Сердца на грани

Сегодняшний день завтра будет уже в прошлом. Значит, есть надежда, что будет уже не так больно.

Жаль только, что сейчас всё ещё сегодня. И сегодня мне всё ещё больно.

Разглядывая, как жидкая смесь из плазмы и клеток формируется на подушечке моего пальца, образуя жирную каплю, жадно желающую сползти на идеально белый лист бумаги, ставший причиной её возникновения, в голове раздался голос школьной медсестры: «Насколько больно по шкале от 1 до 10?» В детстве это казалось странным — оценивать такое субъективное переживание, как боль. Может, мне пока неизвестен весь диапазон, и поэтому прививка в плечо ощущается крепкой десяткой? Но ведь она уже не будет являться таковой после того, как тебе вырвут первый зуб, или от случайного испуга умрёт твой первый (и наверняка не последний) хомяк? Максимум, на что она потянет, это слабая четвёрка.

И если всё остальное можно хоть как-то расставить относительно этой четвёрки, как быть с десяткой? Как можно вознести что-то на этот пьедестал, оставаясь уверенным, что однажды не случится такой десятки, что настоящая покажется так, натянутой шестёркой.

Но важнее, зависит ли продолжительность боли от её величины? Если я чувствую десятку уже почти неделю, есть шанс, что это когда-нибудь закончится?

Алая капля всё же сбежала на бумажный лист, и мне пришлось аккуратно достать из рюкзака пластырь, чтобы заклеить случайно пораненный палец. Тёплая кровь тут же прижалась клейкой стороной ленты, оставляя на коже лёгкие покалывания вперемешку с красными отпечатками на бумаге и чистых пальцах.

Единица, определённо.

— ... не единственная тема романа «Два капитана». В противовес ей, предательство является одним из тяжелейших преступлений для человеческой души, — прозвучал голос Лебедева, заставляя меня перевести свой взгляд на класс. Оказалось, что не мне одной было сложно сконцентрироваться на сегодняшнем занятии: одни отчаянно пытались не уснуть, прикрывая зевающий рот ладонью, другие же незаметно доделывали задания по оставшимся предметам. Даже Лера, сидевшая рядом, оставалась непривычно пассивной, выводя буквы в своём блокноте и игнорируя присутствие Николая Викторовича. И мне впервые шло это на пользу: она не задавала вопросов, на которые я в любом случае не смогла бы ответить. — Кто поделится с нами мыслями о самом жестоком предательстве в этой книге? — продолжал Лебедев, проходясь взглядом по молчащему классу. И когда он перевёл его на парту у окна, я на несколько секунд затаила дыхание в попытке сдержать уже вырывающуюся наружу слезу. Казалось бы, железы не могут вырабатывать жидкость с такой интенсивностью, но мои, по ощущениям, вернулись из затяжного отпуска, хватаясь за любую подработку. И каждый раз, видя Дэна, я неумышленно вспоминала лицо, с которым он в последний раз выходил из моей комнаты, и волна стыда окатывала меня всё сильнее, будто уже сама не выдерживала сдавливающего сердце чувства. — Денис, может быть Вы? Какое предательство кажется вам самым непросительным в прочитанном романе?

Вы, должно быть, шутите...

Словно услышав мои мысли, Дэн сделал глубокий вдох, поднимая голову на преподавателя. И хотя парта, за которой я теперь сидела, располагалась наискосок от него, это не помешало мне заметить увеличившиеся в площади круги под его глазами.

Из-за футбола? Учёбы? Или из-за меня...

— Да там целый список: Ромашов, Татаринов... да и Татаринова не лучше. За что их прощать? — разрезал тишину уставший голос Белова.

— По-вашему, все эти предательства равноценны? — вступил с ним в диалог Николай Викторович, найдя хоть кого-то, расположенного к разговору.

— Предательство есть предательство. Какой смысл измерять его степень? От этого оно перестанет быть обманом?

— Интересно, — задумался Лебедев. — И все согласны с мнением Дениса?

Класс не подал признаков жизни, продолжая уклоняться от взгляда преподавателя. И когда молчание достигло уже невыносимого пика, я, сама того не ожидая, подняла слегка дрожащую от волнения руку.

— Мне кажется, нельзя так однозначно судить о людях, — чужой, как скрипучая дверь, голос вырвался из моего рта. — Да, Татаринов предаёт брата из корысти, но Мария Васильевна просто...боится... Разве это одинаково непростительно?

— Скрывать правду то же самое, что обманывать, — бросил Дэн, даже не оборачиваясь на меня.

— Но нельзя опускать тот факт, что она находится в непростой ситуации, — продолжила я, пытаясь хотя бы так достучаться до друга. — У неё... другой характер, она просто пытается выжить...

— По-вашему, это служит, так скажем, смягчающими обстоятельствами для героини? — вмешался в разговор Лебедев.

— Да, — тут же ответила я.

— Нет, — в эту же секунду раздалось наискосок. — Пассивно или активно, она поддержала предательство. Какая тогда разница?

— Но ты не можешь утверждать, что она не поплатилась за это, — перебила его я срывающимся голосом. — Неужели ты не можешь её простить?

Это заставило Дэна медленно повернуться в моём направлении, буквально на секунду установив зрительный контакт. И этого короткого момента хватило, чтобы прочитать в его взгляде одно единственное слово: «нет».

Семёрка? Или восьмёрка?

— Вы спрашивали про самое непростительное предательство? — развернувшись обратно к Лебедеву, спросил Белов. — Ромашов, — отрезал он, не дожидаясь ответа от преподавателя. — Предательство само по себе отвратительно, но от друга — это непростительно, — бросил Дэн. — Хотя, как мы выяснили, он лишь притворялся другом. А сам день за днём осознанно выбирал эгоистичное враньё. Лично я не готов прощать такое лицемерие.

Вот ты где, девятка.

Конец урока подоспел как раз вовремя, поставив окончательную точку в прозвучавшей моральной дилемме. Николай Викторович лишь напомнил о предстоящем тесте, и класс начал стремительно опустошаться, оставив лишь преподавателя, меня и Ковалёву, продолжающую делать заметки в своём ежедневнике.

— Лера, вы не в курсе, почему сегодня не было Алекса? Он не передавал Вам справку или что-то подобное? — поинтересовался Лебедев, вынуждая подругу поднять голову, осмотреться и начать собирать вещи.

— Нет, — убрав ежедневник в рюкзак, ответила она. — Его весь день сегодня не было, — добавила она, поднимаясь с места в направлении выхода.

— Ясно, — задумчиво ответил он. — Спасибо, можете идти.

Я проследовала за подругой, размышляя, что сама появилась на этом занятии лишь потому, что Алекс не пришёл. Несколько дней мне удавалось выстраивать свой маршрут и расписание так, чтобы не попадаться ему на глаза: не ходить возле футбольного поля, мимо кабинетов с его занятиями, и главное — не выходить в одно время из здания. Путь в столовую тоже был закрыт, потому как угадать время его прихода мне было не под силу, а в мастерской он сам, к счастью, не появлялся. Поэтому за последнюю неделю я пропустила уже около десятка общих занятий...

Казалось, я просто не переживу, если окажусь в радиусе метра с Алексом и Дэном одновременно. Поэтому я решила делать то, что не могло ранить сильнее — избегать этого.

— Нужно собраться всем вместе на следующей неделе, — повернулась ко мне Лера, спустившись на первый этаж. — Осталось меньше месяца до сдачи проекта, а нам и так уже дважды подвигали сроки, — напомнила она. Сдачу решили перенести на конец мая, прямо перед экзаменами.

Гениальная идея.

— Хорошо, возьму тогда ещё пару книг для теоретической части сегодня, — ответила я, мысленно сопротивляясь идее оказаться в окружении Алекса. Успокаивает лишь то, что с нами будет Лера.

— Отлично, — слабо улыбнулась она. — Тогда я на собрание, — добавила подруга, не попрощавшись.

Я лишь кивнула, поднимаясь по лестнице к библиотеке. Отработка уже не казалась мне наказанием, даже наоборот, спасением. Единственное место, где можно было не переживать, что я попадусь кому-то на глаза, где можно не избегать испепеляющих затылок взглядов футбольной команды, и не думать, о чём они шепчутся. Пройдя на привычное место в коморке за читательским залом, я приступила к обработке последней партии в картотеке, предварительно завязав уже отросшие волосы в какое-то подобие пучка. Честно говоря, в последние дни я обращалась к зеркалу ни чаще двух раз в сутки, избегая того, кто будет в отражении. Утренняя версия чем-то походила на труп Беллы, только ещё способный передвигаться: школьная форма висела, как на сломанной вешалке, привлекая внимание к опухшим от слёз и бессонницы глазам; окончательно завившиеся волосы, выпрямлять которые у меня не осталось ни времени, ни желания, свили гнездовую конструкцию на моей голове. А вместо того, чтобы описывать состояние ногтей и кожи вокруг них, можно просто взять заключение из любого морга.

Спустя час в коморку тихо постучали:

— Саша, расставишь пожалуйста эту стопку? И можешь быть свободна на сегодня, ты и так много сделала, — обратилась ко мне работница библиотеки, уже привыкшая за эти недели к моему присутствию и часто угощающая печеньем или конфетами в знак благодарности, которые я всегда отношу Мише. Лебедев уверен, что отправил меня на наказание?

— Конечно, — согласилась я, поднимая гору книг и направляясь в зал к стеллажам. Логичнее было бы разделить это количество на два подхода, а не пытаться унести всё за один раз. Возможно, тогда одна из книг не соскользнула бы прямо мне на ногу, ударяясь твёрдым корешком о большой палец.

Двойка?

А затем и вторая.

Нет, всё же тройка.

Разобравшись с большей частью стопки, мне оставалось лишь расставить новинки на отдельную полку, когда знакомый голос, произнёсший моё имя, побудил меня затаиться среди стеллажей. Пришлось отодвинуть часть книг в сторону, чтобы освободить крохотное пространство, сквозь которое можно было слабо рассмотреть три силуэта.

— Она правда его бросила? — удивился взволнованный женский голос.

— Ну, вообще они не то, чтобы встречались... — запнулся Макс, подпирая левую щеку кулаком.

— Нужно быть идиоткой, чтобы потерять такого парня, — раздался другой голос, с явно осуждающей интонацией, в отличие от первого.

— Да помирятся они, как обычно, — зевнул Макс, натягивая на лицо привычную улыбку. — Может лучше обсудим другие парочки? Например, чисто технически, ты и ...— заигрывал он, якобы невзначай перекинув руку на спинку стула первой девушки.

— Получается, Дэн сейчас свободен, да? — не обращая внимания на парня, продолжили перешёптываться девушки, отчего я не могла расслышать и половины их слов.

— Во сколько, говоришь, у вас тренировка? — улыбнулась вторая, играючи перебирая волосы Макса, отчего тот сразу же развернулся в её сторону.

— Завтра, в половине шестого, — оживился парень, расплывшись в улыбке. — Придёте? — почти умоляя, произнёс он.

— Обязательно, — переглянулись они, начиная собираться. И только когда Макс первым скрылся за дверью читательского зала, девушки продолжили вслух. — Из него ничего не вытащить, кошмар.

— Главное, что Дэн точно свободен, — усмехнулась вторая, забирая со стола свои вещи. — Сколько лет Леонова его на поводке держала, больше десяти?

— Думаешь, у них за это время так ничего и не было? — спросила первая, поднимаясь вслед за подругой. Вторая в ответ лишь неуверенно пожала плечами. — Ну и дура. Я бы свой шанс не упустила.

— Не сомневаюсь, — поддержала её подруга. — Если Макс прав, то Дэн сейчас в такой депрессии...

— Ну мы же с тобой поможем ему снять стресс...

Звонкий смех, успевший задержаться до захлопнувшейся двери, тут же отскочил от стен, влепив мне крепкую пощёчину.

А вот и пятёрка.

Держала на поводке? Вот, что они все думают?

Или он им так сказал, потому что это правда. Из-за тебя он не построил нормальных отношений, надеясь на взаимность, в которой ты ему не отказывала напрямую. Теперь ты разбила сердце лучшему другу, и по твоей вине он страдает. Ты во всём виновата.

Голос, давно уже выбравшийся из дальнего угла сознания, становился всё убедительнее, отметая все сомнения в словах, поверить в которые становилось невыносимо легко.

Все, кого я люблю, страдают: сначала мама, которую я отвлекла за рулём, потом Миша, за которым не уследила, и теперь Дэн.

Я больше не хочу пополнять этот список.

Ты во всём виновата.

Из помещения словно выкачали весь воздух.

Ты во всём виновата.

Бросив оставшиеся книги, я в два шага вернулась в коморку за вещами.

Ты во всём виновата.

Пробормотав что-то работнице, я выбежала из помещения, молясь, чтобы ступенек на лестнице каким-то чудом стало меньше. Ватные ноги упрямо не хотели передвигаться быстрее, позволяя пульсу учащаться с невообразимой скоростью.

Только когда я оказалась у ближайшего бокового выхода и смогла распахнуть дверь, открывающую доступ к свежему майскому воздуху, мои лёгкие наконец смогли почувствовать приток кислорода. Облокотившись на перила, я сделала ещё несколько глубоких вдохов, стараясь переключить своё внимание на что-то помимо голоса в голове.

Ветер успел растрепать мой пучок, позволяя прядям упасть на лицо, а тяжесть воздуха начала прибивать их ко лбу. Раскачивающиеся от порывов сосны зазывали мягким шумом в свои объятия, и я поддалась этому приглашению, ступив на слегка влажную тропинку. Сделав пару шагов, я оказалась у, к счастью, пустого футбольного поля, которое ещё ни разу не выглядело таким одиноким. Потемневшее небо только сильнее выделяло неестественно зелёный цвет газона, и я проследовала в самый центр поля, лишь бы проветрить голову. Порывы усилились, намереваясь забраться под школьный джемпер и юбку, и я ощутила, как на лоб упала первая капля.

Надвигается гроза.

Только когда количество капель превысило терпимую норму, я развернулась, чтобы уйти с поля. Но у моего взгляда, зацепившегося за свой якорь, были другие планы.

— Саша? — удивился обладатель охрипшего голоса, точно так же застывший на месте.

Уходи. Ты не готова.

К сожалению, ноги отказывались слушать сигнал мозга, оставаясь на месте, пока фигура в сером свитшоте приближалась ко мне, использовав для этого всего пару шагов. Видимо, моё имя, произнесённое его губами, имеет какую-то силу над моими реакциями. Я. Просто. Не. Могу. Сдвинуться.

— Нам нужно поговорить, — произнёс Алекс, подойдя в центр поля. Уставшее лицо, не зажившее после драки, пестрило ещё не сошедшими синяками на челюсти и под глазом, оголяя несколько других ссадин.

Не думала, что Дэн успел так сильно его избить...

Из-за меня. Они все страдают.

— Лучше нам не оставаться наедине, — попыталась отказаться я, оглядываясь по сторонам и принуждая тело развернуться в противоположную сторону. Дурацкое обещание, данное Лебедеву, было единственным аргументом, которым я обладала.

Но Алексу понадобился всего шаг, чтобы аккуратно, но крепко схватить меня за руку и притянуть к себе настолько, чтобы его лицо, нависающее сверху, было всем, что я могла видеть.

— Плевать, — отрезал он, ни на секунду не отрывая от меня своих серых глаз.

Я ошиблась. Надвигается шторм.

Отгородив меня спиной от усилившегося ветра, он продолжал одной рукой держать моё запястье, а второй начал убирать прилипшие к моему лбу пряди волос, закладывая их за ухо. Близость, которую я не ощущала всего несколько дней, в секунду раскалила замёрзшее тело, отзываясь болью в кончиках пальцев, жаждущих дотронуться до него.

— Ты меня избегаешь? — спросил он, ища ответ в моём взгляде.

Да.

— Нет...— голос предательски дрогнул, выдав ложь ещё до того, как она была сказана, — ...просто была занята учёбой.

Алекс не стал спорить, но продолжил разглядывать моё лицо.

Он знает, что я лгу.

— И уже несколько дней не забираешь письмо... — произнёс он, убирая большим пальцем каплю дождя с моей щеки. Крохотное действие, но только он мог заложить в него столько заботы, что мне хотелось заплакать. — Если дело в Денисе, я могу поговорить с ним.

— Не нужно, — вырвалось у меня быстрее, чем я успела даже представить эту картину. Цвета на его лице только подсказывали мне исход этого разговора. — Дело не в нём...

— Тогда в чём? — не отступал он, сведя тёмные брови.

Он не сдастся.

— Нас не должны видеть вместе...— прошептала я, и это прозвучало так же жалко и безнадёжно, как и в моей голове.

— Потому что ты боишься моего отца? Или не хочешь, чтобы увидел Дэн? — спросил он, но так и не дождался ответа. — Или, может...есть другая причина?

Я и есть причина.

— Не хочу, чтобы кому-то было больно, — почти шёпотом призналась я.

— Боюсь, при любом раскладе кому-то будет больно, — ответил он, продолжая гладить мою щеку. Будто это был егоякорь.

Но я не могу позволить, чтобы кто-то ещё страдал из-за меня. Так не должно быть.

— Тогда лучше прекратить всё прямо сейчас...Пока не стало ещё больнее, — выдохнула я, почти не осознавая, что говорю. Голос, которому я больше сопротивлялась, взял верх. — В конце концов, ты и я — это просто... случайность.

Он резко убрал руку от моего лица и пошатнулся, будто слова лишили его ощущения гравитации.

— Случайность?.. — переспросил он таким тоном, от которого мне хотелось ударить себя сильнее, лишь бы выбить острую боль из груди. — Ты считаешь, что это случайность?

Я считаю, что тебе будет лучше без меня.

В попытке ухватиться хоть за что-то, я задержала взгляд на золотистой эмблеме, сверкающей на его форме. Она словно насмехалась надо мной, ослепляя своим недосягаемым блеском.

Идеальная школа с идеальными правилами для идеальных людей.

Поломанным здесь не место.

— Ничего этого не случилось бы, если бы мы случайно не оказались вместе в этом дурацком проекте. Мы бы не сблизились и... никому не было бы больно, — выпалила я, продолжая прожигать глазами эмблему.

— А ты жалеешь о том, что было? — его вопрос прозвучал тихо, но каждый слог отдавался в висках гулким эхом.

— Алекс, я не... — я не могла договорить.

Я не хочу тебя ранить. Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня. Ты заслуживаешь лучшего.

Он сделал полшага назад, продолжая держать меня за запястье, и я почувствовала, как дождь набросился на моё лицо, которое лишилось своего убежища.

— Тогда можешь винить только меня, — произнёс он так спокойно, что у меня перехватило дыхание.

— Что это значит?

Я не понимаю.

— Мы не случайно оказались вместе на проекте.

Приближающийся раскат грома заменил вопрос, застывший на моих губах.

— Я запомнил, на каком листе ты записала своё имя.

Воспоминания о том дне начали прорисовывать детали в сознании: я выписываю имена, Алекс складывает их в мешок, затем все по очереди вытягивают листочки...

— Но ведь ты доставал последним... — прошептала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног, и подняла свои глаза на него.

Дождь каплями стекал по его волосам, ещё сильнее затемняя русые пряди, а глаза по-прежнему не отрывались от моего лица. Только сейчас я заметила, как из них пропали все оттенки: небесно-голубой, когда он смотрел на Катю перед отъездом, карие, когда, злясь, говорил об отце, или слабый оттенок зелёного, который блеснул за секунду до того, как его губы накрыли мои, напомнив, как можно чувствовать.

Всё пропало. Осталась лишь темнота, поглощающая последние капли света.

— Он там даже не лежал, — слабо улыбнулся он, но ямочка на левой щеке даже не думала появляться, будто доказывала, что я больше не достойна её. — Я забрал его сразу, спрятал в ладони. Так что у других не было шанса заполучить тебя.

Мир перевернулся с ног на голову из-за мелочи, которая была моим единственным оправданием. Мне больше некого было винить.

— Почему я? — Отчаяние. Мольба услышать причину, которая сможет убедить его в том, что это ошибка.

— Почему кто-то другой, если есть ты? — его голос был тихим, но в нём не было сомнений. Это звучало как самая простая и единственная истина на свете, от которой у меня в груди оборвалось что-то живое. — Я не выбирал эту жизнь, этот город или школу... но я выбрал тебя. Ты единственный выбор, который я сделал для себя. Только для себя. — ответил он, сделав шаг ближе и наклонившись так, что его взгляд стал центром притяжения для моего собственного тела. — Если ты скажешь, что это ничего не значило, я тебя больше не потревожу... —Каждое его слово было гвоздём в крышку моего собственного гроба. Потому что я знала, чем это закончится. Разрушением. — Только ответь, что ты на самом деле чувствуешь?

В горле встал ком, горячий и безобразный, не позволяющий сделать вдох. Будто, если хоть капля кислорода поступит внутрь, она обожжёт каждый орган. Испепелит изнутри. И, заглянув в его шторм, мне захотелось, чтобы это произошло.

Я не хочу больше врать. Не так. Не ему.

Он выбрал меня.

Он видел меня целиком, каждый тёмный угол, от которого я бежала. Но продолжал выбирать. Даже когда я уже не могла.

И он не отступит. Он будет пытаться спасти меня, как делает это всегда, не понимая, что это только погубит его.

Я перевела взгляд на ссадины на его лице, одергивая свободную руку от желания дотронуться до них. Облегчить его боль.

Все, кого я люблю, рано или поздно страдают из-за меня.

Теперь я должна спасти его. От себя самой.

— Ничего, — выдохнула я, сдерживая дрогнувший голос и стараясь не отводить взгляда. Я знала, что он будет искать правду в моих глазах, поэтому разрешила голосу в голове произнести свою речь.

Что угодно, лишь бы сердце смирилось с этим обманом.

Тишина, заглушившая звуки дождя и грома, сдавила виски, и я увидела, как это слово достигло его. Не ударило, заставив пошатнуться. Обездвижило. Как медленный, парализующий яд.

И впервые за все эти месяцы, я не смогла ничего прочить в его взгляде. Глаза, которые могли рассказать обо всех своих чувствах, замолчали. Их забрала темнота.

Казалось, прошла вечность, прежде чем он смог заставить себя говорить. Но голос, который произнёс следующие слова, не был тем, который я могла узнать из-за спины. В нём не было жизни.

— Я думал, мы договорились не лгать друг другу.

Его рука соскользнула с моей, отпуская её на место, в которое она не хотела возвращаться. Каждый раз, когда его прикосновения исчезали, глубоко внутри я надеялась, что это повторится.

В этот раз я знала, что больше никогда этого не почувствую.

Так будет лучше для всех.

Он задержал на мне взгляд, будто хотел убедиться, что это действительно происходит. А затем медленно, почти механически, развернулся и ушёл, ни разу не обернувшись.

Так будет лучше для всех.

С каждым его шагом во мне что-то ломалось. Казалось, что сердце разорвётся, не выдержав этой дробящей тишины, в которой тонули его удаляющиеся шаги.

Так будет лучше для всех.

Я стояла, вцепившись пальцами в ладони, и пыталась не чувствовать солёный запах на губах, оставленный то ли дождём, то ли моими собственными слезами, размывавшими его образ.

Только когда он скрылся за поворотом, я услышала раскат грома прямо над моей головой, который обрушился с такой силой, что стало трудно дышать. Только тогда я почувствовала ливень, ледяными струями вымывающий последние следы его тепла с моей кожи. Только тогда я услышала звуки, похожие на вопль, доносившийся из моей собственной грудной клетки.

Я отпустила его.

Опустив глаза, я увидела, как размякший от дождя пластырь слетел с моего пальца, оказавшись втоптанным в мокрую землю. Впитавшаяся в ткань кровь смешалась с газоном, продолжая размывать водой алые пятна. А у открывшейся вновь раны больше не было преград, чтобы начать кровоточить.

По шкале от 1 до 10?

Это было одиннадцать.