Глава 21 [Саша]
Когда впервые встречаешь человека, то обязательно цепляешься за что-то взглядом: цвет волос, манера речи, походка, улыбка. Ведь всё в нём для нас незнакомо.
Ярко-красный комбинезон с джинсовой курткой сидят на Кате естественно, становясь второй кожей, что ещё больше подчёркивает уверенность, которую она излучает.
Иногда что-то в одном человеке может напоминать нам других людей: употребляют одну и ту же фразу, точно так же убирают волосы с лица, оба имеют ямочки на щеках или подбородке.
Когда она рассмеялась, то наклонила голову набок, как обычно делает Миша, отчего я невольно поддержала её смех.
Реже мы можем найти сходство с собой, ведь других запоминаем лучше. И обычно это что-то значительное, выделяющееся. То, на что сам обращаешь внимание.
Её пряди, судя по всему, тоже завиваются от влажности: высокий хвост густых русых волос, намного сильнее выгоревших на солнце, в сравнении с братом, игриво подкручивается на концах.
Но почти никогда мы не заметим одинаковости в мелочах, состоящих из множества деталей, которые никак не могут быть идентичны. И которые ты в себе не запоминаешь.
Но вот они. Мои глаза.
Такое странное ощущение: видеть уникальную часть себя в ком-то другом. Ещё страннее даётся мне факт, что я каким-то образом сразу же это поняла. Мне ведь не доводилось отпечатывать в памяти ширину зрачка, расположение пятен на своей радужке и все их оттенки. Я просто знаю, что это мои глаза. Её глаза.
Когда Катя разворачивается к солнцу, я замечаю их более оливковый подтон, в отличие от своих, и тут же отвожу взгляд, чтобы не смущать малышку пристально прикованным к ней вниманием.
Вот, почему Алекс всегда так долго смотрит в мои глаза. Вот, зачем всегда ищет их в толпе. Вот, отчего его взгляд становится мягче, как только он их находит.
Вот только почему то же самое происходит и со мной?
Очередной раскат смеха, в этот раз в два голоса, отвлекает меня от мыслей, возвращая к оживлённой беседе. Мы сидим всё на той же скамейке, разместив Катю между нами и поведав ей о нашей дороге. Взамен получаем одобрение за прогул уроков и ругательство на отца, в ответ на которое Алекс хмурит брови, но молчит. Теперь же мы слушаем рассказ о том, кто и как именно поздравил её с десятилетием в первой половине дня: мама подарила скейтборд, что явно не обрадовало брата, одноклассники задарили попкорном, а школьная подруга сумела отыскать редкую игрушку куклы Барби.
— Стейси всё ещё твоя любимая? — интересуется Алекс, приглаживая золотистые волосы сестры. Он ещё ни на секунду не оторвал от неё взгляд, а глаза блестят так, что легко могут осветить тёмную улицу целиком. Он реагирует на каждую историю и смеётся с каждой шутки, будто хочет запомнить все детали, чтобы возвращаться к этому воспоминанию каждый день до следующей встречи.
— Она лучшая! — отвечает Катя, поворачиваясь ко мне. — А у тебя какая любимая?
— У меня... — запинаюсь, старательно вспоминая, когда последний раз смотрела мультфильм о Барби. Эта часть детства быстро сменилась книгами, отчего даже не возникало желания найти себе фаворитку среди кукл. — Мне нравилась «Барби и дракон», так что... — пожимаю плечами, не найдя в памяти чего-то получше.
— Ммм, классика, — одобрительно кивает Катя, пытаясь распределить своё внимание между нами. — Но ты больше... даже не знаю, — оценивающе смотрит она. — Надо подумать. Может Женевьева? — Она тут же встречается с моим отчаянным непониманием и использует последнюю попытку втянуть меня в разговор о её любимой вселенной. — «Барби и 12 танцующих принцесс», не смотрела что ли?
Я лишь извинительно качаю головой, и малышка с выдохом откидывается на скамейку, продолжая рассказывать о Стейси. И Алекс губами шепчет мне, что это младшая сестра Барби.
— Она умеет буквально всё, — вдохновлённо продолжает Катя. — А в футболе может, даже лучше тебя, братик, — подмигивает она. — Кстати, когда ты продолжишь меня учить? Надоело сидеть на трибунах... А может лучше в хоккей? Я ведь немного умею на роликах... — Её мысли сносят своей ураганной скоростью, не позволяя основательно зацепиться ни за одну. Будто её слова торопятся вслед за собственным темпом спешащего сердца.
— Ангел, ты же знаешь... — с лёгкой осторожностью в голосе произносит Алекс. И центральный орган внутри сжимается от осознания, что мы с Катей делим не только цвет глаз. Почему-то это заставляет меня сразу же почувствовать глубокую связь с малышкой, которую я вижу впервые. Но о которой будто знаю почти всё.
— Дурацкий ВПВ, — бросает она, скрестив руки на груди.
Глядя на её расстроенное лицо, я не могу ни разочароваться из-за такой несправедливости: этот ребёнок с горящими глазами заслуживает возможности жить самой обычной жизнью. Без всяких ограничений.
— Эй, мы же договорились! Это ВИП синдром, для самых уникальных людей. Как ты, — тут же подбодряет её Алекс, взяв за руки. Поцеловав сестру в макушку, он расстёгивает рюкзак, и небольшая коробка в розовой подарочной упаковке оказывается прямо перед Катей. Она сразу принимается открывать, мгновенно позабыв о расстройстве, и через минуту достаёт смарт-часы того же цвета. — Если будешь регулярно их носить, сможем прокатиться на велосипедах прямо сейчас, — уговаривает её Алекс.
— В чём подвох? — скептически спрашивает малышка, поднимая глаза на старшего брата и толкая его локтем в бок.
— Тебя не проведёшь, — отвечает он, щёлкнув ей по носу. — Обещай: если они покажут пульс больше 160, ты сразу же сообщишь ближайшему взрослому. Учителю, маме или мне..., когда я рядом, — последние слова он произносит с заметным осадком обиды в голосе.
— Ещё аргументы? — с таким же прищуренным взглядом спрашивает она.
— У Стейси тоже такие были! — быстро парирует Алекс, словно заранее готовился к этому разговору.
Конечно, он ведь её знает. Наверняка просчитал наперёд каждый вопрос.
— Час на велосипедах, не меньше, — всё же сдаётся Катя, протянув руку брату.
— А ты дашь мне доступ к данным с часов, — соглашается он, пожимая её маленькую ладонь в ответ.
Заключив компромисс, мы отправляемся на поиски велосипедов, и я ловлю себя на мысли, что всё это время улыбаюсь их разговору. Даже если не знаю каждой детали. Конечно, глупо думать, что только мы с Мишей можем понимать друг друга с полуслова или смеяться с шуток, понятных лишь нам. Но видеть такую же крепкую связь у других... Нет, я ни разу не сомневалась в том, что Алекс прекрасный брат: с момента, как он отвёз меня в больницу к Мише, я увидела, каким заботливым он может быть, и почти не удивилась, когда позже узнала о Кате. Наоборот, это показалось логичным. Просто... Он так сильно любит её. И они настоящая семья. Даже если их отец предпочитает этого не видеть.
И глядя, как они пытаются выжать максимум из этой мимолётной встречи, мурашки пробегаются по моему телу, столкнувшись с осознанием, как мне повезло оказаться по эту сторону реальности.
***
— Так, когда ты говоришь последний раз каталась? — рассмеявшись вперемешку с отдышкой спрашивает меня Катя после того, как заставила нас с Алексом соревноваться в скорости на велосипедах прямо в парке.
Хорошо, что в будний день он не пользуется особой популярностью, и мы обошлись без жертв. А безветренная погода позволила сполна насладиться солнцем, которое здесь ощущается по-особенному тёплым. Будто и оно вернулось домой.
Алекс отправился на поиски мороженого по просьбе сестры, пока мы переводим дух. Но, конечно же, изначально он проверил данные на её часах. Похоже, Катя начинает догадываться, чем ей обернётся такой «подарок».
— Возможно, ещё до твоего появления на свет, — рассмеялась я в ответ, борясь с дыханием.
Приятным фактом оказалось то, что я заняла второе место в этой гонке. Значит почти победила. То, что это место было последним, мы, конечно же, опустим. В конце концов, Алексу не мешала школьная юбка.
Вдруг замечаю, как Катя безуспешно пытается собрать в причёску выбившиеся от бешеной скорости пряди, и тут же предлагаю свою помощь.
— Давай заплету, — говорю, забирая из её рук расчёску с резинкой.
— О, а ты умеешь? — спрашивает малышка, осматривая мои короткие волосы, и я убедительно киваю в ответ. — Круто! А французскую косу можешь? А то у мамы обычно мало времени, а Алекс... После инцидента с хвостиком четыре года назад я не доверяю ему свои волосы!
— Умею, — улыбаюсь я, сдерживая смех, который в её присутствии так и норовит выйти наружу. — А что за инцидент?
— Ты не хочешь знать, поверь мне, — отвечает она, наклонившись ближе и прошептав: — Не хочу, чтобы он перестал тебе нравиться.
Разве это возможно?
— Знаешь, было бы неплохо иметь пару козырей в рукаве, — отвечаю второе, что приходит на ум, удивляясь откровенности собственных мыслей. Будто им больше не нужно контролировать себя, вырвавшись из школьных стен.
— А ты мне нравишься, — подмигивает Катя, разворачиваясь спиной для новой причёски.
— Ты мне тоже, — соглашаюсь, принимаясь за работу. Разделив её волосы, начинаю бережно прочёсывать пряди, чтобы не доставить дискомфорта. — Они у тебя такие густые, — восхищаюсь, берясь за плетение. Пальцы сами вспоминают движения, соскучившись по практике. — Никогда не думала хоть немного облегчить ношу? — Если бы мне приходилось каждый день заплетать эту медовую копну, с лёгкостью смогла бы потом состязаться на ринге.
— Думала, — признаётся Катя тише обычного. — Ещё после абляции, когда... А, ой, ты же не в курсе. В общем, это...
— Я знаю, что это, — успокаиваю её, не вдаваясь в подробности своего поиска информации о синдроме.
— Вот как, — только и произносит она, продолжая: — В общем, после операции я хотела отрезать хотя бы половину. Ну знаешь, как символ, что я победила. Но я... не победила, — шмыгнула она носом, заставляя моё сердце сжиматься до мизерного размера. — Наверное, не судьба...
— Милая, ты обязательно победишь, слышишь? — не выдержав, говорю я, развернув Катю к себе вполоборота.
Её глаза продолжают бегать по скамейке, не поднимаясь ко мне. Тогда моя рука тянется к переднему карману рюкзака, доставая заколку, которую я ношу с собой с самого бала. Серебряная бабочка тут же привлекает внимание малышки, и она наконец поворачивается целиком. Раскрывая её ладони, я кладу оберег и произношу три фразы, которым меня научила мама.
— Ты умница. Ты сильная. Ты справишься, — отчётливо говорю каждую из них. — Повторяй эти слова каждый раз, когда хоть немного начнёшь сомневаться, хорошо? — спрашиваю, дождавшись ответного кивка в знак согласия. — А она будет тебя оберегать и помогать, — добавляю, указывая на заколку. Это, кажется, заставляет её задуматься, и я продолжаю: — Катя, только ты решаешь, когда сдаться. Но я надеюсь, что ты никогда этого не сделаешь, — уверенным шёпотом произношу, глядя прямо в её оливковые глаза. И на секунду сложилось ощущение, что я говорю это в том числе самой себе.
Малышка выдавливает негромкое «спасибо» и просит вставить оберег в пока ещё незавершённую причёску. Уже через пять минут она играет с косой, перекидывая её с плеч и решая, как будет лучше. Но пальцы каждый раз касаются заколки, закреплённой сзади, и я думаю, что подарила этой вещи самое правильное применение.
— Я начинаю понимать, что он в тебе нашёл, — бросает Катя в процессе, словно разговаривает сама с собой. — В тебя очень... заманчиво влюбиться.
Прямолинейности ей не занимать.
— Он не... — сбиваюсь, не представляя, как говорить о таком с ребёнком.
Можно подумать, что с собой у меня лучше выходит.
— Мы с твоим братом хорошие друзья, — настойчиво отвечаю, сопротивляясь издевательскому смеху внутри.
— Ты показалась мне умной, — с усмешкой произносит Катя. — Так что я на это не куплюсь, — качает она головой, а затем глубоко выдыхает, заставив меня кожей ощутить внезапную серьёзность нашего разговора. — Даже я поняла, что ты для него не просто друг. Иначе он не рассказал бы тебе обо мне и всё такое... Знаешь, мой брат редко делает что-то для себя. Наверное, почти никогда. Так что спасибо, что поехала с ним... Ему это очень нужно, я знаю, — благородит меня Катя, переключив своё внимание на приближающегося Алекса, удерживающего в руках три рожка с мороженым. — Он не умеет просить о помощи, но сам всегда помогает другим. И поверь, я точно знаю, на что он готов ради тех, кого любит, — быстро бросает она, словно боясь быть услышанной братом, который в мгновение оказывается пред нами.
Получив заветное клубничное мороженое и приняв комплимент насчёт новой причёски, Катя начинает уговаривать его прокатиться на карусели. Алекс встречает это предложение с долей скептицизма, протягивая мне карамельный рожок, отчего уголки моих губ расплываются в улыбке.
Я сказала ему всего раз.
— Не слишком много активностей за один день? — спрашивает он сестру, возвышаясь над скамейкой, отчего нам с Катей приходится запрокидывать головы наверх. Из-под расстёгнутой бежевой ветровки выглядывает школьная униформа, словно напоминание: мы здесь только на время.
— Ты будешь меня осуждать? Человек с худшим вкусом на мороженое? — парирует она, акцентируя внимание на рожке брата и скорчив тошнотворное лицо.
— Что не так с фисташкой? — искренне удивляется Алекс, разглядывая своё мороженое.
— Что не...? О боже, — выдыхает Катя, сведя пальцы на переносице и зажмурив глаза. — Походу, иногда мяч всё-таки прилетает в твою голову, да? — бормочет она, поворачиваясь в моём направлении. — Саша, ну хоть ты ему объясни! — просит она.
Теперь две пары глаз выжидающе сконцентрировались на мне, желая, чтобы я разрешила их спор.
— Ну, если честно... — начинаю метаться взглядом между ними. — У фисташки иногда бывает горький привкус...
— Травы! Это просто вкус ТРАВЫ! — не выдерживает Катя. — Она может нравиться только если ты, ну знаешь... козёл, — еле сдерживая смех, выпаливает она, прикрывая рот рукой.
— Что ж, — прищурив взгляд, произносит Алекс. — Ты права, — удивительно спокойно продолжает он.
И я только хочу ухватиться за предчувствие, которое сигналит «он что-то задумал», но всё же не успеваю отодвинуть Катю он нападения, совершённого фисташковым рожком прямо в её нос.
— Ах так! — взъерошилась она, резко выхватывая мороженое из моих рук и быстро поднимаясь прямо на скамейку, чтобы нанести ответный удар по брату. — Извини, но карамель тоже не лучший выбор, — протараторила она мне сверху, впечатывая рожок в лицо Алекса. Забавно, что даже на такой высоте она всё ещё не ровняется с братом.
Не в силах сдерживать смех, я откидываюсь на деревянную спинку, чем навлекаю на себя нападение сразу двух рожков с противоположных сторон. Холодная жижа тут же отпечатывается на носу и щеке, а измазанные Катя с Алексом самодовольно переглядываются и дают друг другу пять, разрешая мороженому и дальше стекать с их носов. Моя коричневая куртка тоже не избегает участи насладиться охладительным десертом, но их счастливые лица не позволяют мне расстроиться из-за такой мелочи.
И хотя по итогу все несут одинаковый урон, в этой битве всё же есть один победитель: Катя с намеренным растяжением удовольствия поедает единственное уцелевшее мороженое в своих руках, за что Алекс лишь целует её в макушку, заставляя моё сердце трепетать уже который раз за этот день.
Остаться бы здесь подольше.
Поддавшись внезапному импульсу, я спешу достать камеру и сделать их снимок: почему-то кажется, что именно этот момент захочется оставить не только в памяти. Но успев запечатлеть лишь один кадр, телефон начинает разрываться от входящего звонка.
И, подняв трубку, я понимаю, что с желаниями всё же стоит быть осторожнее.
— Что такое? — спрашивает Алекс, глядя на мое встревоженное лицо.
— Секунду, — бросаю в телефон. — Это отец Леры, — поворачиваюсь к нему. — Говорит, конференция продлится дольше. Уехать сможем только завтра утром... Он снял себе номер в отеле и спрашивает, как быть с нами? — передаю, окончательно растерявшись. — Что будем делать?
Я ожидаю встретить такое же волнение в глазах Алекса, но он лишь растягивается в улыбке, обволакивая своим спокойствием, и моё тело немного расслабляется в ответ.
— Скажи ему, что это не проблема, — успокаивает он, положив ладонь мне на плечо. — Передай, что мы обо всём позаботимся сами. И встретимся завтра на том же месте, — диктует он, а затем поворачивается к Кате и с просьбой в глазах спрашивает: — Приютишь нас на ночь, ангел?
— Две поездки на колесе обозрения, — не раздумывая, отвечает она, протягивая руку.
И пока они заключают очередной договор, я передаю нашу легенду отцу Леры и начинаю строчить сообщение Лере с просьбой прикрыть меня перед родителями, которые непременно свяжутся с ней после моего звонка. Даже с их уровнем доверия ко мне, байка о подготовке к контрольной, требующей остаться на ночь у подруги, звучит крайне неубедительно. Учитывая, что такое случалось всего дважды.
Остаётся надеяться, что я не израсходовала за сегодня всю свою удачу.
***
Уже окончательно стемнело, когда мы наконец добрались до квартиры, где последний год живут Катя и её мама. Как мне объяснил Алекс, их общую отец продал незадолго до переезда, а эту оставил бывшей жене и дочери. Единственное, что он сделал для них. Квартира небольшая, но уже с порога всё становится понятно о её жителях: в прихожей валяются ролики, новый скейтборд, несколько ракеток для бадминтона и футбольный мяч. На тумбочке возвышается стопка школьных тетрадей, которую мама Кати явно планирует проверить после того, как угостила нас домашним тортом.
Алекс объяснил Елене нашу ситуацию, и она без лишних слов согласилась оставить нас на ночь, предложив разделить гостиную и комнату Кати, пока дочь поспит с ней в спальне. В их отношениях не сквозит холодом, который я могла представить себе между мачехой и сыном, но и в нежные объятия они не падают. Скорее, держат дружескую дистанцию, оберегая их общую любовь к девочке в красном комбинезоне.
И теперь, по ролям дочитав малышке «Маленького принца», которого Алекс конечно же привёз с собой, я упираюсь в дверной проём её комнаты, наблюдая, как брат закладывает выбившуюся прядь волос ей за ухо и поправляет одеяло, целуя в лоб. Он задерживается ещё на пару секунд, словно хочет ещё сильнее отпечатать в памяти её лицо, мгновенно провалившееся в сон, и лёгкая улыбка просится наружу, наблюдая за расслабленными чертами его лица, которые, кажется, вспомнили, что такое счастье.
— Может ещё успеем переложить её ко мне? — слышится за моей спиной тихий голос Елены, наблюдающей ту же картину.
— Но она так сладко заснула... — сжалилась я, глядя на сопящую малышку, свернувшуюся в клубок в объятии целой компании игрушек. Подаренную куклу она аккуратно убрала в предназначенный ей домик, сделанный руками брата, и я не на шутку удивилась его таланту.
Моя любовь к куклам могла бы продлиться дольше, будь и у меня такие апартаменты.
— Мы разместимся в гостиной, не волнуйся, — убеждает её Алекс, аккуратно закрывая за собой дверь в детскую.
Катина мама не стала возражать и, не поднимая взгляда на Алекса, отправляется в спальню. Судя по уставшему выражению лица, она мечтает поскорее разделаться с проверкой тетрадей и оказаться наконец в своей кровати. Занимательный парадокс, если учесть, что ученики наверняка мечтали о том же вместо того, чтобы писать сочинения для её урока.
Оказавшись в гостиной, Алекс тут же включает тусклый торшер и принимается сооружать спальное место, пока я застываю на пороге: раскладывает диван, а затем достаёт дополнительный матрас и стелет его на пол.
— Что ты...? — спрашиваю, уставившись на него.
— Не переживай, это элитное место достанется мне, — улыбается он, продолжая заправлять своё постельное после того, как закончил с моим. — Прошу, — произносит, рукой указывая на кровать.
— Спасибо, — заторможенно бормочу, отодвигая одеяло, а затем опускаю взгляд на свою школьную форму. — А здесь не будет чего-то... чтобы переодеться? — осторожно спрашиваю, осознавая альтернативный вариант.
— Секунду, — бросает он, перерывая комод. Спустя минуту Алекс достаёт один комплект своей пижамы, состоящий из футболки и штанов, и протягивает его мне. — Это всё, что осталось, так что...
Он собирается отдать мне его целиком, учитывая, что и так выбрал спать на полу?
— Можем разделить, — отвечаю, забирая из его рук только футболку. Судя по нашей разнице в росте, она должна прикрыть всё... нежелательное. Осмотрев комнату, не замечаю больше мебели, кроме одинокого кресла, на котором по приходу разместились наши рюкзаки, или какого-то укромного угла, чтобы можно было переодеться.
— Дай знак, когда можно поворачиваться, — слышится из-за спины. Оглядываясь, обнаруживаю, что Алекс стал лицом к двери и продолжил заправлять свою подушку, позволяя мне переодеться наедине со своим смущением.
Сам факт того, что я просто снимаю юбку в его присутствии, заставляет мои щёки наливаться кровью с двойным усилием. Отвернувшись, стараюсь без лишних звуков, словно шуршание ткани способно выдать мою неловкость, натянуть плотную серую футболку, которая тут же прикрывает мои ягодицы и прилипает к внезапно горячей коже. Сложив свои вещи в стопку, я возвращаюсь лицом к Алексу, замечая, что он уже переоделся и продолжает стоять спиной ко мне в клетчатых пижамных штанах и... да в общем-то и всё.
Скажи, чтобы он поворачивался.
Но я продолжаю рассматривать его силуэт в тусклом свете торшера: он чуть наклонился, опираясь рукой на стену, и его спина кажется почти вылепленной — чёткие линии, неровности лопаток, впадины под рёбрами. Линии шеи уходят в крепкие плечи, ключицы и верх спины пересекают мелкие, едва заметные рубцы и царапины, явно полученные в многочисленных падениях на поле, а кое-где виднеется пару ссадин. Когда он переступает с ноги на ногу и слегка потягивается, мышцы под кожей живо отвечают, напоминая, сколько часов тренировок понадобилось, чтобы каждая из них выглядела так, словно он годами выстраивал их в индивидуальном порядке. И этого оказывается достаточно, чтобы мои глаза задержались там дольше, чем следует.
Я едва заметно сглотнула в попытке перебить внезапно возникшую сухость во рту, когда его голова слегка поворачивается в мою сторону, словно щупая безопасность территории:
— Уже можно?
— Эм... да. Конечно, — слишком резко выпаливаю я, отводя взгляд и убирая в сторону свои вещи.
Неловкая тишина не помогает выровнять дыхание, когда мои глаза упрямо возвращаются к Алексу, подозрительно долго не желая подниматься выше его торса. Чёткий пресс напрягается и расслабляется с каждым дыханием, которое и ему, очевидно, даётся с трудом. Я кое-как пересиливаю себя, пробираясь взглядом к его глазам, чтобы обнаружить, что он с нескрываемым интересом рассматривает меня в ответ.
Кажется, чувство контроля покинуло эту комнату.
От того, как его взгляд скользит с моих плеч на линию груди, затем талии и ягодиц, задерживаясь на каждом изгибе, я непроизвольно закусываю губу, ощутив, как каждая пауза отпечатывается на моём теле, заставляя жар аккумулироваться внизу живота. Нелепая футболка теперь кажется невесомой преградой, словно абсолютно ничего не скрывает от его настойчивых глаз, старательно изучающих то, что он видит перед собой. Будто хочет выучить меня наизусть.
Когда наши глаза встречаются, я улавливаю в его пронзительном взгляде тоску, смешанную с желанием, и убеждаюсь: если бы он сказал мне, что готов упасть к моим ногам, сейчас я бы ему поверила. И, словно заметив мои догадки, он даже не потрудился скрыть эмоции, оставляя мне доказательство своих несказанных слов.
Ощущение времени возвращает мне кислород, неистово требующий пробраться внутрь моих лёгких, которые, кажется, уже слишком долго находятся без него.
— Можешь пока не выключать свет? — вырывается у меня. — Я хочу ещё... поработать над проектом, — на автопилоте почти шёпотом произношу я, вернувшись к портфелю и достав из него украденную книгу с блокнотом, чтобы хоть как-то унять бешено стучащее сердце. — В понедельник нужно вернуть её на место, чтобы никто не хватился, — добавляю напоследок, быстрее забираясь под одеяло, чтобы не дать ему заметить свои трясущиеся ноги.
— Давай помогу, — реагирует Алекс, словно я могла ожидать чего-то другого. — Вдвоём будет быстрее, — оправдывается он, подходя к разложенному дивану. Взглядом спросив разрешение, он получает от меня одобрительный кивок, на который ушла последняя капля концентрации, и приземляется рядом, забирая книгу из моих рук. — Пока буду зачитывать, выписывай нужное, — предлагает он, медленно пододвигаясь ближе. Так что я чувствую жар его оголённого тела и лёгкое прикосновение рук, почти касающихся моей кожи. Тёплое дыхание задевает мою шею, когда он поворачивается, и мне требуются все оставшиеся силы, чтобы услышать что-то помимо пульса, который звучит прямо в ушах.
Меня спасает лишь успокаивающий голос Алекса, который переходит почти на шёпот, позволяя напряжению улетучиться и переключить своё внимание на то, что он говорит. Ведь если бы я сконцентрировалась на том, как именно он это делает и какую реакцию вызывает в моём теле, вряд ли смогла бы через час уснуть прямо на его плече, чувствуя, как крепкая ладонь нежно поглаживает мои волосы, а затем аккуратно перекладывает голову на мягкую подушку, забирая из рук блокнот, в который так и не записано ни одной важной идеи. И как всё тот же бархатный голос шепчет «сладких снов, ангел», покрывая мурашками мою кожу.
Хотя есть шанс, что всё это додумало опасное тепло, захватившее контроль надо мной в секунду, как я оказалась за этими дверьми и поняла, что уже проиграла.