Глава 23 [Саша]
Литература всегда была моим любимым предметом: к третьему классу я стала, пожалуй, единственным ребёнком в школе, кто закончил весь список внеклассного чтения ещё до того, как нам раздали его на лето. Видимо, это неизбежно, если ты живешь в семье человека, руководящего книжным издательством. А когда к нам в класс пришёл Лебедев, я узнала, каково это — быть по-настоящему погружённой в то, что говорит преподаватель. Его занятия позволяли мне отвлечься от школьного стресса и поговорить о том, что мне нравится — истории других людей. Всегда легко оценивать чужую жизнь, глядя на неё со стороны. А Николай Викторович умеет перекрутить любой сюжет так, чтобы ты взглянул на него под каждым возможным углом. Ведь, по его словам, «хуже плоского ума может быть только чёрствое сердце, не способное понять другого».
Поэтому на литературе я всегда слушаю его особенно внимательно, не позволяя себе отвлекаться на посторонний шум.
Однако сейчас моя концентрация отчаянно пытается сбежать, не в силах выдержать силу взгляда позади. Даже сидя спиной, я ощущаю, как глаза Алекса пронзают меня насквозь: словно он может чувствовать, что, о чём бы я ни думала, мысли обязательно возвращаются к той точке сознания, где мои губы почувствовали его вкус, наконец признавшись, как давно об этом мечтали.
И если честно, это всё, чем занята моя голова последние недели. Наверное, даже к лучшему, что учёба занимает большую часть дней. Вплоть до того, что наша мастерская пустует без Алекса, одиноко охраняя незаконченный макет оранжереи.
Я надеялась, что хотя бы сегодня разум возьмёт верх над бушующими эмоциями, которые начинают закручиваться в вихрь от одного воспоминания о его руке, притягивающей моё лицо и зарывающейся в моих волосах.
Раньше мне казалось, что есть эмоции, которые люди преувеличивают: ведь просто физически невозможно почувствовать фейерверк, или искру, разрывающую тишину, или даже этих дурацких бабочек в животе.
Но иногда приятно ошибиться.
И если этот поцелуй не был похож на первый глоток воздуха после того, как ты вдруг оказался на суше, или на первый порыв ветра после затяжного штиля, или на первую каплю дождя после истощающей засухи — то я абсолютно ничего не смыслю в поцелуях.
Это было похоже на смысл жизни.
А если ты познал этот смысл, неужели сможешь думать о чём-то, кроме как желания снова и снова...
— Эй, ты слушаешь? — шепнул мне на ухо Дэн, слегка толкнув локтем: видимо, по-другому до меня не достучаться.
Я моргаю, резко ощутив окружающую меня реальность, будто до этого всё было похоже на фоновый шум: Лебедев продолжает рассуждать о романе «Два капитана», стул подо мной кажется неприятно твёрдым, перешёптывания в классе — удивительно активными, а Белов рядом — непривычно тихим.
— Да, просто... задумалась, — отвечаю другу, глядя в свой пустой конспект. Поэтому остаток занятия посвящаю восполнению пробелов.
А после урока Лера зовёт нас в фойе, где всех ожидает Афанасьев для какого-то объявления к концу учебного дня. И, как только мы с Беловым собираемся присоединиться, Лебедев окликнул меня и Алекса, попросив задержаться.
— Присядьте, — указывает он на первую парту, оставаясь за своим столом. И мы послушно приземляемся, впервые с того дня оказываясь так близко друг к другу. Его локоть лежит рядом с моим, и я стараюсь не шевелиться, лишь бы не потерять эту близость. Даже дыхание притихло, в надежде услышать его собственное.
Слушай, что говорят!
Точно.
Подняв глаза на Николая Викторовича, уже по выражению лица понимаю, что речь пойдёт не о проекте. А затем до меня долетает непривычно строгий тон:
— Повезло, что он связался со мной, а не с Афанасьевым, — бросает он, сводя пальцы на переносице с громким выдохом. — Как вам вообще пришло в голову прогуливать в выпускном классе?! — недоумевая спрашивает он, столкнувшись с нашим молчанием. — Смею предположить, не обошлось без помощи Вашей подруги, Александра. — Он поднимает бровь, впервые назвав меня полным именем, и я убеждаюсь: дела окончательно плохи.
— Лера здесь ни при чём, — тут же возражаю, не желая подставлять подругу. В конце концов, это было только моё решение. А она хотела меня отговорить.
— Я не настроен слушать оправдания, — прерывает Лебедев, будто заметил, что Алекс уже готов защищать нас обоих и брать удар на себя. — Вы должны осознать, что любое ваше решение имеет последствия. Поэтому оба отработаете прогулы: Алекс, Вы получите наказание у Кузнецова, а Вы, Саша, в библиотеке.
Мы лишь киваем в ответ, не желая затевать спор, заранее обречённый на провал.
— И ещё, — более тяжёлым тоном добавляет Николай Викторович. — Алекс, я думаю, Вы прекрасно осознаёте силу влияния Вашего отца. Но из уважения к вам обоим, я не сообщил об инциденте ни Афанасьеву, ни родителям Саши, — говорит он, позволяя нам встать с мест. — Поэтому прошу вас самих выполнить его главное требование взамен на моё молчание: держитесь подальше друг от друга. Не мне говорить вам, что будет в противном случае. В конце концов, вы уже взрослые люди, а я не смогу постоянно ходить по пятам, — заканчивает он, и на мгновение в его взгляде промелькнуло сочувствие. — А теперь ступайте к остальным.
Алекс быстрее оказывается у выхода, и я следую за ним, стараясь держать дистанцию хотя бы на глазах у Лебедева. Лишь когда дохожу до выхода, до меня долетает голос Николая Викторовича, в котором я отчётливо слышу усмешку:
— И Саша, надеюсь, во время отработки в библиотеке Вы не столкнётесь, скажем... с исчезновением книг.
Чувство стыда подступило к щекам, заставляя их наливаться краской и задаваться вопросом, чего вообще он не знает.
— Я за этим прослежу, — бросаю, поспешно выходя из кабинета и сталкиваясь с Алексом, ожидающим меня прямо у стены.
Мы молча смотрим друг на друга несколько секунд, словно граница, которую нам только что установили, стала реальной. Алекс, который, кажется, подумал о том же, тут же сокращает расстояние и поднимает моё лицо за подбородок, заставляя посмотреть на него. Слова Лебедева начинают понемногу догонять сознание, и я понимаю, что требование отца Алекса теперь звучит как приговор. После того, как я по-настоящему почувствовала, каково это, быть близко, мне кажется невозможным просуществовать без его прикосновений. Без наших прикосновений.
— Прости, это моя вина, — вырывается у него почти шёпотом. — Стоило догадаться, что он выкинет что-то подобное, — с ощутимым привкусом злости добавляет Алекс. — Клянусь, я не говорил ему о тебе. Видимо, отец Леры...
— Эй, всё в порядке, — успокаиваю его, дотрагиваясь до ладони, всё ещё держащей моё лицо. — Ты не заставлял меня ехать. Я сама приняла решение, — улыбаюсь в подтверждение своих слов.
— И я всё ещё не знаю, как отблагодарить тебя за это, — отвечает он, и уголки его губ слегка поднимаются. Будто он тоже думает о том поцелуе прямо сейчас.
Мой взгляд в секунду скользит к его губам, и мне кажется, что между нами снова уменьшается расстояние, накаляя этот оставшийся сантиметр.
— Просто будь, — отвечаю на его комментарий просьбой, которую он когда-то озвучил. — Хотя это, кажется, уже под запретом, — резко вспоминаю, сопротивляясь этой мысли.
— Плевать на его приказ, — бросает Алекс, прошипев сквозь зубы. — Он последний идиот, если считает, что осталось ещё хоть что-то, способное удержать меня от тебя, — признаётся он, не моргая.
— Даже ты сам? — спрашиваю, не шевелясь.
— О, ангел, — вздыхает он. — Я давно сдался тебе, — отвечает он, нежно проведя пальцем по моей нижней губе, отчего ноги готовы обмякнуть в эту же секунду. — Ты разве не в курсе?
В его глазах нет ни капли сомнения. Только тоска. Тоска по мне. И я вдруг ощущаю, каким невыносимым кажется злосчастный миллиметр, разделяющий нас. Что говорить о какой-то там дистанции?
Я. Хочу. Быть. Ближе.
Словно услышав мои мысли, Алекс склоняет свою голову к моей так, что наши лбы соприкасаются, а мой нос улавливает щекотящее ощущение от близости с его. И я задумываюсь, что это лучший способ, чтобы сказать «мы справимся».
Но в следующее мгновение шум из фойе долетает и до нашего этажа, напоминая, где мы находимся, и заставляет спуститься к остальным.
Внизу оказывается более людно, чем я ожидала, и мы быстро расходимся по разные стороны толпы, чтобы вдруг не попасться на глаза Афанасьеву, пока он произносит свою речь. Если он не знает о запрете сейчас, нельзя гарантировать, что это продлится долго. А кто хочет давать ему лишний повод для провокаций?
Я быстро нахожу Леру с Дэном, стоящих в первых рядах перед большим экраном.
— Снова будут показывать образовательное видео? — спрашиваю, подходя к друзьям и останавливаясь возле подруги. Кроме общих занятий, я всё ещё стараюсь избегать тесного контакта с Беловым.
Всё было бы проще, если бы вы поговорили.
И я прислушаюсь к этой мысли. Просто не сейчас.
— Лучше, — загадочно улыбается она, указывая на экран. И когда на нём высвечивается логотип салона, с которым мы сотрудничали во время Зимнего бала, я понимаю, что именно нам покажут.
Мой смертельный приговор.
Рекламный ролик.
Ролик, в котором будет видно, что я танцевала не с... Боже, я даже не помню, о ком именно наврала Дэну.
И скоро окончательно утонешь в своём вранье.
Потому что не хотела его обижать. Но он определённо не ожидает увидеть Алекса.
Может, нас покажут просто мельком? В конце концов, мы разговаривали во время танца, и организаторам это вряд ли понравилось.
Ты даже не удосужилась узнать у Леры, как они на это отреагировали.
Да, я совсем упустила этот факт. Кажется, в последнее время мысли никак не приводятся в порядок.
Заставка на экране проходит, и я начинаю мысленно взывать о помощи любые силы, способные спасти эту ситуацию. Отключение электричества, перебои с сетью... Я согласна даже на метеорит, при условии, что пострадает только экран. Ладно, может ещё остаточно задеть Афанасьева.
Хоть что-нибудь!
Но я, по всей видимости, исчерпала лимит своего ангела-хранителя.
Потому что рекламный ролик появляется на большом экране, привлекая внимание даже самых рассеянных и незаинтересованных учеников. Сначала показывают кадры нашего украшенного фойе, и я удивляюсь, насколько эпично оно выглядит на видео. Неужели это действительно сделали мы? Затем съёмка двигается к дефиле, и я выдыхаю, осознав, что они вырезали момент с моим ступором на лестнице. И, не находясь под прицелом камер, я наконец могу спокойнее разглядеть со стороны, какими элегантными мы все казались в тот день. Гордость за проделанную работу начинает зарождаться в груди, растекаясь теплом по телу.
Но тут же останавливается.
Тело оцепенело, и даже глаза боятся моргнуть.
Звучит драматичная музыка, и на экране появляюсь я, а затем Алекс. В вальсе. Крупным планом.
Другие пары тоже мелькают, но кадры снова и снова возвращаются к нам, показывая, как он шепчет что-то мне на ухо, как я улыбаюсь его словам, и как мы смотрим друг на друга, не отрываясь. Каждое. Наше. Движение.
Мой ангел-хранитель не бросил меня.
Он мне мстит.
Знать бы только, чем я перед ним провинилась...
Повернув голову в сторону, я замечаю такого же удивлённого Алекса на другом конце зала, который готовится двинуться в моём направлении. Резко мотаю головой, чтобы он оставался на месте, и медленно перевожу взгляд на Дэна. Он не отрывает глаз от экрана, словно запоминает каждую деталь, и даже со стороны заметно, как дёрнулась вена на его шее от силы сжатой челюсти.
Если есть возможность провалиться сквозь землю, я готова воспользоваться своей прямо сейчас.
У меня пропало всякое желание продолжать просмотр, ведь дно уже достигнуто. К сожалению, это не помешало рекламе продолжиться, выводя на экран нас всех общим планом. Они мастерски подстроили кадры, чтобы вальс казался более чувственным и не походил на танец скованных подростков. Теперь это ничуть не уступает сцене из фильма, создавая иллюзию чувственного напряжения. Да, они чертовски хороши в своём деле.
И когда мне кажется, что хуже уже быть не может, на экране появляется финальный кадр: Алекс притягивает меня к себе, моя ладонь оказывается на его груди, и затем высвечивается какой-то пафосный слоган.
Бум. Фойе взрывается аплодисментами.
Это конец.
Уже предчувствуя реакцию Дэна, не нахожу ничего лучше, чем начать продираться сквозь толпу в направлении библиотеки. Лучше дважды отработать своё наказание, чем заводить с ним этот диалог.
Но мне не может так повезти. Не сегодня.
Прямо перед лестницей к библиотеке рука Белова хватает мою, и он отводит меня в сторону. И, то ли его хватка всегда была такой крепкой, и я уже успела забыть, то ли он не остался в восторге от видео. Остановившись, он разворачивает меня к себе и какое-то время молча смотрит, не произнося ни слова. И я замечаю, что его голубые глаза потеряли былую яркость, впервые за последние недели взглянув в них дольше, чем на пару секунд. Вызывая раньше желание понежиться в его васильковом поле, сейчас они нуждаются хотя бы в крохотном луче света, который вернул бы их цвет. Что-то в них не то...
Что с тобой происходит?
И уже укоренившееся чувство вины засело знакомым комом в горле, напоминая, каким плохим другом я стала, если не заметила этих изменений раньше.
— Хорошая реклама, не думаешь? — процедил Белов сквозь зубы, нарушая тишину и продолжая слишком крепко держать меня за локоть. Словно я снова могу убежать.
— Это не... — начинаю я, запнувшись без подготовленных оправданий.
— Не Кирилл, я уже ПОНЯЛ, — бросает он, даже не моргая.
— Давай не будем раздувать из мухи слона, — выдыхаю, стараясь его успокоить. — Это был просто танец и просто реклама. Между прочим, очень даже ловко смонтированная. Потому что на самом деле всё было намного... В общем не так, как они показали.
— Что? На самом деле ты танцевала с Кириллом, как и сказала мне? А они сами пририсовали Лаврова, который нашёптывал тебе комплименты?
На нём не дёрнулся ни один мускул, но голос — я бы не хотела услышать такой тон ещё хоть раз. Он прошёлся по коже острее лезвия.
— Он ничего мне не... — снова запинаюсь. Горло сжимается так, что каждое слово приходится с усилием выталкивать наружу. — Дэн, ты подвернул ногу ПРЯМО ПЕРЕД БАЛОМ, — вспоминаю, тут же выдыхая вернувшуюся злость. — Я растерялась, ясно? И всё вышло... как вышло. Я даже не помню, что там было, — оправдываюсь, чувствуя, что должна это сказать. — Алекса поставила со мной Лера. И он не «нашёптывал», а подсказывал, как двигаться, — чуть спокойнее продолжаю приводить свои аргументы. — Мы выполняли свои обязанности перед салоном. Вот и всё.
После моих слов следует тишина, словно ему требуется время, чтобы оценить их «качество».
— То есть, если бы это что-то значило, ты бы мне сказала? — спустя две минуты спрашивает он с самым серьёзным лицом, на которое способен. А хватка не слабеет ни на грамм.
Он хочет получить ответ на вопрос, которым я сама задаюсь уже несколько месяцев?!
— Конечно.
Это не ложь, если я сама не знаю правды.
То ли приняв мой ответ, то ли взяв перерыв от этого разговора, Белов молча разворачивается и уходит на тренировку. И лишь поднимаясь по лестнице и хватаясь за щиплющую на локте кожу, я понимаю, что именно изменилось в его взгляде и голосе. Из них исчезло всё тепло.
***
Отработка в библиотеке оказалась одним из самых скучных, но при этом спокойных занятий, которые мне доводилось выполнять в этих стенах. Пожилая сотрудница дала задание перебрать картотеку: ей нужно оцифровать всю информацию, а с техникой она дружит явно хуже меня. Из плюсов моего наказания — я перебрала больше ста карточек за последние два часа и заприметила парочку интересных книг. Из минусов — если я увижу ещё хоть одну букву, мои глаза устроят мне забастовку.
Поэтому сейчас я медленно иду в направлении футбольного поля, большими глотками вдыхая апрельский воздух, которого так не хватало в пыльном архиве библиотеки. Погода раздобрилась, и необходимость в тонкой куртке почти пропала, только раззадоривая желание остаться в одной школьной форме. По моим расчётам, тренировка у команды уже закончилась, и немного приведя мысли в порядок во время монотонной работы, я надеюсь выцепить Дэна и обсудить хотя бы одну из проблем, которые начинают срастаться в снежный ком.
Остановившись у ограждения, я, засунув руки в карманы, лишь бы скрыть волнение, наблюдаю, как команда выходит из раздевалки, расходясь в разные стороны. Но так и не вижу среди них Белова. Словно он, как назло, решил уйти пораньше. И, окончательно расстроившись в сегодняшнем дне, ноги сами разворачивают меня в противоположную сторону, когда скрипящий звук, притупившийся в моменте, словно перешёл с бетона на траву, нарушает уличную тишину.
Проследив за ним, обнаруживаю на поле Алекса, который тащит тележку для спортивного инвентаря к разбросанному по полю снаряжению. Он идёт в своей классической спортивной форме серого цвета, на которой уже виднеются следы сегодняшней тренировки, и время от времени поправляет спадающие на лоб влажные волосы. Оставив тележку, он не бросается сразу же собирать инвентарь, а начинает какое-то подобие... упражнений. Сначала выполняет серию прыжков, добавив в какой-то момент скакалку, затем обводит мяч вокруг конусов, а после переходит к воротам. И когда он принимается ловить мяч, который сам же и отбивает от земли, я случайно рассмеялась — настолько забавной показалась эта картина со стороны. Я лишь не учла, что на пустующем поле великолепное эхо, и мой смех долетел до Алекса в секунду, как покинул мой рот.
Тот разворачивается и, заметив моё присутствие, склоняет голову на бок и улыбается, словно уже догадался, чей именно голос отбился от стен инвентарной и раздевалки.
— Приятно знать, что тебя могут рассмешить мои мучения, — кричит он с другого конца поля.
— Мне кажется, твой мяч страдает больше, — так же громко отвечаю я.
— Хочешь проверить? — долетает до меня, когда он начинает приближаться широким шагом, не давая мне времени осознать его действия. И уже через мгновение я оказываюсь на площадке, следуя за Алексом к воротам и держась за его руку, на которой могу почувствовать кусочки земли с травой, оставшиеся от его схватки с мячом. Подойдя к инвентарю, он отпускает меня и начинает расставлять конусы дальше друг от друга. А затем идёт к воротам.
— Я думала, ты не такой энтузиаст, чтобы добровольно остаться на отдельную тренировку, — отвлечённо комментирую, рассматривая со спины его крепкую фигуру. Которая слишком детально отпечаталась в моей голове.
— А кто сказал, что я здесь добровольно? — наигранно улыбнулся он из-за плеча. — Это моё «наказание».
— И Кузнецов даже не придёт проверять, как ты тут отрабатываешь?
— В этом нет смысла, — усмехается он, возвращаясь ко мне. — Если после всего этого мне хватит сил убрать инвентарь и доползти до раздевалки, чтобы вернуть ему ключи — значит, тренировка была недостаточно интенсивной.
— Как-то это... жестоко.
— В сравнении с тем, что меня ждёт дома, это — просто прелюдия, — прищурился он. Сердце не успевает сжаться от его слов, когда он вручает мне мяч.
Я верчу в руках круглый предмет, щупая его слегка шершавую кожаную поверхность и вспоминая, когда последний раз видела его так близко. Он оказался достаточно лёгким, но, как бы глупо это ни звучало, мне представляется, что он истощён... душевно. Ведь никто не обрадуется, если его постоянно будут пинать чужие ноги. Каждый. День.
— Ты правда прониклась сожалением к мячу? — сведя брови, спрашивает Алекс без капли издевательства. Лишь с восхищённым удивлением в голосе.
— Просто считаю, что ему тяжелее, чем вам, — отвечаю, отмахнувшись.
— Тогда вперёд, — указывает рукой на конусы. — Знаешь, как это делается?
— Разобралась, пока наблюдала, — прищурилась я, вручая ему свой рюкзак.
— Не думал, что ангелы увлекаются сталкерством, — усмехается он себе под нос, отнеся мой рюкзак в сторону.
Я решаю оставить это замечание без ответа, расстегнув куртку и подтянув рукава. Наверное, юбка и ботинки не лучшая альтернатива для спортивной формы, но я хотя бы не скольжу по полю. А тёплое солнце, стремящееся перейти в статус закатного, помогает не замёрзнуть в школьной форме.
И, не позволяя волнению даже зародиться, я двигаюсь вперёд. Первые пару шагов даются легко, а мяч послушно катится между яркими оранжевыми конусами. Я даже усмехаюсь про себя, подумав, что мужчины в очередной раз преувеличили, насколько это сложное занятие. Но вскоре мяч становится упрямым, словно почувствовал мою уверенность, и начинает предательски увиливать в сторону. Я же ловлю себя на том, что дыхание стало сбивчивым, а ноги всё сильнее чувствуют нарастающую усталость. Пытаясь вернуть контроль, я лишь больше теряю ритм, а мяч и вовсе перестал воспринимать во мне хоть какое-то подобие лидера.
Ладно, это совсем не просто.
— Остановись, пока ещё можешь удержаться на ногах, — кричит приближающийся ко мне Алекс, будто прочитавший мысленное признание. — Его задача — подчиняться, — указывает он на укатившийся мяч. — Но это работает лишь в случае, если ты знаешь, что делать. Именно поэтому нам сложнее, чем ему, — добавляет он, вернув мяч обратно плавным движением ноги, словно даже не задумывается над этим действием. — Руководить — значит взять на себя ответственность за принятые решения.
Алекс подходит ближе, и прежде, чем дотронуться до моих плеч, поднимает глаза, взглядом спрашивая разрешения. После моего кивка его пальцы оказываются на моих руках, поправляя их положение, а затем плавно соскальзывают по спине, регулируя стойку.
— Расслабься. — Его руки ложатся на мои бёдра, задерживаясь совсем ненадолго. Но этого хватает, чтобы кожа почувствовала тепло его пальцев даже сквозь ткань юбки. И сразу же захотела вернуть их обратно, как только ощутила их отсутствие. — И присогни ноги. — Он приседает на одно колено, и я вдруг оказываюсь выше, разглядывая его с непривычного ракурса. Алекс, всегда казавшийся мне защищающей стеной, сейчас склонился у моих ног, словно это самое естественное для него действие. Он слегка касается моего колена, проводя большим пальцем от середины вниз, и корректирует угол стопы. Затем поднимает голову, несколько минут рассматривая меня, и каждый мой орган внутри отзывается на его взгляд, который излучает боготворение. Я не уверена, держится ли он за меня прямо сейчас, потому что до сих пор ощущаю следы от каждого его мимолётного прикосновения, которые будто впитались в кожу, пожелав остаться навсегда. И я совсем не против запомнить их все.
Я даже не заметила, как мою руку, незаметным для меня образом оказавшуюся на его плече, накрыла его собственная ладонь, поглаживая в такт моему учащённому дыханию. Он опускает свой подбородок на эту же согнутую руку, продолжая разговаривать со мной, больше взглядом, чем словами. И я осознаю, как сильно скучала по этому виду общения. Который понимаем только мы.
Внезапный шум в районе раздевалки заставляет нас обоих развернуться в страхе, что там может оказаться Кузнецов. Но, к счастью, никого не заметив, Алекс поднимается наверх, вставая позади меня и продолжая наше занятие.
А я лишь надеюсь, что он не видит мою внутреннюю дрожь. Сразу вспоминается наш вальс, память о котором снова вырывается наружу после сегодняшнего видео. Да, их монтаж был хорош, но напряжение между нами... Они ничего не придумали. Оно было настоящее. Такое же, как и сейчас.
— Теперь можно сделать первый шаг, — шепчет он мне на ухо, всё ещё находясь позади и контролируя каждое моё движение, придерживая за талию. — Кто-то должен вести, а кто-довериться. Ты готова мне довериться, ангел?
Ты готова?
— Готова, — произношу первую, единственную мысль, которая возникает в ответ.
Ведь глубоко внутри прячется осознание, что я давно доверила ему что-то весомее, чем этот шаг.