Глава 17 [Алекс]
Раньше я думал, что самое страшное в жизни — уйти из неё в одиночестве. Но оказалось, что хуже этого только провести её в этом одиночестве. Даже среди людей, ты чувствуешь себя запертым за стеклянной стеной: настолько тонкой, что невольно видишь всё, что творится за ней. Но стоит попробовать перебраться через эту стену, разбить стекло, и понимаешь, что оно прочнее стали.
Было время, когда я не знал этого чувства и по своей наивности полагал, что так будет всегда. Как же глупо теперь звучат эти надежды. Голова давно превратилась в камеру пыток: мысли, словно волны, захлёстывают снова и снова, твердя одно и то же. И иногда, чаще чем хотелось бы, я готов поверить им. Что я действительно был создан для одиночества.
Рассекая широкими шагами колкий февральский воздух, только одно может относительно радовать: хотя бы в этом месяце меня ожидает меньше одиноких дней.
Подойдя к двери оранжереи, на мгновение позволяю себе ощутить трепет в груди от воспоминаний того вечера. Совсем ненадолго, чтобы они не успели пропитаться горечью мечущихся мыслей. Её свет я храню слишком бережно. Всё ещё кажется, что этот сон никогда не выходил за грани моего воображения. Настолько невозможным ощущался тот момент.
Оттого переступить порог здания представляется мне шагом смирения с реальностью, где тот вечер так и останется только в нашей памяти. Так что телу приходится приложить дополнительное усилие, чтобы совершить это действие.
— Ого, дошёл наконец, — слышится в дверях. — А мы уже думали, что твоя сверхскорость дала сбой, Эдвард.
Лера иронично прокомментировала моё опоздание, параллельно собирая свои медные волосы в высокий хвост. Насколько же всё плохо, если мне хочется рассмеяться от её уже традиционной вампирской шутки?
— Кузнецов задержал тренировку, — отвечаю, пока взгляд невольно скользит в сторону от Ковалёвой, останавливаясь в своей привычной точке. — Простите.
Лесные глаза продолжают упорно избегать контакта, как и последние несколько недель. Но даже понимание, что это заслуженно, и даже к лучшему, не может остановить сердце от желания упасть к её ногам. Я медленно слежу за её взглядом и замираю, разглядывая неожиданно печальную картину. Красный амариллис, ещё недавно нежно крутящийся между её пальцев, рассыпал свои лепестки по столу, смирившись с одинокой погибелью. Последнее живое доказательство, что это всё же был не сон...
Сопротивляясь желанию окунуться в воспоминания, я обращаюсь к Лере, уже доставшей из портфеля свой блокнот:
— Ты сказала, что появилась идея для проекта?
— Именно, — поддерживает она. — Потому что, в отличие от вас двоих, я о нём не забыла! — Девушка мечет укоризненные взгляды на нас обоих, заставляя вернуться в реальность и сконцентрироваться.
— Мы все во внимании, — отвечает Саша, поворачиваясь к подруге и заправляя за ухо прядь каштановых волос. И хотя теперь я знаю, насколько они мягкие они на ощупь, рука всё равно умоляет прикоснуться.
Тембр её голоса вынуждает меня вжаться ногами в землю, борясь с импульсом сделать два шага, разделяющих нас, и узнать, почему он вдруг стал таким удручающе тихим. Последние недели я слышал её смех чаще обычного, особенно рядом с Дэном. Кажется, между ними снова всё наладилось, и, спрятав остальные чувства, я позволяю себе оставить лишь радость за неё. А тёплый звон её смеха и улыбка на лице только помогают этому усилию.
Сейчас же голос пропитан обидой, и, если они снова поссорились... Ладони вцепились в ближайший стол, будто пальцы сами начали искать опору.
— Во время бала я выловила Лебедева в расслабленной обстановке. — Быстрый темп Леры отвлекает меня от импульсивной агрессии по отношению к неповинному столу. — Я спросила, как нам переплюнуть другие проекты? Ведь у всех, как обычно, будут одинаково скучные презентации... В общем, он сказал, цитирую: «Иногда слишком сложно представить то, чего не видел».
Наше с Сашей молчание вынудило Ковалёву громко вздохнуть и добавить пояснение:
— И тогда я подумала: нам нужно физическое представление нашей идеи! Понимаете? — Лера разворачивает свой блокнот, показывая нам зарисовку на одной из страниц, изображающую оранжерею в том виде, который мы планировали.
Саша внимательно всматривается в рисунок, обдумывая идею, а затем вдруг произносит:
— Это хорошо, но нужно больше, — говорит она, глядя только на Леру.
— И что ты предлагаешь? — не выдержав, спрашиваю я. Лишь бы хоть на секунду ощутить на себе её взгляд.
— Нам нужно что-то более весомое... — всё ещё не поворачиваясь, продолжает она. Словно игнорировать моё присутствие стало единственным признаком внимания, которого я заслуживаю. — Что могло бы заставить их полностью проникнуться той атмосферой, которую мы хотим создать. Что-то вроде...
— Макета, — вырывается у меня скорее от отчаяния, но этот ход приносит свои плоды, заставляя две пары удивлённых глаз повернуться в моём направлении. — Если бы мы смогли раздобыть инструменты и помещение, можно было бы... — Я сокращаю расстояние между нами, раздумывая над собственным предложением. Оно кажется безумным и логичным одновременно, напоминая о временах, когда я последний раз брал в руки инструменты. Но когда в лесных глазах на секунду виднеется проблеск надежды, мне не нужно других причин, чтобы убедиться в правильности решения. — Я могу сделать макет оранжереи.
— И тогда все смогут увидеть нашу идею... почти как в виртуальной реальности! — Лера воскликнула от восторга, записывая мысль в блокнот, пока я уцепился за возможность насладиться зеленью глаз, которые впервые за последнее время не попытались скрыться. — Инструменты... Я могу попробовать договориться со столярной. Но они не пустят без преподавателя, это накладно по часам... — Ковалёва продолжает бегло перебирать варианты, когда я замечаю уже знакомый блеск во взгляде, прикованном ко мне. У неё появилась идея. И сердце по привычке замерло, ожидая услышать её голос.
— Не нужно никого просить, — произносит Саша, и на короткое мгновение мне кажется, что улыбка почти пробилась сквозь её невозмутимый фасад. — У меня дома есть всё необходимое. Я надеюсь...
— Точно, твой папа! — Кажется, с каждой фразой радость в голосе Леры растёт с шокирующей скоростью. — Чего стоит один уголок для рисования в вашем доме... Как думаешь, он разрешил бы Алексу позаимствовать гараж и пару инструментов?
— Сомневаюсь, что он будет против, — отвечает Саша, а затем поворачивается в мою сторону. — Можем зайти ко мне, и ты проверишь, подойдёт ли помещение и хватит ли материалов...
Мимолётная дрожь в её голосе выдаёт сомнение, и я не позволяю ему распространиться дальше, мгновенно соглашаясь. И сразу же отбиваюсь от аргументов здравого смысла, твердящего, что эта идея обречена на провал.
— Я же говорила, что мы идеальная команда, — бодро комментирует Лера, первой выходя из оранжереи. — Тогда договорились, — подмигивает она, сжимая ежедневник.
Придержав дверь, я пропускаю Сашу вперёд, стараясь не выдать учащённый пульс, когда она проходит мимо.
— Мне ещё нужно забрать Мишу, встретимся в фойе, — тихо бросает она, уходя вслед за подругой.
А я ещё ненадолго задерживаюсь в проходе, вдыхая напоследок аромат цветов, хранящих самое ценное воспоминание. И снова убеждаю себя, что поступаю правильно.
***
— А не стоило терять свои рукавицы, — обращается Саша к брату, подтягивающему спадающие с рук перчатки, которые велики ему на... очень много размеров. Затем мимолётно поднимает голову на меня и снова благодарит за них.
— Зато я победил в снежки! — обиженно отвечает Миша, случайно уронив перчатку в ближайший от него сугроб.
В секунду наклоняюсь, поднимая потерю, стряхиваю от снега и приседаю на корточки, надевая её на его крохотную ладонь.
— Всех обыграл? — спрашиваю, пряча от холода детские пальцы.
— А то! — Изумрудные глаза загораются гордостью, которая вынуждает уголки губ приподняться в улыбке.
— Тогда оно того стоило, — киваю Мише и встаю, продолжая движение.
Почти всю дорогу я слушаю их с сестрой диалог, не вмешиваясь, и наслаждаюсь. Однако изредка сердце щемит от их тесной связи. Всё бы отдал сейчас даже за мелкую ссору с Катей. Лишь бы не через экран телефона.
— А снежным совам не нужны перчатки. У них есть перья на лапах, — вставляет Миша на очередном повороте.
— Жаль, что ты не сова, — горько усмехается Саша, отряхивая снег с его шапки. — Метель начинается, давайте быстрее.
Снег и правда падает с усиленным темпом, мешая идти. А её слова не помогают Мише ускорить шаг, и он продолжает застревать в сугробах, отчего мы только больше погружаемся в метель. Недолго думая, я останавливаюсь, снимаю рюкзак с плеч и перекидываю его на грудь, чувствуя, как ткань плотно облегает пальто, но не сковывает движения. Ветер разыгрался ещё сильнее, и мне приходится ускориться. Подойдя к Мише, снова приседаю, взяв его за руки:
— Совой не обещаю, но можешь побыть коалой, — предлагаю, показывая ему забраться ко мне на спину.
Саша пытается возразить, но я не даю ей и шанса, тем самым, кажется, разозлив её окончательно. Но я не боюсь её злости. В глубине души знаю, что заслуживаю только этого. Миша в секунду оказывается на моей спине, обнимая за шею и пряча лицо от снега.
— Круто, — комментирует он после нескольких минут тишины. — Как будто меня спасатель из пожара выносит. Скажи, Саш?
Она бросает короткий взгляд в нашу сторону, а затем отворачивается, закусывая нижнюю губу.
— Да, он такой, — тихо произносит она, глядя сквозь снежный ветер. — Всех спасает...
Остаток пути мы добираемся в тишине, изредка обмениваясь с Мишей парой слов. Кажется, он любую тему может свести к фактам о животных, и меня поражает, насколько точно ему удаётся их подбирать. И как много информации хранится в его пока ещё небольшой голове.
Подходя к их дому, я спускаю его на землю, получив взамен улыбку, так похожую на Сашину. Миша первым подбегает к порогу и, позвонив в дверь, бросается обнимать маму. Снег с его ботинок продолжает стекать на коврик в прихожей, но это ни на секунду не отвлекает их от оживлённой беседы. Женщина убирает за уши русые пряди, которые будто хранят в себе всё то солнце, что не появлялось уже несколько дней. Затем помогает сыну расстегнуть куртку и обращается к нам, всё ещё стоящим в дверях:
— Какая неожиданная встреча, Александр, — здоровается она, впуская нас в дом, и я отвечаю тем же. Лазурные глаза быстро осматривают наши заснеженные лица. — Скорее проходите внутрь.
Мы снимаем промокшую верхнюю одежду и рюкзаки, оставшись стоять в обуви. Дом, который до этого был лишь представлением в моей голове, оказывается ещё лучше в реальности. По крайней мере, я могу остаться просто в прихожей, и это уже чувствуется уютнее, чем собственная квартира.
— А папа уже дома? Нам нужны некоторые инструменты для школьного проекта, — спрашивает Саша, ища на полке ключи.
— Обещал скоро быть, — отвечает ей мама. — Можете пока сами посмотреть, что есть в гараже. А я скоро доделаю ужин.
Женщина удаляется, по всей видимости, на кухню, и я направляюсь за Сашей, которая без слов пошла открывать дверь слева от неё. Переместившись из тёплого дома, ещё не окончательно успевшего согреть нас после улицы, мы оказываемся в прохладном полуосвещённом одинокой лампой помещении, полностью пропахшем сухим деревом и сладковатым ароматом моторного масла. Звук шагов эхом отдаётся от стен пустого гаража, пока мы приближаемся к верстаку в углу напротив. На столе виднеются остатки стружки и несколько разбросанных инструментов, которые Саша тут же принимается раскладывать по местам, будто желая быстрее избавиться от хаоса перед глазами.
— Здесь есть то, что тебе нужно? — тихо спрашивает она. И оторвать взгляд от неё, чтобы рассмотреть инструменты, стоит мне всех оставшихся усилий.
Провожу ладонью по пыльному краю шершавого верстака и ощущаю под пальцами тёплое дерево, хранящее чужие следы. На секунду дыхание замирает, боясь спугнуть давно забытое чувство, когда рука нащупывает край деревянной доски. Смолистый, до боли знакомый запах, ударяет в лицо, медленными шагами пробираясь к воспоминаниям. В скрипучем ящике нашлась старая ножовка и наждачная губка, с вдавленным следом чьих-то пальцев. Вверху на полке в аккуратном порядке расположились прозрачные коробки с гвоздями, подписанные по размерам, и металл едва слышно звякает, когда я трясу одну из них. На другом краю стола лежит линейка с почти стёртыми цифрами и простой карандаш, чуть погрызенный с одного конца.
Кажется, не я один страдаю от этой привычки.
— Да, думаю, это подойдёт, — отвечаю, облегчённо возвращая взгляд к Саше. Её голова всё ещё опущена вниз, а руки нервно сдирают чёрный лак с ногтей. И мой кулак инстинктивно сжимается в осознании: что-то снова заставило её переживать.
— Тогда можем подождать папу в доме, — почти шёпотом бросает она, поворачиваясь к выходу. Но я не даю ей сделать и шагу в направлении двери, быстро схватив за руку и развернув к себе. Здравый смысл неистово бьётся о стены разума, требуя взять ситуацию под свой контроль, но упрямый орган в груди оказывается сильнее.
— Давай поговорим, — выпаливаю, не осознавая всего риска только что сказанной фразы.
Её глаза поднимаются на меня, и весь их зелёный цвет поглощается темнотой.
— Разве это не заставит тебя нарушить наш уговор? — произносит она с такой обидой в голосе, от которой моя совесть уже готовится залепить мне крепкую пощёчину.
Только правда.
— Я не врал тебе, ангел... — Хриплый голос запинается, пока я пытаюсь найти нужные слова.
— Да, ты просто игнорируешь. Это хуже, — проговаривает она каждое слово, словно бросает их в меня со всей силы. — Если ты не хочешь меня видеть, то...
— Эй, — прерываю, одёргивая её за руку. — Никогда не думай так. Никогда.
Не хочу её видеть? Это то, что заставляет меня дышать.
— А что я должна думать? — отчаянно спрашивает она.
И мне хочется ударить собственный разум от того, что он не приходит в порядок. От того, что заставляет её волноваться.
— Думай о том, что ты заполнила все мои мысли. Все до одной, — произношу, сжимая её ладонь. — С момента, как я открываю глаза, и до того, как снова усну. Но там тоже ты. Всегда ты. Каждый момент дня — белый шум на фоне мыслей о тебе. Я...
— И ты винишь меня в этом? — В уголках лесных глаз скопились слёзы, от которых моё сердце сжимается ещё сильнее.
— Вин... Чёрт, я благодарю тебя! — Я даже не заметил, как голос почти перешёл на крик отчаяния.
— Благодаришь? И что... Поэтому игнорировал меня целых три недели? — Её голос срывается, эхом отдаваясь от стен, а ноги продолжают нервно стучать в такт трясущимся рукам. — Я... Я не понимаю.
Только тогда осознание, холодное как лезвие, вонзается в мой затылок: я и есть причина её переживаний.
Ты всё-таки стал её проблемой.
— Я... — делаю вдох, но он не помогает. Почему это так сложно? Не придумав ничего лучше, беру её вторую ладонь и аккуратно кладу на свою грудь. Позволяю нежным пальцам соприкоснуться с рубашкой, в верхнем кармане которой лежит трёхнедельная записка, выученная наизусть. — Оно не будет врать, — произношу, внимательно всматриваясь в её встревоженное лицо. — Чувствуешь? — прижимаю ладонь ближе к телу и накрываю своей. — Каждый стук только для тебя, — добавляю, и тишина повисает между нами, оставляя только звук её пальцев, отбивающих удары моего сердца. И на секунду я испугался, что оно перестанет пульсировать без её помощи. — Но это не оно приняло решение отдалиться.
Даже растерянной, она всё ещё выглядит как произведение искусства, которое предназначено свести тебя с ума или бесповоротно влюбить в себя. Удивительно, что она способна одновременно на всё.
— Почему ты вообще должен отдаляться от меня? — Непонимание пробивается сквозь её голос, отливаясь даже в глазах.
— Потому что не могу позволить ему навредить тебе, — признаюсь с выдохом. И когда ожидаю услышать очередной вопрос и начать объясняться, Саша произносит собственный вывод.
— Дело в твоём отце... — Она поднимает взгляд, а моя челюсть сжимается от одного упоминания его из её уст. — Но почему он может мне навредить?
— Ты его совсем не знаешь, — мотаю головой, не желая даже ставить их в одно предложение.
Из-за него я теряю всё, что мне дорого. Но с ней — я этого просто не переживу.
— Знаю, что он ведёт себя, как надменный... мерзавец, — произносит она, чуть дольше подбирая последнее слово. И с моих губ срывается неожиданная улыбка от того, как она старается не обидеть меня этим оскорблением, несмотря на свою злость.
— Беру свои слова назад. Ты знаешь его слишком хорошо, — усмехаюсь, проводя свободной ладонью по её волосам и задерживаясь на её щеке. — У него талант превращать чужую жизнь в один из кругов ада.
— Как твою? — тут же реагирует она, не отрывая зелёных глаз. Я наблюдаю, как пазл складывается в её голове, не дожидаясь моего ответа. — Розовый пластырь в твоём кармане. Слова о том, что уезжать бывает непросто. Обещание, которое не можешь нарушить. Одиночество, с которым знаком слишком давно... Он как-то разлучил тебя с Катей, и теперь...
Она продолжает говорить, а я только удивляюсь. Не тому, что она догадалась. В этом было бы глупо сомневаться. Но тому, что она запомнила абсолютно всё. Обо мне.
И вот он, разговор, который никогда не должен был случиться, но тем не менее, происходит прямо сейчас. Всё моё нутро борется между тем, чтобы замолчать, и чтобы рассказать наконец хоть кому-то.
Ей можно довериться. Она поймёт.
Отпускаю её руки и возвращаюсь к верстаку. Беру со стола карандаш, чтобы отвлечься от внутреннего сопротивления. И, перекручивая его между пальцев, позволяю мыслям постепенно вырваться наружу:
— Катя — это единственный луч света в моей жизни. — Слабая улыбка скользит по губам, когда детский смех, будивший меня по утрам, раздаётся в голове приглушённым звуком. — Когда она появилась, мне показалось, что мир сделал мне подарок. Лучший из всех, что можно пожелать. Которого я, вполне вероятно, ничем не заслужил, — признаюсь, закрывая глаза и продолжая крутить карандаш. — Тогда я впервые почувствовал, что кто-то во мне нуждается. Когда она училась говорить, ходить и даже... драться, я знал, что могу помочь. Что я всегда должен быть рядом, что бы ни случилось. Уверен, ты это понимаешь, — открываю глаза, встречаясь с рассеявшейся темнотой в её взгляде. Саша кивает и подходит ближе, но продолжает молчать. Словно не хочет спугнуть мой рассказ. — Но несколько лет назад... Чёрт, я впервые всё это рассказываю. — Слова комом застревают в горле, словно вырваться наружу было их самым большим страхом. Точно сказать это вслух значит разорвать себя изнутри. Тогда тонкая рука скользит в мою, убирая из неё почти треснувший карандаш и переплетая наши пальцы. Тело будто делает вдох и разрешает мне продолжить. — У Кати врождённая аномалия сердца. Синдром Вольфа-Паркинсона-Уайта. Его нашли не сразу, поэтому пришлось делать операцию. Это помогло... но только на время. Приступы вернулись, а развод отца с её мамой ещё больше ухудшил положение... — Глаза отчего-то резко стали влажными. — Это был первый раз, когда я осознал, что ничем не могу ей помочь. Ничем... Для повторной операции нужно ждать ещё несколько лет. Несколько лет её приступов и моего бессилия! — вырывается из самых глубин, когда Сашины пальцы крепче обхватывают мои. Удерживают от срыва в бездну мучений. — Он обещал, что поможет. Найдёт лучших врачей, проплатит лечение... Что угодно. Но только если я перееду и стану его звёздной игрушкой. Построю спортивную карьеру, которой можно тыкать в лицо тем, кто так же жаждет власти и признания. Если буду жить по его указке. Делать то, что хочет он, — почти перехожу на шёпот, не в силах выносить это признание. — Если бы я остался... Только так я могу помочь. Только так ей будет лучше. Поэтому я уехал. Бросил её...
Я даже не успеваю договорить, когда две руки вдруг обвивают мой торс, соединяясь на спине. Боль отступает от одного её прикосновения, которое будто гладит меня изнутри.
— Алекс, ты её не бросил. Ты её спас. — Собственное имя, произнесённое её голосом, отбивается в сердце. Имя, которое раньше принадлежало лишь Кате. Которому она смогла вернуть смысл. — Это так ужасно, и мне очень... очень жаль. Правда. — Её слова утонули в ткани моей рубашки. — Как тебе помочь? — спрашивает она спустя несколько секунд, поднимая голову.
Боже, её глаза. Клянусь, она даже не подозревает о их силе надо мной.
Никто и никогда не хотел мне помочь.
— Просто будь, — шепчу, прижимая ближе к себе. Кладу подбородок на её макушку и делаю вдох, чтобы ощутить щекотящий душу аромат ванили. — Этого уже достаточно, — отвечаю, касаясь губами её лба. Тепло её кожи тут же впитывается в них, оставляя лёгкое покалывание.
Мы стоим в исцеляющем душу молчании, пока мой подбородок отдыхает на её макушке, а собственное сердце ловит удары её, отбиваясь эхом. И мне хочется остаться в этой точке времени, пока все раны окончательно не затянутся. Потому что с каждой секундой я только больше убеждаюсь, что она на это способна.
Но внезапный шум поднимающихся ворот гаража заставляет Сашу отпрянуть от меня, и я вдруг вспоминаю, для чего мы вообще сюда пришли.
Из заехавшей машины выходит мужчина лет сорока на вид, с очками на носу и вьющимися каштановыми волосами, как у дочери. Он с лёгким удивлением осматривает нас, а затем протягивает мне руку, улыбаясь всё той же искренней улыбкой, которая, видимо, присуща всей семье Леоновых:
— Александр, очень рад встрече, — бодро произносит он, переводя взгляд на Сашу. — Неужели дочь наконец познакомит нас с героем, который помог ей побороть страх машин?
Я лишь глухо усмехаюсь, думая, прошёл ли этот страх окончательно. Судя по тому, как Саша едва заметно поёжилась, этот транспорт всё ещё не внушает ей доверия.
— Я совсем не герой, — отвечаю мужчине, не отводя от неё глаз. — К тому же, такая смелая девушка вовсе не нуждается в помощи. Она гораздо сильнее, чем думает, — признаю с улыбкой на губах.
Её отец, словно пробуя мои слова на вкус, отвечает с лёгким прищуром:
— Речь настоящего героя. — Хлопок по плечу буквально на секунду заставляет меня напрячься от уже привычных инстинктов, расслабившись только когда стало ясно, что это было одобрение. — Так чем мы обязаны такому визиту?
Мы с Сашей кратко вводим мужчину в курс дела, и он тут же принимается искать необходимые материалы, словно заинтересован даже больше нас. Его энтузиазм можно сравнить только с Лерой. А под конец разговора уже не возникает вопросов о том, можно ли воспользоваться его помещением.
Неужели это и есть отцовская поддержка?
Выходя из гаража, мы снимаем обувь, и все втроём отправляемся на кухню, следуя манящему запаху запечённого картофеля с мясом. Отговорку, что мне пора домой, никто не воспринял всерьёз, поэтому сейчас я сижу за столом, рассматривая Мишину энциклопедию. Он перечисляет выученные факты о каждом насекомом, и я думаю, откуда в нём такая любовь ко всему живому. Саша сидит на стуле напротив, и мы переглядываемся, усмехаясь от научных названий, которые из уст малыша звучат слишком забавно.
Я продолжаю разглядывать комнату и любоваться её жизнью. Тёплый свет лампы над деревянным столом разливается по стенам, словно мёд на ладони. Духовка нагрела помещение до комфортной температуры, заставляя щёки налиться румянцем. Вверху от плиты висят деревянные лопатки, явно пользующиеся популярностью в процессе готовки. Взгляд скользит к подоконнику, на котором в смешанном порядке расположились горшки с зеленью вроде петрушки или базилика, чуть перекрытые завешенными наспех шторами. Кажется, в этом доме даже растения улыбаются.
И, когда на столе волшебным образом возникает ужин, все продолжают общаться, рассказывая о своём дне. Удивительно, как всего за несколько минут здесь перестаёшь чувствовать себя чужим, напитываясь их дружелюбием. И мне хочется запомнить каждую улыбку, каждый звук смеха и каждую шутку, сказанную в тот момент.
Чтобы заставить себя поверить, что семья может быть такой.