Глава 24 [Денис]
Иногда тишина — это спокойствие.
Уже через полчаса трибуны начнут заполняться привычной атрибутикой: шумными разговорами, плакатами ярких цветов и тяжёлым грузом чужих ожиданий.
Ожиданий, которые мы обязаны оправдать.
Но сейчас, в этот редкий момент, есть только я и поле. Если мне завязать глаза — я без проблем смогу пройти его вдоль и поперёк, огибая каждую кочку. Эта карта отпечатана на моих ступнях с семи лет, и вряд ли я когда-то смогу запомнить что-то так же детально.
Тёплый воздух в начале апреля только сильнее напоминает, как ничтожно мало времени остаётся до выпуска. А я до сих пор так и не узнал результатов от академии. Возможно, они действительно завалены работой.
Или я им просто не подхожу.
Недостаточно талантлив. Недостоин.
— Поздно уже давать заднюю, если ты струсил, — раздаётся голос Макса за моей спиной, заставляя меня неохотно развернуться к другу.
Конечно, он знал, что я буду здесь. Запомнил, что это стало моей традицией — прогуливаться по полю в одиночестве перед каждым матчем, настраиваясь на игру.
— Не дождёшься, — бросаю через плечо. — Удивлён, что ты сам ещё не сбежал.
Уверен, ему хотелось. Как и всем нам, когда Кузнецов объявил, против кого мы играем. Грёбаные победители сезона прошлого года. Если они не разорвут нас в клочья — я поверю в любое чудо.
Но даже если мысли о предстоящем матче и душат меня заживо, никто этого не узнает. Капитан команды будет идти впереди, заведомо зная, что его первым сравняют с землёй. И, когда два года назад Кузнецов предложил мне это место, я прекрасно понимал, на что соглашаюсь. Я хотел этого. Мечтал с тех пор, как увидел свою первую игру на большом поле.
Это была секундная искра. И мне хватило даже этого, чтобы понять: вот чему я готов посвятить жизнь.
— Думаешь, через какой ход будет ближе свалить? — взглянул я на друга, продолжая имитировать уверенность.
Это нужно ему. Это нужно команде. Это нужно мне.
— И отдать тебе все лавры? — съязвил Макс, предлагая вернуться в раздевалку.
— О, не завидуй, детка, — рассмеялся я, заворачивая к зданию. — Может, в этот раз и за тебя кто-то придет болеть? Видел, как тебе улыбалась новая работница в столовой. Сколько ей? Пятьдесят восемь? Она в твоём фан-клубе?
— Придурок, — рассмеялся он в ответ, толкая меня в бок. — Она, кстати, вполне ничего для своих лет! Знаешь, какими бывают зрелые дамы? — начал подыгрывать он. — Хотя, откуда... Твои фанатки только вчера слезли с горшка.
— Идиот, бл...
— Малыш, не ругайся при детях! — приторно-писклявым голосом произнёс Макс, оставляя позади пустые трибуны. Зайдя в здание, мы поворачиваем за угол, когда он вдруг спрашивает уже спокойным голосом: — Она придёт?
Я даже остановился — настолько сильно мысли сопротивляются хотя бы упоминанию Саши. Это не то, что нужно перед матчем. Наши отношения в полном дерьме, но я разгребу его потом. Сейчас в голове место только для одной установки: «Мы должны победить».
— Не знаю, — отрезаю, двигаясь в сторону раздевалки.
Макс молча идёт за мной, не задавая больше ни единого вопроса. И это одна из причин, почему десять лет назад мы вдруг подружились: он не требует объяснений. Тогда старшая футбольная команда решила «воспитать» кого-то из младшей группы, и Макс отгрёб больше остальных. Да, агрессорам не нужны причины, чтобы самоутвердиться. Только подходящая груша для битья. А Макс идеально подходил, родившись с талантом влезать в неприятности.
Я, будучи таким же восьмилеткой, полез его защищать, и как итог — вдвоём мы отбились от идиотов, получив рекордное количество синяков за всю последующую жизнь. Но когда мы оттирали кровь, сидя на пустых трибунах какого-то разваленного футбольного поля, он не спросил, зачем я это сделал. Ведь на тот момент мы даже не общались. Всё, что он тогда сказал, была фраза, по которой я понял, что мы живём по одинаковым принципам. «Я тоже не люблю придурков, которые считают себя лучше остальных. Этим просто повезло оказаться сильнее. Но они всё ещё придурки».
Поэтому сейчас, даже не обмениваясь словами, я уверен — Макс меня понимает.
Иногда тишина — это правда.
Раздевалка, как обычно, встречает шумом и шорохом одежды. Наверное, странно, если мне это нравится. Но каждый раз переступая порог этой комнаты, я чувствую себя дома.
Ну и запах пота тоже.
Кто-то уже переоделся и теперь настраивается на игру, пока мы с Максом проходим к шкафчикам и начинаем менять форму, которая уже давно будто бы срослась со мной, став второй кожей. Для кого-то она была маской, которую он надевал, чтобы почувствовать популярность, попробовать на вкус славу и успех. Мне же она нужна, чтобы дышать. Словно настоящего меня не существует без бутс и футболки с номером 9.
Переодевшись, я на автомате выхожу в центр, забирая на себя внимание команды. Ещё один ритуал перед матчем. Ещё одна обязанность, от которой зависит всё.
— Если вы думаете, что сегодняшняя игра — просто отчётность, что «по баллам для четверть-финала нам хватит и ничьей», — громко произношу с интонацией Макса, недавно доказывавшего мне свою мысль, — то засуньте это мнение в задницу. Они пришли за победой. А значит, мы вырвем её у них зубами, если придётся! — Мой голос не дрогнул ни на секунду, а в комнате воцаряется полная тишина. Потому что я делал это уже сотню раз. И потому, что верю в то, что говорю. — Матч начинается не на поле — он уже идёт. И если вы сомневаетесь — значит давно проиграли. — Я внимательно осматриваю каждого игрока, стараясь параллельно считать их состояние. Моя цель — не запугать, а напомнить, ради чего мы это делаем.
— Мы уже победили в последних двух матчах, — начинает Макс, как всегда призывающий всех расслабиться, и мне хочется врезать ему подзатыльник.
— И на третий раз тебя не хватит? — щурясь, обращаюсь к нему. — Надейся не услышать это от своей новой подружки, — бросаю вдогонку, зрительно возвращаясь к остальным. — Здесь нет компромиссов. Мы играем на ПОБЕДУ, это всем ясно? — громко спрашиваю, дождавшись утвердительного ответа от каждого. — Мы КОМАНДА.
— На которую я снова ставлю всё, — раздаётся в дверях голос Кузнецова. Лучшего тренера, о котором можно мечтать. Вряд ли кто-то ещё так верит в нас. Верит в меня. — Плевать, сколько нам нужно очков. Мы выходим играть не в калькулятор, — командным голосом произносит он, подходя к центру. — Мы, чёрт подери, ХОЗЯЕВА! И если они пришли к нам, то их ждёт жаркий приём. — Раздевалка начинает разрываться от его громкого тона и скандирования в ответ.
Вот оно, чувство, которое заставляет кровь нагреваться до состояния бурления. Заряд, который вытесняет страх и неуверенность.
Мы сможем.
— Даю десять минут. А потом порвём их!
Комната взрывается, а затем сменяется резкой тишиной. Всем нужно настроиться.
Я не становлюсь исключением и выхожу в коридор, проходясь вдоль стен, которые вижу чаще, чем собственную комнату. Здание пустует, но в пыльном окне мелькает знакомый силуэт, принуждая застыть на месте.
Несмотря на грязное стекло, картина перед глазами настолько чёткая, что её уже нельзя списать на моё воображение, умелый монтаж, или плохой угол обозрения из раздевалки на футбольное поле две недели назад.
Даже тогда я зачем-то сумел убедить себя, что плохо рассмотрел их и додумал несуществующие детали.
Идиот. Что скажешь сейчас?
Саша никогда не врёт.
Но что делать, если прямо сейчас я вижу, как Лавров гладит её щеку, пока она смотрит на него своими широко раскрытыми глазами, подняв голову? Что, если её улыбка видна даже сквозь это идиотское пыльное окно? Что, если это заставляет мой кулак сжаться и упереться в стену, пока костяшки не вопьются в бетон?
Ноги сами ведут меня в сторону выхода, в то время как мозг кричит о том, что сейчас не время для разборок.
Но, то ли они услышали мои шаги, то ли я понемногу начинаю сходить с ума, но приблизившись к дверям, Лавров невозмутимо проходит мимо меня, вызывая желание вцепиться в него прямо здесь.
— Я тебя как раз искала, — привлекает моё внимание внезапно появившаяся Саша, словно почувствовавшая мои мысли насчет него. — Хотела... пожелать удачи, — произносит она, выдавливая улыбку.
Выдавливая, потому что настоящую я видел минуту назад в окне. Та улыбка шептала «я в тебя верю». Эта же кричит «давай сделаем вид, что всё в порядке».
— Спасибо, — сухо отвечаю, рассматривая её лицо.
Саша никогда не врёт.
На первый взгляд может показаться, что всё так же. И, если бы мы не стояли так близко, я бы не заметил этих изменений: то ли они настолько незначительные, то ли я никогда не подмечал в ней этих деталей.
Но её глаза без остановки бегают от меня к закрытой двери раздевалки, а шея словно готова разорваться от пульса. Переводя взгляд на её каштановые волосы, я словно вижу отпечаток Лаврова на вьющихся прядях, и челюсть инстинктивно сжимается от этого осознания.
— Всё в порядке? — беспокойно спрашивает она, протянув руку, чтобы дотронуться.
Но я лишь делаю шаг назад.
— Да, — отворачиваясь, бросаю ей. — Игра начинается, — и беззвучно ухожу.
Иногда тишина — это ложь.
Я не замечаю, как оказываюсь в раздевалке. Как мы выходим на поле. Как трибуны скандируют наши имена.
Матч начинается, и я действую на автопилоте, сотни раз выполняя одни и те же действия: последние слова для команды, проверка от судьи, приветствие соперников.
Монета в воздухе. Орёл. Они начинают.
Их капитан лишь безжалостно улыбается, ожидая увидеть, как мы струсим. Но злость, засевшая в моём горле, только раззадорила кровь, заставляя показать ответный оскал.
Сегодня я не проиграю.
И, вложив в рукопожатие обещание надрать их задницы, мы выстраиваемся на позиции.
Кто-то скажет, что первые минуты нужны для разогрева. Я отвечу, что они решают всё. И этот матч встречает нас мощной пощёчиной. Они сразу идут в атаку, как изголодавшиеся хищники: наш правый фланг проседает, и мяч пролетает в миллиметре от ворот. Я выбегаю в центр, раздаю команды, но они напирают сильнее.
— Открывайся! — бросаю Максу, когда мяч переходит к нам. Он подал точно, как всегда, и я тут же принял. Бац. Удар по ногам.
Фол. Но не карточка.
На 17-й минуте мне почти удаётся забить: я бил в касание, но их вратарь будто заранее знал, куда полетит мяч. Слишком ловкий.
К 20-й минуте на губах появляется привычный вкус пота. Тело зудит даже громче стихнувших трибун, замерших в ожидании первого гола. Команда начинает терять темп, и мне приходится усилить напор, защищая своих.
К 38-й минуте поле уже кажется вязким, как трясина. Каждый рывок даётся через силу, в ногах пульсирует тяжесть, а дыхание сбивается.
— Собрались! — кричу, перекрывая гул, и гоню команду вперёд, будто от этого зависит наша жизнь.
Сейчас это кажется правдой.
Макс подхватывает и начинает прорываться по левому флангу, обыгрывает одного и делает прострел в центр. Я едва успеваю среагировать на отскочивший мяч, и тело продолжает двигаться по инерции. Бросившись вперёд, подставляю ногу и чувствую, как мяч отлетает от шипов.
Удар. Тишина. Вратарь нырнул. Рука почти коснулась мяча.
Но недостаточно.
Он оказался в воротах.
Г-о-о-л.
Трибуны видят его первее меня, пока я позволяю воздуху наконец покинуть мои лёгкие, задержавшись там с момента моего прикосновения к мячу. Не знаю, сколько простоял, согнувшись и вцепившись руками в бёдра, но свисток судьи заставляет спину разогнуться и уйти на перерыв.
И пока болельщики скандируют наши имена, заливаясь криками радости, мы не можем позволить себе такой роскоши. Эмоции допустимы лишь на той стороне поля. Мы же подчиняемся дисциплине.
Размышляя над игрой, у каждого в раздевалке крутятся свои ошибки. Слова кажутся лишними — все знают, что дальше будет только сложнее. Первый тайм выжал все соки, но нужно продержаться.
Я хожу по комнате из угла в угол, чтобы проветрить голову. И потому что знаю: стоит мне остановиться, и лавина мыслей о Саше заставит меня поднять Лаврова со скамейки и прижать к стене, впечатывая свой кулак в его челюсть.
Почему я думаю об этом в разгар такой важной игры? Как Леонова могла допустить такое прямо перед матчем? И какого хрена он дотрагивается так, будто она его?!
Чёрт возьми, это я знаю её с пелёнок, я всегда рядом, и я её поцеловал. Даже если она не ответила... Плевать. Я не отдам её новичку, возомнившему себя каким-то героем: каждый раз он оказывался рядом только потому, что я не успевал. Он не больше, чем замена, отвлечение.
Иначе она рассказала бы мне.
Саша никогда не врёт.
— Бегом на второй тайм, — голос Кузнецова отрывает меня от мыслей, и тело прислушивается к его словам быстрее мозга, разворачивая меня к выходу.
Вернувшись на поле, я ощущаю, будто воздух сгустился ещё сильнее, начиная давить на голову, что совсем не идёт на руку и так прижимающим к земле размышлениям. Игра продолжается жёстко, словно первый тайм был только разогревом. Если они показали лишь половину своей силы — нам понадобится что-то большее, чем чудо. С каждой минутой движения даются всё труднее, передачи уже не такие меткие, а соперники перешли на прессинг высшей категории. Это давит физически, но хуже всего — морально. Они бьют по ногам, сталкивают с плеча, затягивают каждый аут, каждый штрафной. Словно утверждают «скоро вам конец».
К середине тайма я вдыхаю накалившийся до предела апрельский воздух в лучшем случае через раз, разглядывая поле сквозь запотевшие глаза. Только что мы чудом отбились после розыгрыша углового, и пока мяч выносят в центр, начинаю искать глазами Сашу.
Её пожелание удачи сейчас было бы кстати.
Но в этот раз мой взгляд цепляется за Лаврова: он стоит у ворот и смотрит туда же.
Прямо на неё.
Кровь ударяет в виски.
Он делает это даже сейчас.
— Белов! — кричит кто-то сбоку.
Я опомнился слишком поздно. Мяч уже летит в сетку — рикошет от ноги защитника, который я не перекрыл.
1:1
На секунду застываю, словно удар пришёлся не в ворота, а лично мне под дых. А затем почти бегом оказываюсь рядом с Лавровым, который ударил кулаком по штанге и выругался.
— Какого хрена?! — Мой толчок в плечо сбивает его с ног. — Мы почти продержались.
— Нужно было лучше защищать, — произносит он ровным голосом, но я вижу, как дрогнула его бровь.
— Лучше бы следил за игрой, а не за трибуной, — вырывается у меня, когда взгляд выцепил Сашу, вставшую со своего места. Её лицо искажено ужасом.
Из-за меня или из-за него?
— В чём твоя проблема? — делает он шаг ко мне, сощурив глаза.
— МОЯ проблема? — оскалился я, шагая ему навстречу. — Из-за тебя мы проигрываем матч. — Я знаю, что это не так. Я упустил мяч. Но рот начал действовать отдельно от мозга. — Может оставишь её в покое и начнёшь делать то, что должен?!
— Кому должен? Тебе? — Он сократил оставшееся расстояние между нами, и я замечаю, как сжались его скулы.
— Я, бл*ть, твой КАПИТАН! — выругиваюсь, не в силах сдерживать нарастающий гнев. — И ты будешь делать так, как я сказал!
— Ты можешь командовать мной сколько угодно. — Он склоняет голову, понижая тон, отчего моя раздражительность лишь усиливается. — Но только на поле, — быстро бросает взгляд на трибуны и возвращает ко мне. — А за его пределами я делаю лишь то, чего хочет она.
Мой кулак сжимается раньше, чем Лавров успевает закончить свою мысль. Не произнося ни слова, я укладываю его на землю, нанося первый удар. Он даже не пытается уклониться, и вслед идёт второй.
Это злит. Это возвращает контроль. Это освобождает.
Иногда тишина — это ярость.
Я не сразу почувствовал, как меня оттаскивает Макс. Как судья безоговорочно показывает мне красную карточку и удаляет с поля. Как Кузнецов отчитывает меня выражениями, которые даже моя совесть не позволила бы произнести вслух. Как костяшки начинают гореть от жестокого столкновения.
Мой взгляд остаётся прикованным к трибунам. К единственному застывшему лицу, смотрящему на него.
И его последняя фраза перестаёт казаться мне лишь способом вывести меня на эмоции. Она перерастает в вопрос, который плотно заседает в голове, перекатываясь на кончик языка.
Чего она хочет?
Каким-то чудом команда продержалась до конца тайма, завершив игру с горьким привкусом ничьей. И хотя фанаты радостно разрывают зрительские места, мне это чувство недоступно. Сбежав с пристальных глаз Кузнецова, я первым оказываюсь в раздевалке и, собрав вещи, ухожу через запасной выход, не желая наткнуться на... кого угодно.
Каждый шаг даётся сложнее предыдущего, но причина тому совсем не усталость.
Пришла пора разобраться с этим дерьмом, пока я окончательно в нём не утонул.
Никаких больше отговорок. Я получу ответы сегодня же.
Вопрос лишь в том, не захлебнусь ли я, услышав их?
Иногда тишина — это надежда.