Ничего этого не случилось бы, если бы мы случайно не оказались вместе в этом дурацком проекте. Мы бы не сблизились и... никому не было бы больно, — выпаливаю я, продолжая в ответ прожигать глазами эмблему.
— А ты жалеешь о том, что было? — Его вопрос звучит тихо, но каждый слог отдаётся в висках гулким эхом.
— Алекс... — Слова застревают в горле.
Я не хочу тебя ранить. Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня. Ты заслуживаешь лучшего.
Тишина повисает между нами, и я хочу обернуть её холодные щупальца вокруг шеи, лишь бы все эти мысли остались внутри. Он делает полшага назад, продолжая держать меня за запястье, и я чувствую, как дождь тут же набрасывается на моё лицо, которое лишилось своего убежища.
— Тогда можешь винить только меня, — произносит он так спокойно, что у меня перехватывает дыхание.
— Что это значит?
Я не понимаю.
— Мы не случайно оказались вместе на проекте.
Приближающийся раскат грома заменяет вопрос, застывший на моих губах.
— Я запомнил, на каком листе ты записала своё имя.
Воспоминания о том дне начали прорисовывать детали в сознании: я выписываю имена, Алекс складывает их в мешок, затем все по очереди вытягивают листочки...
— Но ведь ты доставал последним... — шепчу, чувствуя, как почва уходит из-под ног, и поднимаю свои глаза на него.
Дождь каплями стекает по его волосам, ещё сильнее затемняя русые пряди, а глаза по-прежнему не отрываются от моего лица. Только сейчас замечаю, как из них пропали все оттенки: небесно-голубой, когда он смотрел на Катю перед отъездом, карие, когда, злясь, говорил об отце, или слабый оттенок зелёного, который блеснул за секунду до того, как его губы накрыли мои, напомнив, как можно чувствовать.
Всё пропало. Осталась лишь темнота, поглощающая последние капли света.
— Он там даже не лежал, — слабо улыбается он, но ямочка на левой щеке даже не думает появляться. Будто доказывает, что я больше не достойна её. — Я забрал его сразу. Спрятал в ладони. Так что у других не было шанса заполучить тебя.
Мир перевернулся с ног на голову из-за мелочи, которая была моим единственным оправданием.
Мне больше некого винить. Кроме себя.
— Зачем?! Почему я? — Отчаяние. Мольба услышать причину, которая сможет убедить его в том, что это ошибка.
— Почему кто-то другой, если есть ты? — Его голос тихий, но в нём нет ни капли сомнений. Это звучит как самая простая и единственная истина на свете, от которой у меня в груди оборвалось что-то живое. — Я не выбирал эту жизнь, этот город или школу... Но я выбрал тебя. Ты единственный выбор, который я сделал для себя. Только для себя, — отвечает он, делая шаг ближе и наклоняясь так, что его взгляд становится центром притяжения для моего собственного тела. — Скажи, что это ничего не значит. Что мы ничего не значим. Скажи, что за эти месяцы мы не узнали друг друга настолько, что я уже не понимаю, где заканчиваются мои мысли и начинаются твои. Что твои глаза не ищут мои всякий раз, как мы находимся в одном помещении. Что ты не думаешь о том поцелуе каждую секунду потому что, чёрт возьми, это всё, что я могу делать. — Каждое его слово звучит как самое искреннее признание и самый больной удар. — Скажи это всё, и я уйду. — Он заколачивает крышку моего собственного гроба. Потому что я знаю, чем это закончится. Разрушением. — Просто, умоляю, скажи, что ты на самом деле чувствуешь?
В горле встал ком, горячий и безобразный, не позволяющий сделать вдох. Будто, если хоть капля кислорода поступит внутрь, она обожжёт каждый орган. Испепелит изнутри. И, заглянув в его шторм, мне захотелось, чтобы это произошло.
Я не хочу больше врать. Не так. Не ему.
Он выбрал меня.
Он видел меня целиком. Каждый тёмный угол, от которого я бежала. Но продолжает выбирать.
И если я скажу ему, что всё это правда. Что я не уже не знаю, как существовать без его прикосновений. Что тот поцелуй остался единственным воспоминанием, в котором я не сомневаюсь. Что это значит абсолютно всё.
Если я скажу это, он не отступит. Он будет пытаться спасти меня, как делает это всегда, не понимая, что это только погубит его.
Я перевожу взгляд на ссадины на его лице, одергивая свободную руку от желания дотронуться до них. Облегчить его боль.
Все, кого я люблю, рано или поздно страдают из-за меня.
Теперь я должна спасти его. От себя самой.
— Ничего, — выдыхаю, сдерживая дрогнувший голос и стараясь не отводить взгляда. Знаю, что он будет искать правду в моих глазах. Поэтому разрешаю голосу в голове произнести свою речь. Выжечь меня ей изнутри, лишь бы орган в груди перестал биться в закрытую клетку. Перестал кричать, эхом отражаясь от стен.
Что угодно, лишь бы сердце смирилось с этим обманом.
Внезапная тишина, заглушает звуки дождя и грома, сдавливает виски, и я вижу, как это слово достигает его. Не ударяет, заставляя пошатнуться. Обездвиживает. Как медленный, парализующий яд.
И впервые за все эти месяцы, я не могу ничего прочить в его взгляде. Глаза, которые могли рассказать обо всех своих чувствах, замолчали. Их забрала темнота.
Кажется, прошла вечность, прежде чем он смог заставить себя говорить. Но голос, который произносит следующие слова, не тот, который я могу узнать даже из-за спины. В нём больше нет жизни.
— Я думал, мы договорились не лгать друг другу.
Его рука соскальзывает с моей, отпуская её на место, в которое она не хочет возвращаться. Каждый раз, когда его прикосновения исчезают, глубоко внутри я надеюсь, что это повторится.
В этот раз я знаю, что больше никогда этого не почувствую.
Так будет лучше для всех.
Он задерживает на мне взгляд, будто хочет убедиться, что это действительно происходит. А затем медленно, почти механически, разворачивается и уходит, ни разу не обернувшись.
Так будет лучше для всех.
С каждым его шагом во мне что-то ломается. Боюсь, что сердце разорвётся, не выдержав этой дробящей тишины, в которой тонут его удаляющиеся шаги.
Так будет лучше для всех.
Я стою, вцепившись пальцами в ладони, и пытаюсь не чувствовать солёный запах на губах, оставленный то ли дождём, то ли моими собственными слезами, размывающими его образ.
Только когда он скрывается за поворотом, я слышу раскат грома прямо над моей головой, который обрушается с такой силой, что становится трудно дышать. Только тогда я чувствую ливень, ледяными струями вымывающий последние следы его тепла с моей кожи. Только тогда я слышу звуки, похожие на вопль, доносящийся из моей собственной грудной клетки.
Я отпустила его.
Опуская глаза, вижу, как размякший от дождя пластырь слетел с моего пальца, оказавшись втоптанным в мокрую землю. Впитавшаяся в ткань кровь смешалась с газоном, продолжая размывать водой алые пятна. А у открывшейся вновь раны больше нет преград, чтобы начать кровоточить.
По шкале от 1 до 10?
Это было одиннадцать.