Сердца на грани

Иногда тишина — это спокойствие.

Уже через час трибуны начнут заполняться привычной атрибутикой: шумными разговорами, плакатами ярких цветов и тяжёлым грузом чужих ожиданий.

Ожиданий, которые мы обязаны оправдать.

Но сейчас, в этот редкий момент, есть только я и поле. Если мне завязать глаза — я без проблем смогу пройти его вдоль и поперёк, огибая каждую кочку. Это карта отпечатана на моих ступнях с семи лет, и вряд ли я когда-то смогу запомнить что-то так же детально.

Тёплый воздух в конце апреля только сильнее напомнил, как ничтожно мало времени остаётся до выпуска. А я до сих пор так и не узнал результатов просмотра. Возможно, они действительно завалены работой.

Или я им просто не подхожу.

Недостаточно талантлив. Недостоин.

— Поздно уже давать заднюю, если ты струсил, — раздался голос Макса за моей спиной, заставляя неохотно развернуться к другу.

Конечно, он знал, что я буду здесь. Запомнил, что это стало моей традицией — прогуливаться по полю в одиночестве перед каждым матчем, настраиваясь на игру.

— Не дождёшься, — бросил я. — Удивлён, что ты сам ещё не сбежал.

Уверен, ему хотелось. Как и всем нам, когда Кузнецов объявил, против кого мы играем. Победители сезона прошлого года, чёрт возьми. Если они не разорвут нас в клочья — я поверю в любое чудо.

Но даже если мысли о предстоящем матче и душили меня заживо, никто этого не узнает. Капитан команды — тот, кто будет идти впереди, заведомо зная, что его первым сравняют с землёй. И, когда два года назад Кузнецов предложил мне это место, я прекрасно понимал, на что соглашаюсь. Я хотел этого. Мечтал с тех пор, как увидел свою первую игру на большом поле.

Это была секундная искра. И мне хватило даже этого, чтобы понять: вот чему я готов посвятить жизнь.

— Думаешь, через какой ход будет ближе свалить? — взглянул я на друга, продолжая имитировать уверенность.

Это нужно ему. Это нужно команде. Это нужно мне.

— И отдать тебе все лавры? — съязвил Макс, предлагая вернуться в раздевалку.

— О, не завидуй, детка, — рассмеялся я, заворачивая к зданию. — Может, в этот раз и за тебя кто-то придет болеть? Видел, как тебе улыбалась новая работница в столовой. Сколько ей, 58? Она в твоём фан-клубе?

— Придурок, — рассмеялся он в ответ, толкая меня в бок. — Она, кстати, вполне ничего для своих лет! Знаешь, какими бывают зрелые дамы? — начал подыгрывать он. — Хотя, откуда... твои фанатки только вчера слезли с горшка...

— Идиот, бл...

— Малыш, не ругайся при детях! — приторно-писклявым голосом произнёс Макс, оставляя позади пустые трибуны. Зайдя в здание, мы повернули за угол, когда он вдруг спросил уже спокойным голосом: — Она придёт?

Я даже остановился — настолько сильно мысли сопротивлялись хотя бы упоминанию Саши. Это не то, что нужно перед матчем. Наши отношения в полном дерьме, но я разгребу его потом. Сейчас в голове место только для одной установки: «Мы должны победить».

— Не знаю, — бросил я, двигаясь в сторону раздевалки.

Макс молча пошёл за мной, не задав больше ни единого вопроса. И эта одна из причин, почему десять лет назад мы вдруг подружились: он не требовал объяснений. Тогда старшая футбольная команда решила «воспитать» кого-то из младшей группы, и Макс отгрёб больше остальных. Да, агрессорам не нужны причины, чтобы самоутвердиться. Только подходящая груша для битья. А Макс идеально подходил, родившись с талантом влезать в неприятности.

Я, будучи таким же семилеткой, полез его защищать, и как итог — вдвоём мы отбились от идиотов, получив рекордное количество синяков за всю последующую жизнь. Но когда мы оттирали кровь, сидя на пустых трибунах какого-то разваленного футбольного поля, он не спросил, зачем я это сделал. Ведь на тот момент мы даже не общались. Всё, что он тогда сказал, была фраза, по которой я понял, что мы живём по одинаковым принципам. «Я тоже не люблю придурков, которые считают себя лучше остальных. Этим просто повезло оказаться сильнее. Но они всё ещё придурки».

Поэтому сейчас, даже не обмениваясь словами, я был уверен — Макс меня понимает.

Иногда тишина — это правда.

Раздевалка, как обычно, встретила шумом и шорохом одежды. Наверное, странно, если мне это нравится. Но каждый раз переступая порог этой комнаты, я чувствую себя дома.

Ну и запах пота тоже.

Кто-то уже переоделся и настраивался на игру, пока мы с Максом прошли к шкафчикам и начали менять форму, которая уже давно будто бы срослась со мной, став второй кожей. Для кого-то она была маской, которую он надевал, чтобы почувствовать популярность, попробовать на вкус славу и успех. Мне же она была нужна, чтобы дышать. Словно настоящего меня не существовало без бутс и футболки с номером 9.

Переодевшись, я на автомате вышел в центр, забирая на себя внимание команды. Ещё один ритуал перед матчем. Ещё одна обязанность, от которой зависит всё.

— Если вы думаете, что сегодняшняя игра — просто отчётность, что «по баллам для четверть-финала нам хватит и ничьей», — громко произнёс я с интонацией Макса, недавно доказывавшего мне свою мысль, — то засуньте это мнение в задницу. Они пришли за победой. А значит, мы вырвем её у них зубами, если придётся. — Мой голос не дрогнул ни на секунду, а в комнате воцарилась полная тишина. Потому что я делал это уже сотню раз. И потому, что верил в то, что говорю. — Матч начинается не на поле — он уже идёт. И если вы сомневаетесь — значит давно проиграли, — я внимательно осмотрел каждого игрока, стараясь параллельно считать их состояние. Моей целью было не запугать, а напомнить, ради чего мы это делаем.

— Мы уже победили в последних двух матчах, — начал Макс, как всегда призывающий всех расслабиться.

— И на третий раз тебя не хватит? — сощурился я, обращаясь к нему. — Надейся не услышать это от своей новой подружки, — бросил я вдогонку, зрительно возвращаясь к остальным. — Здесь нет компромиссов. Мы играем на победу, это всем ясно? — громко спросил я, дождавшись утвердительного ответа от каждого. — Мы команда.

— На которую я снова ставлю всё, — раздался в дверях голос Кузнецова. — Плевать, сколько нам нужно очков. Мы выходим играть не в калькулятор, — командным голосом произнёс он, подходя к центру. — Мы, чёрт подери, хозяева! И если они пришли к нам, то их ждёт жаркий приём. — Раздевалка начала разрываться от его громкого тона и скандирования команды в ответ.

Вот оно, чувство, которое заставляет кровь нагреваться до состояния бурления. Заряд, который затмевает страх и неуверенность.

Мы сможем.

— Даю 10 минут. А потом порвём их!

Комната взорвалась, а затем сменилась резкой тишиной. Всем нужно было настроиться.

Я не стал исключением и вышел в коридор, проходясь вдоль стен, которые видел чаще, чем собственную комнату. Здание пустовало, но в пыльном окне промелькнул знакомый силуэт, принуждая застыть на месте.

Несмотря на грязное стекло, картина перед глазами была такой чёткой, что это уже нельзя было списать на моё воображение, умелый монтаж, или плохой угол обозрения из раздевалки на футбольное поле неделю назад.

Даже тогда я зачем-то сумел убедить себя, что плохо рассмотрел их и додумал несуществующие детали.

Идиот. Что скажешь сейчас?

Саша никогда не врёт.

Но что делать, если прямо сейчас я вижу, как Лавров гладит её щеку, пока она смотрит на него своими широко раскрытыми глазами, подняв голову. Что, если её улыбка видна даже сквозь это идиотское пыльное окно. Что, если это заставляет мой кулак сжаться и упереться в стену, пока костяшки не вопьются в бетон.

Ноги сами повели меня в сторону выхода, в то время как мозг кричал о том, что сейчас не время для разборок.

Но, то ли они услышали мои шаги, то ли я понемногу начинаю сходить с ума, но приблизившись к дверям, Лавров невозмутимо прошёл мимо меня, вызывая желание вцепиться в него прямо здесь.

— Я тебя как раз искала, — привлекла моё внимание внезапно появившаяся Саша, словно почувствовавшая мои мысли насчет него. — Хотела... пожелать удачи, — произнесла она, выдавливая улыбку.

Выдавливая, потому что настоящую я видел минуту назад в окне. Та улыбка шептала «я в тебя верю». Эта же кричит «давай сделаем вид, что всё в порядке».

— Спасибо, — сухо ответил я, рассматривая её лицо.

Саша никогда не врёт.

На первый взгляд может показаться, что всё так же. И, если бы мы не стояли так близко, я бы не заметил этих изменений: то ли они были такими незначительными, то ли я никогда не подмечал в ней этих деталей.

Но её глаза без остановки бегали от меня к закрытой двери раздевалки, а шея словно готова была разорваться от пульса. Переведя взгляд на её каштановые волосы, я словно увидел отпечаток Лаврова на вьющихся прядях, и челюсть инстинктивно сжалась от этого осознания.

— Всё в порядке? — беспокойно спросила она, протянув руку, чтобы дотронуться.

Но я лишь сделал шаг назад.

— Да, — отворачиваясь, бросил я. — Игра начинается, — и беззвучно ушёл.

Иногда тишина — это ложь.

Я не заметил, как оказался в раздевалке, как мы вышли на поле, как трибуны скандировали наши имена.

Матч начался, и я действовал на автопилоте, сотни раз выполняя одни и те же действия: последние слова для команды, проверка от судьи, приветствие соперников.

Монета в воздухе. Орёл. Они начинают.

Их капитан лишь безжалостно улыбнулся, ожидая увидеть, как мы струсим. Но злость, засевшая в моём горле, только раззадорила кровь, заставляя показать ответный оскал.

Сегодня я не проиграю.

И, вложив в рукопожатие обещание надрать их задницы, мы выстроились на позиции.

Кто-то скажет, что первые минуты нужны для разогрева. Я отвечу, что они решают всё. И этот матч встретил нас мощной пощёчиной. Они сразу пошли в атаку, как изголодавшиеся хищники: наш правый фланг просел, и мяч пролетел в миллиметре от штрафной. Я выбежал в центр, раздавал команды, но они напирали сильнее.

— Открывайся! — бросил я Максу, когда мяч перешёл к нам. Он подал точно, как всегда, и я тут же принял. Бац. Удар по ногам.

Фол. Но не карточка.

На 17-й минуте мне почти удалось забить: я бил в касание, но их вратарь будто заранее знал, куда полетит мяч. Слишком ловкий.

К 20-й минуте на губах появился привычный вкус пота. Тело загудело даже громче стихнувших трибун, замерших в ожидании первого гола. Команда начала терять темп, и мне пришлось усилить напор, защищая своих.

К 38-й минуте поле уже казалось вязким, как трясина. Каждый рывок давался через силу, в ногах пульсировала тяжесть, а дыхание сбивалось.

— Собрались! — крикнул я, перекрывая гул, и гнал команду вперёд, будто от этого зависела наша жизнь.

Сейчас это казалось правдой.

Макс подхватил и начал прорываться по левому флангу, обыграл одного и сделал прострел в центр. Я едва успел среагировать на отскочивший мяч, и тело продолжило двигаться по инерции. Бросившись вперёд, я подставил ногу и почувствовал, как мяч отлетает от шипов.

Удар. Тишина. Вратарь нырнул. Рука почти коснулась мяча.

Но недостаточно.

Он оказался в воротах.

Г-о-о-л.

Трибуны увидели его первее меня, позволяя воздуху наконец покинуть мои лёгкие, задержавшись там с момента моего прикосновения к мячу. Не знаю, сколько я простоял, согнувшись и вцепившись руками в бёдра, но свисток судьи заставил спину разогнуться и уйти на перерыв.

И пока болельщики скандировали наши имена, заливаясь криками радости, мы не могли позволить себе такой роскоши. Эмоции допустимы лишь на той стороне поля. Мы же подчиняемся дисциплине.

Размышляя над игрой, у каждого в раздевалке крутились свои ошибки. Слова казались лишними — все знали, что дальше будет только сложнее. Первый тайм выжал все соки, но нужно было продержаться.

Я ходил по комнате из угла в угол, чтобы проветрить голову. И потому что знал: стоит мне остановиться, и лавина мыслей о Саше заставит меня поднять Лаврова со скамейки и прижать к стене, впечатывая свой кулак в его челюсть.

Почему я думаю об этом в разгар такой важной игры? Как Леонова могла допустить такое прямо перед матчем? И какого хрена он дотрагивается так, будто она его?!

Чёрт возьми, это я знаю её с пелёнок, я всегда рядом, и я её поцеловал. Даже если она не ответила... Плевать. Я не отдам её новичку, возомнившему себя каким-то принцем: каждый раз он оказывался рядом только потому, что я не успевал. Он не больше, чем замена, отвлечение.

Иначе она рассказала бы мне.

Саша никогда не врёт.

— Бегом на второй тайм, — голос Кузнецова оторвал меня от мыслей, и тело прислушалось к его словам быстрее мозга, разворачивая меня к выходу.

Вернувшись на поле, я ощутил, будто воздух сгустился ещё сильнее, начиная давить на голову, что совсем не шло на руку и так прижимающим к земле размышлениям. Игра продолжилась жёстко, словно первый тайм был только разогревом. Если они показали лишь половину своей силы — нам понадобится что-то большее, чем чудо. С каждой минутой движения давались всё труднее, передачи уже не были такими меткими, а соперники перешли на прессинг высшей категории. Это давило физически, но хуже всего — морально. Они били по ногам, сталкивались с плеча, затягивали каждый аут, каждый штрафной. Словно утверждали «скоро вам конец».

К середине тайма я вдыхал накалившийся до предела апрельский воздух в лучшем случае через раз, разглядывая поле сквозь запотевшие глаза. Только что мы чудом отбились после розыгрыша углового, и пока мяч выносили в центр, я начал искать глазами Сашу.

Её пожелание удачи сейчас было бы кстати.

Но в этот раз мой взгляд зацепился за Алекса: он стоял у ворот и смотрел туда же. Прямо на неё.

Кровь ударила в виски. Он делает это даже сейчас.

— Белов! — крикнул кто-то сбоку.

Я опомнился слишком поздно. Мяч уже летел в сетку — рикошет от ноги защитника, который я не перекрыл.

1:1

На секунду я застыл, словно удар пришёлся не в ворота, а лично мне под дых. А затем почти бегом оказался рядом с Лавровым, который ударил кулаком по штанге и выругался.

— Какого хрена? — мой толчок в плечо сбил его с ног. — Мы почти продержались.

— Нужно было лучше защищать, — произнёс он ровным голосом, но я видел, как дрогнула его бровь.

— Лучше бы следил за игрой, а не за трибуной, — вырвалось у меня, когда взгляд выцепил Сашу, вставшую со своего места. Её лицо было искажено ужасом.

Из-за меня или из-за него?

— В чём твоя проблема? — сделал он шаг ко мне, сощурив глаза.

— Моя проблема? — я оскалился, шагая ему навстречу. — Из-за тебя мы проигрываем матч. — Я знал, что это не так. Яупустил мяч. Но рот начал действовать отдельно от мозга. — Может оставишь её в покое и начнёшь делать то, что должен?

— Кому должен, тебе? — он сократил оставшееся расстояние между нами, и я заметил, как сжались его скулы.

— Я, бл*ть, твой капитан! — прошипел я, не в силах сдерживать нарастающий гнев. — И ты будешь делать так, как я сказал.

— Ты можешь командовать мной сколько угодно, — он склонил голову, понижая тон, отчего моя раздражительность лишь усилилась. — Но только на поле, — он быстро бросил взгляд на трибуны и вернул ко мне. — А за его пределами я делаю лишь то, чего хочет она.

Мой кулак сжался раньше, чем Лавров успел закончить свою мысль. Ни произнося ни слова, я уложил его на землю, нанося первый удар. Он даже не попытался уклониться, и вслед пошёл второй.

Это злило. Это возвращало контроль. Это освобождало.

Иногда тишина — это ярость.

Я не сразу почувствовал, как меня оттаскивает Макс. Как судья безоговорочно показывает мне красную карточку и удаляет с поля. Как Кузнецов отчитывает меня выражениями, которые даже моя совесть не позволила бы произнести вслух. Как костяшки начинают гореть от жестокого столкновения.

Мой взгляд остался прикованным к трибунам, к единственному застывшему лицу, смотревшему на него.

И его последняя фраза перестала казаться мне лишь способом вывести меня на эмоции. Она переросла в вопрос, который плотно засел в голове, перекатываясь на кончик языка.

Чего она хочет?

Каким-то чудом команда продержалась до конца тайма, завершив игру с горьким привкусом ничьей. И хотя фанаты радостно разрывали зрительские места, мне это чувство было недоступно. Сбежав с пристальных глаз Кузнецова, я первым оказался в раздевалке и, собрав свои вещи, ушёл через запасной выход, не желая наткнуться на... кого угодно.

Каждый шаг давался сложнее предыдущего, но причиной тому была не усталость.

Пришла пора разобраться с этим дерьмом, пока я окончательно в нём не утонул.

Никаких больше отговорок. Я получу ответы сегодня же.

Вопрос лишь в том, не захлебнусь ли я, услышав их?

Иногда тишина — это надежда.