Глава 19 [Саша]
Точка невозврата.
В авиации это устоявшееся понятие означает момент, когда самолёт уже не может безопасно вернуться в аэропорт, поскольку израсходовал топливо. Единственный выход — продолжить движение в заданном направлении.
Но как быть, если предстоящее крушение — уже больше, чем просто гипотеза?
Может, нужно было отложить полёт...
— Леонова, мы идём домой? — раздаётся голос Дэна прямо над ухом. Его рука скользит по моей талии, и даже сквозь джемпер мне удаётся почувствовать крепкую хватку. Тело в мгновение натянулось струной, а мышцы напряглись, словно в ожидании атаки. — Тренировка давно закончилась.
Оглядываясь, встречаюсь глазами с Лерой и, не задумываясь, делаю шаг в её сторону, хватая подругу под руку.
— Эм... — запинаюсь, еле удерживаясь на ногах. — Лебедев просил зайти к нему после собрания, — говорю первое, что приходит на ум.
Удивительно, что мозг в принципе ещё способен генерировать хотя бы такие идеи после того, как Афанасьев целый час беседовал с учениками с самой высокой успеваемостью в нашей параллели. Это собрание было похоже на заседание перед важной битвой, где нас буквально готовили к сражению. Лучше бы, конечно, с драконами, чем с экзаменами: умереть в битве с первыми хотя бы звучит героически. Но из директора объективно не вышел бы полководец. Вместо воодушевления и поддержки мы получили шестьдесят минут упрёков и запугиваний, от которых мои ногти превратились в кровавое месиво, а у левой коленки никак не проходит нервный тик.
Ты не справляешься.
— Ну, я могу подождать, — отвечает Белов, и, наклонив голову, подмигивает мне. Действие, позволяющее раньше расслабиться в его васильковых глазах, в этот раз заставляет и так неспокойную ногу отрывисто отбивать ритм, чтобы унять нарастающие нервы.
Это же просто Дэн.
Мой Дэн.
Но слово «просто» уже давно перестало звучать в моём активном вокабуляре. И уж точно не стоит в одном предложении с другом.
Белов делает шаг вперёд, и я инстинктивно отхожу назад, таща за собой подругу.
— Не стоит, это надолго, — бросаю, разворачиваясь к нему спиной. — Увидимся завтра!
Ноги перебирают воздух с непривычной скоростью, унося нас в другой конец коридора. И когда мы наконец скрываемся за поворотом, лёгкие, кажется, впервые за последние минуты, делают вдох. Пульс пытается выровняться, но в горле по-прежнему остаётся неприятная сухость.
— Ладно, на вторую неделю это шоу уже перестало быть таким захватывающим, — произносит Лера, всё это время молча следовавшая рядом. — Ты собираешься с ним поговорить? Или продолжишь бегать по углам?
— Я ни от кого не бегаю, — пытаюсь запротестовать, прекрасно осознавая всю ироничность ситуации.
— Ну конечно, — укоризненно взглянула на меня Ковалёва, скрестив руки на груди. — Это, наверное, я только что битой раскромсала его попытку остаться с тобой наедине...
Именно. Остаться наедине.
Этот вариант развития событий ведёт к разговору, за которым, в свою очередь, следует объяснение, которое, во-первых, отчаянно пытается скрыться даже от меня, а во-вторых, вероятно, оставит одного из нас с разбитым сердцем, что, по своей сути, означает конец дружбы, которая длилась больше десяти лет, что, по всем законам жизни, не пройдёт бесследно и скажется на всех последующих годах, которые без него будут уже совсем не...
— Вам пора разобраться, — уже спокойнее произносит Лера, смягчив суровый взгляд. — Тебе пора разобраться.
Я лишь киваю в ответ, но внутри чувствую: этот полёт обречён на крушение, и мне срочно нужно топливо, чтобы вернуться назад. Туда, где всё было понятно. И никому не было больно.
***
Творческий беспорядок — кажется, так мама называет тот хаос, в который моментами превращается наш дом. Если вдруг ей удаётся поймать вдохновение, то их ничто уже не сможет разделить. Меня всегда восхищает, как самозабвенно она отдаётся своему делу — и неважно, будь это для работы, для души или же в помощь кому-то другому, как сейчас.
Второй вечер подряд они с Мишей трудятся над его поделкой для школьного конкурса. И, с маминым талантом, она давно могла бы сделать всё самостоятельно, чтобы сын занял первое место. Но это совсем не в её стиле.
— Родной, проволоку нужно скрутить посильнее, чтобы у дерева получилась крепкая основа, — слышится звонкий голос из кухни. — Мы же не хотим, чтобы оно упало при первом же ветре?
— Не-а, — поддерживает Миша. — У меня будет волшебный лес! И там смогут жить все животные, и даже Стив!
Сняв верхнюю одежду и пройдя в кухню, обнаруживаю в ней самую настоящую мастерскую. Стол завален цветной бумагой и картоном, на краю лежит скрученная металлическая проволока, а рядом выстроились баночки с клеем.
— В гараже вам уже не так нравится творить, да? — интересуюсь, поднимая разбросанные по полу материалы.
— А там сейчас занято, — не отвлекаясь от процесса, отвечает брат.
Я перевожу вопросительный взгляд на маму, окружённую горой губок, окрашенных в разные оттенки зелёного, которые она теперь старательно измельчает.
— Папа консультирует Алекса насчёт вашего макета, — комментирует она, улыбнувшись.
Конечно, он уже здесь. Сразу после первой встречи я сверила наши с Алексом расписания и договорилась с родителями, чтобы он мог приходить, даже если меня ещё не будет. Чтобы успеть доделать макет в срок. Никто не возражал, а папа в свободные вечера стал охотно помогать, увлекаясь процессом.
— Не хочешь присоединиться? — заманчиво спрашивает мама. И, как всегда в её присутствии, внутри меня началась борьба между тем, чтобы сбежать и остаться. — У нас тут волшебный лес.
— Очень расслабляет, — тут же добавляет Миша, закусив губу и отчаянно пытаясь доделать металлический ствол.
— Да, я заметила, как ты расслаблен, — усмехаюсь, присаживаясь рядом с братом и рассматривая его дерево. Оно выглядит косо, а ветки расходятся в разные стороны, словно спорят, куда им расти.
— Миша прав, — поддерживает мама, переводя внимательный взгляд в мою сторону. — Мне, к примеру, это всегда помогает разгрузить голову. Особенно, если мыслей очень много, — объясняет она, протягивая мне контейнер с раскрошенной губкой для листвы.
— Боюсь, у меня не выйдет так красиво, как у вас, — отказываюсь, погладив брата по голове. В отличии от него мне не дана склонность к рукодельным занятиям. Слишком много шансов на ошибку.
— Знаешь, дорогая, — произносит мама, отложив в сторону инструменты. — В нашем мире все гонятся за результатом... Но ведь на самом деле выигрывает тот, кто умеет получать удовольствие от самого процесса, — размышляет она. — Но ты не узнаешь, понравится ли тебе, если не попробуешь...
Может, я как раз не хочу пробовать, чтобы не узнать.
Мысль проносится стремительно, но её остаткам удаётся зацепить за живое. Как бы я ни пыталась, то и дело возвращаюсь к недавнему воспоминанию. И, как и тогда, не могу заставить себя пошевелиться.
Словно всё ещё не верю, что это действительно произошло.
Взгляд падает на мамины руки, скручивающие проволоку, и я думаю, что отвлечься — не такая уж плохая идея.
— Ладно, может быть, нам действительно не помешает пару растений для макета, — сдаюсь, потянувшись за такой же проволокой.
Металл ощущается непривычно холодным, словно сам не ожидал оказаться в моих руках. Сначала он не поддаётся намеренному паттерну и сгибается в совершенно других направлениях. Мне даже на секунду кажется, что он делает это намеренно. Сопротивляется... или проверяет, достойна ли я? В этот раз я сжимаю проволоку чуть крепче, и она сворачивается в очередную несуразную петлю. Куст становится похож на те, что обычно ломают дети под окном. Слишком реалистично.
Через стол слышится мамин тёплый голос, объясняющий мне и Мише следующие шаги. Её тембр завораживает, отбрасывая воспоминаниями во времена, когда она читала мне перед сном: они с папой любили делать это по ролям, изображая героев разными интонациями. Когда-то это было моей любимой частью дня. Я спешила домой, а затем старалась быстрее покончить с уроками. И даже если что-то не задавалось, я не отчаивалась, потому что знала — в конце они расскажут мне сказку, и всё будет хорошо.
Если бы сейчас все проблемы можно было решить детскими сказками, я бы не выпускала их из рук.
— И теперь направь её вверх. — Мама помогает брату с последней веткой. — Деревья всегда будут тянуться к свету.
— А если солнца нет? — интересуется Миша, нехотя отрываясь от процесса.
— Ну, тогда они ждут, — немного поразмыслив, отвечает мама, взяв брата за руку. — И учатся терпению. Именно поэтому их ветви и стволы почти никогда не растут ровными. Путь к солнцу зачастую тернист, но только так они могут выжить.
И на секунду я позавидовала деревьям.
Они хотя бы знают, что солнце выглянет.
Миша продолжил расспрашивать маму, и под их разговоры я успела сделать несколько миниатюрных растений для нашего макета. На руках уже начали застывать остатки клея, и подушечки пальцев покалывали от напряжённой работы с проволокой. А школьная юбка оказалась усеяна россыпью зелёной крошки.
Но всё это уже неважно, потому что я действительно смогла переключить свои мысли, хотя бы ненадолго. И, впервые за последние недели, тело почувствовало облегчение. Будто всё это время находилось в напряжении и готовности атаковать в ответ.
Собрав самодельные растения, я решаю отнести их в мастерскую. Нужно убедиться, что размер подойдёт. Выйдя в коридор, прохожу к двери и поворачиваю ручку, приоткрывая её лишь на пару сантиметров.
Любопытство не позволяет сделать шаг вперёд, заставляя прислушаться к разговору внутри помещения. Краем глаза замечаю папу, стоящего рядом с Алексом у рабочего стола с инструментами. Конечно, он рассказывает их с мамой историю знакомства.
Интересно, остались ли среди моих знакомых люди, не знающие её? Но, честности ради, я переслушиваю не из-за самой истории. Больше интересна ответная реакция. У каждого она абсолютно разная. Именно поэтому родители и рассказывают её: говорят, так можно многое понять о человеке.
— И вам не было страшно?
Первое, что спрашивает Алекс.
— Влюбиться? Ничуть, — уверенно отвечает папа.
— Нет, этого бессмысленно бояться. Я имею в виду другое, — поправляет его парень. — Иногда страшно потерять человека, которого сильно любишь... Потому что это может быть твоей единственной причиной, чтобы жить.
Тишина повисает, но совсем ненадолго.
— Понимаю, — произносит папа, сделав глубокий выдох. — Может, мне и было немного страшно... Но знаешь, я ведь мечтал об этой женщине всю жизнь! Разве это того не стоит? — усмехается он. — Да и страхов нет лишь у тех, кто не мечтает. А перестать мечтать всё равно, что остаться без кислорода — губительно для жизни.
Из-за приоткрытой двери слышится звук молотка, и я решаю наконец выйти из своего укрытия. Шум перебивает их продолжающийся разговор, позволяя расслышать лишь отрывки, пока я прохожу вперёд и удерживаю в руках фигурки.
— ... её увидели. Что было первым?
— Глаза, — сразу же отвечает папа, и его улыбка озаряет тёмный угол помещения даже с моего расстояния. — На улице шёл дождь, а я будто в секунду оказался на лазурном берегу. Вообще, это даже интересно, — добавляет он, поправляя очки пыльной рукой. — Отец когда-то учил меня, что в воду нужно погружаться постепенно, прощупывать дно. Но в секунду, как я заглянул в её глаза... понял, что готов сорваться в этот океан без малейших сомнений.
— Поэтому так и не научил меня плавать? — вмешиваюсь я, прищурившись отцу в ответ.
Тот разворачивается в мою сторону, не ожидая увидеть здесь. И пока Алекс отмеряет деревянную конструкцию, папа загадочно размышляет над ответом. Говорить, не пытаясь преподать урок, не его стиль.
— Я решил, что однажды настанет время, и ты сама сможешь разобраться, — с улыбкой довольного кота продолжает он. — В конце концов, человеческий опыт не передаётся. Только проживается.
— Хорошо выкрутился, — оценивающе отвечаю, освобождая руки от самодельных растений, которые начинаю расставлять на свободный край стола.
Через несколько минут отец оставляет нас, решив, что пришла пора заняться ужином. Но только когда дверь в гараж снова оказывается закрытой, меня пронзает внезапно возникшая тишина. Она длится всего мгновение, сменив свой холод на шорох губки по дереву. Алекс без лишних слов принимается шлифовать небольшого размера доску, и я не рискую отвлекать его от работы — настолько сосредоточенными выглядят его движения. Каждой стороне он уделяет одинаковое количество внимания, словно никого не хочет обделить.
Я невольно замираю, поддавшись гипнозу его отточенных действий, и остаюсь наблюдать: одной рукой упёршись в стол, он прикладывает достаточно усилий, чтобы по всему предплечью выступили жёсткие линии сухожилий, похожих на переплетающиеся ручьи.
На что ещё способны эти руки?
Лампа на столе направлена на законченную на треть оранжерею, утопающую в древесной крошке, и его тёмно-русые волосы, спадающие на лоб, слегка перекрывают часть света. Приталенная чёрная футболка, подсказывающая очертания мышц, уже покрылась пылью, впрочем, как и его рабочие брюки, а из-за правого уха виднеется карандаш. Вокруг разложены инструменты — не в творческом хаусе, как у мамы, но и не в идеальном порядке, как у меня. Просто и удобно.
Он несколько раз прикладывает деталь к основанию конструкции, подробно сверяя её размеры, словно готовит не школьный проект, а планирует построить настоящую оранжерею. И, заставив себя оторваться, я беру в ладони одно из сделанных растений:
— Я подумала, что нам может пригодиться наполнение, — произношу негромким голосом, всё ещё не решаясь окончательно нарушить тишину, окутывающую нас.
Алекс словно только сейчас замечает моё присутствие и, поворачиваясь, забирает фигурку. Покрутив её между пальцев, он инструментом выравнивает ствол, позволяя дереву принять более естественную форму. Затем примеряет миниатюру к макету, подбирая ей подходящее место:
— Отличная идея, — одобряет он, всё ещё не поднимая взгляда. — Можно будет сделать таких раза в три больше, и на пару миллиметров короче, — продолжает он, склонившись над столом и перебирая остальные растения. Затем вдруг разворачивается и берёт в руки мои ладони, разглядывая их. — Попробуй сгибать ветви плоскогубцами, так будет легче и быстрее, — комментирует он, проводя пальцем по вмятинам от проволоки на моих подушечках. Прикосновение ненавязчивое, но тело ощущает его каждым нервным окончанием.
Словно почувствовав то же самое, Алекс отпускает мою руку и возвращается к работе, так и не подняв взгляда. Незначительное действие, на которое можно было не обращать внимания. Можно. Но я обратила. Потому что его глаза, какой-то неведомой силой притягивающиеся к моим всякий раз, как мы находимся в одном помещении, стали той константой, которая может подтвердить, что мой мир всё ещё не рухнул. Я настолько привыкла к этому, что не заметила, как сама начала искать его взгляд в толпе, ощущая присутствие. Боже, я хотела найти его взгляд. А мучительные три недели после бала, к моему ужасу, это подтвердили.
И сейчас, когда он стоит так близко, что моя рубашка почти касается его правого локтя, мне кажется, что он снова не здесь. Снова отстранился. Последние дни и так сделали надлом в моей и без того потрескавшейся стене уверенности, ограждающей от внутреннего урагана. Но этот момент словно окончательно отрезвляет, напоминая «ты скоро сломаешься».
Ты не справляешься с учёбой, хотя спала шесть часов за последние четыре дня. Но этого всё равно недостаточно. И никогда не будет.
Неудачница.
Ты избегаешь лучшего друга. Игнорируешь то, что он, в конце концов, тебя поцеловал! А ты даже не ответила.
Предательница.
Ты врёшь подруге, что у тебя всё в порядке, потому что враньё стало твоей второй натурой. А может ты всегда была такой.
Обманщица.
Ты делаешь вид перед родителями, что всего вышеперечисленного не происходит.
Притворщица.
Ты боишься, что человек рядом с тобой значит для тебя больше, чем ты признаёшься. Потому что в глубине души знаешь: ты не заслужила его спасения.
Слабачка.
Ты не справляешься. Ты не справляешься. Ты не справляешься.
Дыхание. Я его не чувствую.
Вдруг кажется, что всё помещение начинает трястись... Или это моё тело?
Я со всей силы вдавливаю дрожащую ладонь в грудь, чтобы хоть так ощутить движение лёгких. Вторая рука неудачно упирается в край стола и сразу же соскальзывает.
Всё ещё не дышу.
Горло начинает жечь, а глаза застилает пот... или слёзы.
— Саша? — голос Алекса прорезает шум крови в ушах, но мой взгляд продолжает метаться по комнате. — Слушай меня! — Звук становится ближе, и он в секунду оказывается передо мной. — Дыши со мной, — уверенно произносит он, обхватив ладонями моё лицо. — Вдох. — Он демонстративно вдыхает, ожидая, пока я повторю. Но тело сопротивляется. — Сделай вдох, — повторяет он, почти размываясь перед моими глазами. Всё темнеет и затихает. А внутри остаётся только разрастающийся страх. Я уже сдаюсь, когда едва слышное «пожалуйста» долетает до меня. И то, с какой мольбой он произносит это слово, помогает приложить последнее усилие, чтобы подчиниться. — Умница, — тут же реагирует он, продолжая держаться за моё лицо. — Теперь медленно выдыхай, — говорит он, одной рукой поглаживая меня по спине круговыми движениями. Мои глаза, словно изголодавшись, сразу же вцепились в его, укутываясь в привычный шторм, и я выдыхаю. Не потому, что он попросил. Просто наконец увидела свой якорь.
Алекс заставляет меня ещё несколько раз повторить цикл, чтобы успокоить дыхание, сажая на единственную невысокую табуретку сбоку от него. Сам приседает на корточки, наверное, впервые оказавшись чуть ниже меня, и крепко берёт за руки.
— Продолжай дышать. Закрой глаза и подумай о каком-нибудь приятном месте, — обволакивающим голосом произносит он, поглаживая мои влажные от холодного пота пальцы. — Говори со мной, чтобы я знал, что ты в порядке, — объясняет он. — Подумай, где ты чувствуешь себя спокойно? Что это за место? Опиши мне, как оно выглядит.
Сил на сопротивление совсем не остаётся, и я просто делаю, как он просит. Как только веки закрываются, перед глазами сразу всплывает место, словно ожидающее, когда я к нему вернусь.
— Это парк, — начинаю говорить, всё ещё контролируя сбивчивое дыхание.
— Умница, продолжай, — хвалит он, не отрываясь от моих рук. И даже с закрытыми глазами я чувствую силу взгляда, который сконцентрирован только на мне.
— Он уже старый. Наверняка для кого-то даже неухоженный, но мне... Мне он нравится, — рассказываю, доставая воспоминания из пыльной памяти. — Там всегда пахнет елями и чем-то лиственным. Есть глубокое озеро... правда немного заросшее. И когда-то каждую весну в нём поселялась семья лебедей, — улыбаюсь, вспоминая, как приходила их кормить после школы. — Там есть каменная набережная, теперь, конечно, вся в трещинах. Но на выступах осталось пару деревянных беседок. Обычно там не бывает людей, и летом я прихожу туда почитать, — говорю, чувствуя, как соскучилась по этому месту. — Та тишина... Она успокаивает. И будто даже лечит, — заканчиваю, выдыхая.
— Звучит прекрасно, — почти шёпотом произносит Алекс, не решаясь до этого прервать мой словесный поток.
— Вообще-то ты проходил рядом с ним, — отвечаю, открывая глаза и щурясь от неяркого света. — На большом повороте к моему дому, примерно на середине пути.
— Значит, нужно обязательно заглянуть, — говорит он с лёгкой улыбкой, в которой всё ещё считывается переживание.
Перевожу взгляд вниз и замечаю, как его большие пальцы гладят мои ладони с тыльной стороны. Странно, но круги, которые он рисует на коже, словно запечатывают на ней спокойствие.
— И часто они у тебя? — вдруг спрашивает он, поднимая голову. — Только правда.
— Кто? — удивляюсь, думая, что снова упустила часть разговора.
Только когда он отвечает, сознание оглушается звоном. Будто кто-то наконец произнёс вслух эту правду.
— Панические атаки, ангел.
Я действительно не справляюсь?
— Не знаю, — пытаюсь уклониться, но его взгляд слишком крепко удерживает меня. — Пару раз в месяц? — добавляю с сомнением, наблюдая за его реакцией. С минуту Алекс рассматривает моё лицо, словно пытается найти доказательства сказанным словам. — Только правда.
Я вижу, с каким недоверием он примеряет мой ответ. Будто хочет сказать намного больше, чем думает.
— Тогда хорошо, что ты не одна, — наконец выдыхает, решив на этот раз мне поверить.
— Хорошо, что я с тобой, — киваю в ответ. Воздух всё ещё кажется тяжёлым, и я прикладываю усилия, чтобы его вдохнуть. — Иногда мне кажется, что однажды я окончательно утону в ней, — произношу быстрее, чем успеваю об этом подумать. Алекс не перестаёт гладить мои пальцы, переходя к запястьям. И, видимо, его прикосновения ощущаются так безопасно, что мне впервые захотелось поделиться тем, что перманентно обитает в моём подсознании.
— Как она ощущается? — негромко спрашивает он, словно ступает на не до конца окрепший лёд.
— Моя тревога? — спрашиваю, получая кивок в ответ. — По-разному, — задумываюсь, пытаясь подобрать слова. Но не потому, что хочу что-то утаить. Нет. Мне хочется, чтобы меня поняли. — Иногда меня просто начинает трясти со всей силы... Как если ехать со всей скорости по дороге с кучей выбоин. Или выйти в одной футболке на мороз. А ещё может не хватать кислорода. И кружиться голова. Или тошнить, самое нелюбимое. А чаще всего сердце хочет вырваться из груди, и от это становится очень страшно... Хотя, это бывает и от кофе, — пытаюсь отшутиться, но его взгляд полон серьёзности. — Но в последнее время я слышу... голос, — признаюсь едва слышно.
— Голос? — интересуется он. — И что он говорит?
— Всякие вещи.
Формулировка оставляет желать лучшего, будто сама тревога против того, чтобы оказаться обнародованной.
— Например? — не останавливается Алекс.
Не говори ему. Он не поймёт.
— Это глупо, — бросаю, отводя глаза.
— Эй. — Его рука ложится на мой подбородок, возвращая взгляд. — Это не глупо. Ничего из того, что ты говоришь, не глупо, — успокаивает он, забирая меня в свой шторм. — Я не хочу давить. Просто хочу понять... И помочь.
Не знаю, какой магией обладают его глаза, но глядя в них, невозможно врать. И мне требуется три глубоких вдоха, чтобы наконец заговорить.
— Он придумывает разные... сценарии. Раскручивает их до мельчайших деталей. И это звучит так живо, понимаешь? — волнуясь, продолжаю объяснять. — В смысле, как ему не верить? Всё кажется таким реальным! И иногда этот голос такой... громкий, что мне хочется исчезнуть. Раствориться. Потому что всё, что он говорит, кажется мне... правдой, — признаюсь, понемногу поднимая со дна души давно осевший камень. — Тогда я чувствую, будто осталась в абсолютной темноте, где нет ни единой щели хотя бы для крошечного проблеска света...
Уголки глаз заполнились слезами, которые словно хранились именного для этого момента. Я зажмуриваюсь и ощущаю, как большой палец собирает влажные капли на моём лице.
— Спасибо, что поделилась, — говорит он, и я удивляюсь, как можно благодарить за такое. За то, что тебя обременили чужими проблемами. — Знаешь, однажды Катя сказала мне: «Если ты не видишь свет в конце тоннеля, тогда стань тем светом, который приведет тебя туда сам», — с улыбкой на лице произносит он, разрешив своей ямочке выглянуть и приковать моё внимание к его левой щеке.
Я почти никогда не знаю, что он может сказать. Даже не пытаюсь угадать. Но впервые за всё это время почувствовала, что он обязательно упомянет Катю. Будто она его личный патронус, который даёт ему силы, чтобы помогать другим.
— Это очень красиво, — улыбаюсь в ответ, всё ещё глядя на него сверху вниз. — Она случайно не пишет книг? Я бы почитала.
— Не удивлюсь, если за время моего отсутствия она напишет целый сборник. — Его тёплый смех быстро сменяется разочарованным взглядом, и я физически чувствую этот укол боли внутри своей груди.
Его отсутствия.
Когда Миша прошлым летом на две недели уезжал в образовательный лагерь, это была наша самая долгая разлука. Стоит ли упоминать, сколько дней после этого я не выпускала его из объятий? Но допустить хотя бы мысль, что меня разлучат с ним, тем более вот так...
Ему тоже не помешает помощь.
Чувствуя, что дыхание вернулось в норму, я поднимаюсь с табуретки, протягивая Алексу руку. Тот хватается за неё лишь из вежливости, в секунду оказываясь надо мной без лишних усилий, и я веду его к столу.
— Расскажи, откуда ты умеешь делать такое, — прошу, указав на макет.
Он не сразу отвечает, словно для этого нужно забраться в глубину воспоминаний.
— На самом деле, раньше я делал... кукольные дома, — спустя недолгое молчание начинает он. И, кажется, я в первый раз наблюдаю смущение на его лице, которое становится непривычно... детским. Без отпечатка тяжёлого прошлого. И мне любопытно увидеть его когда-то по-настоящему счастливым. По-настоящему живым.
— Умоляю, скажи, что это было для Кати, — сдерживая смех, говорю я, подняв голову и посмотрев на него. В серых глазах проснулся азарт, чего я и добивалась.
— Ты что, только для себя, — лукаво говорит он, наклоняясь ближе. — Иначе откуда знаю, что есть уже больше сорока мультфильмов о Барби? Чёрт, они даже сняли тот, где она попадает в компьютерную игру! Зачем?! — Последнее слово он произносит так жалобно, что я не сомневаюсь: Катя заставила посмотреть их все до единого, и, боюсь, не по одному разу. Смех тут же вырывается наружу. И мой, и его.
— У тебя отлично получается, — комментирую, наклоняюсь к макету. Он действительно кажется идеальным, выверенным до миллиметра.
— Спасибо, — отвечает Алекс, поднимая со стола рулетку. — Мне всегда нравилась идея создать что-то крепкое. Что может прожить годами... Веками, — с каплей мечтательности произносит он, измеряя размеры оранжереи. — То, в чём есть душа. Без неё любой дом будет просто пустой коробкой, — продолжает размышлять он. — А пустота разрушает, — говорит, наклонив ещё не прикреплённую к макету стену так, словно она готова упасть на основание.
— Тогда хорошо, что мы нашли, чем её заполнить, — отвечаю я, выравнивая стену и подставляя под неё фигурки растений.
Алекс пишет на листе бумаги размеры и количество нужных деталей, а затем я решаю остаться. Чтобы понаблюдать и, по возможности, помочь ему в работе. Стоит признать, что занятие оказывается куда увлекательнее, чем я себе представляла: он детально рассказывает мне, как и что нужно делать, параллельно вспоминая о кукольных домах, которые раньше мастерил.
И, через несколько минут, я уже не знаю ни времени, ни погоды за окном, ни даже пространства вокруг: мир сжался до деревянной оранжереи с двумя людьми, которые пытаются построить что-то крепкое.
Патронус — магическое заклинание из вселенной Гарри Поттера, создающее защитного духа, символизирующего внутреннюю силу и чистые воспоминания мага.