Глава 25 [Саша]
Чтобы повернуть ключ в замке, требуется не больше трёх секунд. Восемь, если скважина слишком старая и вынуждает приложить дополнительные усилия. Минуту, если учитывать время на поиски ключей в сумке, переполненной другими вещами.
Я израсходовала на это все десять.
Улыбка, обычно натягивающаяся на моё лицо, как только я приближаюсь к порогу, упрямо не хочет появляться. Конечно, сегодня у неё для этого ровно ноль поводов. По крайней мере, последний час уничтожил все малейшие варианты.
Часть меня хочет верить, что их драка была вызвана пропущенным голом. В конечном итоге, остальные подумали именно так: напряжённая игра, капитан вспылил, и вратарь попал под горячую руку. И, будь это правдой, сейчас я бы, вероятно, проверяла разбитую челюсть Алекса или успокаивала Дэна.
Но я сбежала. Трусливо собрала вещи и, не поддавшись на уговоры Леры, вышла с трибун.
Потому что за секунду до того, как Белов занёс кулак над лицом Алекса, я увидела истинную причину этой драки. Неважно, насколько далеко находилось моё сиденье, и каким крошечным являлся этот момент, чтобы быть замеченным кем-то ещё.
Осознание оказалось таким тяжёлым, что, если бы я действительно приняла его, пустила в свои мысли, оно раздавило бы меня в считанные секунды, не оставив и крошки. Потому что я сопротивлялась ему слишком долго. И теперь, если у него появится возможность осесть в моём разуме, оно не сжалится.
Сделав глубокий вдох, проворачиваю ключ в последний раз, толкая дверь вперёд. Она поддаётся, встречая лёгким скрипом, и я оказываюсь дома. Ничто не успокаивает так, как эти стены. Даже если там, за этой скрипучей дверью, ураган, я всегда знаю: внутри безопасно.
Сняв обувь и верхнюю одежду, хочу поднять с пола рюкзак, и только тогда обращаю внимание на коврик возле него.
— Почему у нас в прихожей футбольные кроссовки? — Крик получается отчаяннее, чем я ожидала, словно даже голос сопротивляется единственному здравому объяснению.
— Родная, я не заметил, как ты зашла, — отрывается от работы отец, выходя из гостиной со стопкой бумаг в руках. — Как дела в школе?
Его вопрос пролетает мимо, даже не питая надежду быть отвеченным. Я всё ещё указываю на обувь рядом с моим рюкзаком, так сильно нахмурив брови, что переносица невольно взвыла от боли.
— Денис зашёл, — недоверчиво произносит папа, разглядывая меня. — Сказал, что хочет дождаться тебя наверху, — объясняет он, склоняя голову. — Всё в порядке? Мне казалось, вы вернётесь вместе...
Но я уже не слышу его слов. Цепляясь за перила, ноги одолели лестницу за четыре шага, побуждая сердце вырваться из груди.
А когда я раскрываю дверь своей комнаты, орган, мечтающий секунду назад освободиться, с треском падает на дно, царапая изнутри острыми осколками.
Я не успела.
Стоя в пол-оборота к выходу, Дэн даже не замечает, что я вошла. Так и оставшись в своей форме с номером 9, он крепко сжимает в руках белый лист, отчего вены на его ладони виднеются даже отсюда, и делает шаг назад от кровати, усыпанной такими же листами, вываленными из деревянной шкатулки с силуэтом ангела на крышке.
Нет. Нет. Нет.
Я не успела их спрятать: спешила утром отнести Алексу ответное письмо, так и оставив их разбросанными на покрывале с мыслью убрать по возвращению.
Дэн наконец отрывает взгляд от листа, медленно переводя его на меня, и я не сразу замечаю, как начинаю качать головой, словно это поможет выбраться из кошмара, который не должен был стать моей реальностью. Каждая мышца в лице напряглась, принимая оборонительную позицию, потому что знает: это волна не оставит меня в живых.
— Ты и он... — почти по буквам проговаривает Белов, выставляя трясущуюся ладонь вперёд, когда я раскрываю рот, чтобы сказать что-нибудь в своё оправдание. — Всё это время я думал, что дело в нём. — Он говорит сам с собой, не желая замечать моё присутствие. Хочет произнести вслух, чтобы поверить. — Думал, что он навязывается к тебе со своим вниманием. Что ты просто не можешь его отшить, потому что ты... Саша, — его тон, поначалу неестественно спокойный, постепенно набирает силу. — И ты ни разу не разубедила меня в этом. Нет. Ты продолжала врать изо дня в день. Убеждала меня в моей паранойе, когда сама... Бл*ть, я даже не хочу думать об этом... Я просто...
— Дэн, пожалуйста... — пытаюсь выдавить, сопротивляясь боли, царапающей моё горло. Тело лишь частично поддаётся желанию вырвать из его рук это злосчастное письмо и спрятать оставшиеся подальше от его глаз, позволяя мне пройти в центр комнаты и ощутить, как горячие слёзы, взявшиеся из ниоткуда, прожигают следы на моих щеках.
Прости.
— ХВАТИТ! — резко кричит он, бросая лист на землю и перешагивая его, оставляя вмятину на белой бумаге. Мой пульс, только что разрывавший шею, застывает в страхе, когда Белов сосредотачивается на мне, сохраняя между нами расстояние в один шаг. Его взгляд бывал грозным, обиженным, даже яростным. Но впервые за все эти годы я смогла прочитать новый оттенок. Во рту сразу же появляется горький привкус, когда из-под его плотно сжатых губ показывается разочарованная улыбка. — Моя Саша никогда не врала.
— Я не врала, — не сдерживаюсь, с трудом проглатывая слёзы. — Просто... не говорила всего. — Мне никак не удаётся собрать разбежавшиеся от бессилия мысли.
— А ему говорила? — Он бросает взгляд на письма, лежащие на кровати, словно хочет сжечь их одним прикосновением. — Чем он заслужил это доверие? ЧЕМ ОН ЛУЧШЕ МЕНЯ?
Последняя фраза вырывается из самой его глубины, будучи заточённой слишком долго. Она пробирается внутрь, царапает и прожигает, словно намеренно хочет оставить следы с той же силой, как мучила его всё это время.
Дэн смотрит на меня, будто видит впервые. И это совсем не похоже на тот день, когда мы сидели на футбольном поле и праздновали его восемнадцатилетие. Кажется, что с того дня прошла целая жизнь. Тогда он смотрел на меня, будто я лучший подарок в его жизни. Сегодня я стала его разочарованием.
Воспоминание врезается в сознание так быстро, что я не успеваю спрятать его от ядовитых мыслей, принявшихся пропитывать его липкой обидой.
Ты во всём виновата.
И я наконец перестаю сопротивляться, позволяя этому осознанию раздавить меня. Принимаю его с распростёртыми объятиями, почти добровольно шагая навстречу. Оно душит, обжигает, сжимает виски и с каждым вдохом всё глубже проникает в еле пульсирующий орган в груди, который мечтает просто онеметь. Но лучше так, чем ещё хоть секунду наблюдать за выражением лица, причиной которому стала я.
Меня здесь нет.
— Скажи, ты думала о нём, когда я целовал тебя? Хотела, чтобы он оказался на моём месте? Спорю, если бы... — Дэн шагает ближе, но резко останавливается, пристальнее всматриваясь в мои глаза и недоверчиво застывая на месте. — Нет... — Словно пытаясь избавиться от этой мысли, он закрывает глаза и мотает головой. — И как... Нет, МОЛЧИ! Я не хочу знать. — Он запускает руку себе в волосы и начинает смеяться. Но это вовсе не радость. Так звучит истерика. — И что? С ним ты тоже застыла, как со мной? Будто я целовал какую-то статую?!
Меня здесь нет.
За пеленой слёз я не могу увидеть выражение его лица, молча ощущая, как тело содрогается изнутри. Если бы его слова могли ударить физически, я бы уже лежала без сознания. Но, к сожалению, я продолжаю стоять, как ледяная фигура, которая не может сдвинуться с места. Но которая мечтает разбиться, лишь бы больше не чувствовать эту боль. И не причинять её ему.
Меня здесь нет.
— ОТВЕЧАЙ! — вдруг кричит он, хватая меня за плечи.
Внезапное прикосновение заставляет меня поднять голову и столкнуться с волной разочарования, которую он направил на меня. Кажется, даже слышу хруст в собственных плечах. В глазах высохшего василькового цвета не видно ни капли надежды. Он знает, что услышит.
Прости.
— Я ответила на поцелуй, — выдавливаю каждое слово, оставляя царапины внутри себя за то, что говорю это вслух. И даже не сразу чувствую вкус крови во рту от того, как сильно закусила губы.
Он ненавидит это. А я ненавижу себя.
За то, что делаю ему больно.
— Почему он? — остатками голоса срывается Дэн, и пальцы на моих плечах дрогнули. — Почему ты выбрала ЕГО?
— Я никого не выбирала... — шепчу, почти не слыша собственного голоса.
Даже мне он кажется жалким.
— Поздравляю, Леонова, — его ладони разжимаются, будто я обожгла их. — Себе у тебя получается врать даже лучше.
Окончательно отпустив меня, Дэн в два шага оказывается у двери, где задерживается буквально на мгновение. Упираясь рукой в проём, он делает глубокий вдох, словно намеревается сказать что-то напоследок.
И мне хочется подбежать к нему, вернуть в комнату и хотя бы попытаться объяснить то, чего я сама ещё не понимаю. Или боюсь понимать. Но, сделав шаг, я лишь наступаю на оставленное на полу письмо, и скрип бумаги заставляет Дэна вздрогнуть, впечатать свой кулак в деревянный проём и поспешно уйти, даже не обернувшись.
Только когда входная дверь с грохотом захлопнулась, моё тело оживает, рухнув на пол со всей силой, которая давит меня к земле. Слёзы, поток которых я больше не могу сдерживать, затопили моё горло, заставляя задыхаться в попытках ухватить хоть немного воздуха.
В тихой комнате вдруг становится слишком тесно. Слишком душно. Слишком шумно. Я понимаю, что стены не могут кружиться, но ничего не могу поделать с ощущением, что меня затягивает в центр водоворота, желающего унести на самое дно.
Будто я уже не была там.
Уши закладывает то ли от слёз, то ли от моих всхлипов.
То ли от голоса, отгородившего все остальные мысли. Оставивляя одну единственную: самую тёмную из всех, настолько пропитанную собственным ядом, что голова начинает болеть от одного её присутствия. Словно она может разъесть меня изнутри.
Я себя ненавижу. Я себя ненавижу. Я себя ненавижу.
Мне понадобилось меньше трёх секунд, чтобы ей поверить.