Глава 16 [Саша]
«Zweisamkeit (нем.)
Подходит?..
С.»
***
Желание сохранить красоту как можно дольше порой доводит людей до абсурдных поступков. В погоне за этими ускользающими мгновениями мы забываем, что жизнь не статична. И умение любоваться каждым её изменением — настоящее богатство.
Я бы вряд ли придалась таким размышлениям с самого утра, если бы не просьба Лебедева, благодаря которой мы с Лерой последние пятнадцать минут заняты совсем не литературой. Наше праздничное украшение фойе, к моему удивлению, продержалось ещё несколько дней. Хотя я бы с радостью разрешила измученным цветам уйти на законный покой вместо того, чтобы расставлять их остатки по вазам и размещать в каждом кабинете.
С одной стороны, это прекрасно, ведь результат нашего общего труда не только оценили по заслугам, но и признали достойным сохранить ещё на какое-то время. Только теперь мои руки начинают понемногу неметь от ледяной воды, покалывающей кожу сквозь стеклянные стенки вазы. Наверное, не стоило оставлять джемпер в кабинете — рукава как раз спасли бы меня от полного обморожения.
Ковалёва продолжает составлять цветочные композиции в учительской, а я начинаю сомневаться в преимуществах того, что мы раньше остальных справились с тестом по литературе. Может быть, действительно: «Истинная мудрость — это способность в нужные моменты убедить остальных в том, что ты полная дура». Сейчас слова Лериной бабушки кажутся мне уже не такими бессмысленными.
Поднявшись по центральной лестнице, я недолго перевожу дыхание и мысленно злюсь на человека, который решил разместить инвентарную так далеко от кабинета преподавателей. Надеюсь, звонок прозвенит как можно скорее, и Лебедев сможет поручить это увлекательное занятие кому-то другому.
Словно услышав мою просьбу, коридор разрывает пронзительный вой сирены. Ощущение собственной удачи почти успевает вызвать улыбку на моём лице. Но, когда через несколько секунд звон повторяется, становится понятно: что-то не так.
Зашагав быстрее по направлению к учительской, я стараюсь крепче держаться за вазу, глядя на покачивающиеся волны внутри неё. Звук, сдавливающий уши, не прекращается, а стены школы наполняются хаосом: из кабинетов шумными группами выходят ученики, спускаясь и затягивая меня в свой поток.
«Пожарная тревога» слышится с разных сторон, и я ускоряю шаг. Продираться сквозь толпу становится всё неудобнее, учитывая вес в моих руках. В какой-то момент я не успеваю сманеврировать из-за большого наплыва людей, и группа младшеклассников со всей скорости врезается в мой живот, позволяя массивной вазе извергнуть из себя всё содержимое.
Прямо. На. Меня.
Виновники в ту же секунду скрываются в потоке, а я остаюсь с полупустой вазой и насквозь промокшей белой рубашкой. Ткань с каким-то ненасытным удовольствием пропитывается влагой, неприятно прилипая к телу.
Протолкнувшись к ближайшему подоконнику у конца коридора, оставляю вазу и пытаюсь выправить рубашку из юбки, чтобы убрать дискомфортное ощущение подальше от собственной кожи. Идея кажется далеко не самой гениальной. И не решает главной проблемы.
— Все выходим на улицу! — слышится где-то за спиной.
Думай.
В эту секунду ноги сами ведут к ближайшей лестнице, поднимая наверх.
Надеюсь, у меня ещё есть время.
Повернув на следующем этаже, я собираюсь буквально на минуту зайти в кабинет литературы за джемпером. Однако перед входом меня встречает одинокая фигура, не появившаяся на первом занятии.
— Если открыть дверь, войти будет проще, — вспоминаю сказанную когда-то здесь же фразу, безрезультатно дёргая за ручку.
— Да. — Подавленности в его голосе не удаётся скрыться даже за появившейся на мгновение улыбкой. — Мне как-то говорили...
— Серьёзно? Он захлопнул дверь? — резко ругаюсь на Лебедева, отходя от кабинета. — При пожарной тревоге...
Выбора не остаётся — придётся выбежать на улицу в таком виде.
В этот момент я замечаю шевеление напротив и перевожу взгляд на Алекса: он, молча сняв с плеча рюкзак и опустив его на пол, вынимает руки из серого свитшота с эмблемой орла и, стянув одной рукой через голову, протягивает мне. Сам же остаётся стоять в белой рубашке, облегающей тело, и рельеф его торса отчётливо виднеется сквозь ткань.
Я тут же опускаю взгляд на собственную рубашку, осознавая, что всё это время мокрая одежда просвечивала белье.
Прекрасно...
Чувствуя, как стремительно жар приливает к щекам, я мигом выхватываю жест доброй воли из рук Алекса и, поблагодарив, надеваю на себя как можно скорее. Просунув голову, сразу же оказываюсь окружена запахом бергамота и не упускаю возможности глубже вдохнуть этот успокаивающий аромат. Толстовка своим размером доходит почти до длины моей юбки, а рукава свисают так, словно я могу спрятать в них половину своего рюкзака.
— Теперь ты всегда будешь меня спасать? — шутливо спрашиваю, взглянув обратно на него.
Но глаза, ещё несколько дней назад сиявшие жизнью, сейчас полностью поглотил ураганный шторм. А цвет окружающих алых сосудов даёт новый повод для беспокойства.
— Ангел, всё как раз наоборот, — с грустной улыбкой произносит он, назвав недавно подаренным прозвищем, от которого внутри растекается тепло.
Внезапная сирена прерывает наш зрительный контакт, заставляя вспомнить о пожарной тревоге. Коридор окончательно опустел, и я, недолго думая, хватаю Алекса за руку и веду на боковую лестницу, к ближайшему выходу. Почти переходя на бег, успеваю цепляться свободной ладонью за деревянные перила, чтобы контролировать тело на поворотах. И, пока мой организм использует последние силы, Алекс, кажется, идёт в привычном для себя темпе. Могу только позавидовать преимуществу его роста и спортивной подготовки.
— Прогуливал? — решаю спросить, стараясь отвлечься от колющей боли в правом боку. Мы уже почти спустились с лестницы, направляясь к выходу.
— Семейные обстоятельства, — задумавшись, кратко отвечает он, перенимая у задыхающейся меня инициативу и открывая дверь. — Как раз собирался объясниться перед Лебедевым.
Проскальзываю под его рукой, и январь обдаёт морозом в ту же секунду, как мы ступаем на крыльцо. Ощущение дежавю врезается в сознание короткими отрывками того вечера. Вечера, который до сих пор кажется мне сном или результатом игры воображения. И я всё сильнее склоняюсь к последнему варианту, глядя на абсолютно противоположную версию Алекса рядом со мной. Ищу в нём того, кто стоял со мной в оранжерее, кто смотрел на меня словно я самое ценное его воспоминание, кто заставил моё сердце сорваться с привычного ритма одним прикосновением... Но его больше нет.
Мы идём в полной тишине, и только отдалённый школьный шум отвлекает меня от вопросов, заполняющих голову. Сомнение пропитывает каждую мысль, вынуждая в панике перебирать все возможные варианты.
Я сделала что-то не то? Он ждёт какого-то шага? Или просто хочет всё забыть...
— Всё в порядке? — не выдержав, спрашиваю перед последним поворотом.
Алекс останавливается немного впереди и, глубоко выдохнув, разворачивается в мою сторону. В его взгляде невозможно прочитать ни одно чувство — все они находятся в борьбе друг с другом. И моё сердце сжимается, впервые боясь услышать от него ответ.
— Мы договорились не лгать друг другу, так? — произносит он, ожидая моего подтверждения. Тут же киваю, гадая, почему он вообще должен мне лгать. — Тогда не задавай мне этот вопрос. — Просьба не звучит грубо, наоборот: в неё заложена забота, которая должна бы успокоить мои мысли. Но сердце может болеть, даже если ему говорят, что для этого нет ни единой причины. И когда мои губы готовятся выразить возражение, он шепчет: — Пожалуйста.
Пожалуйста.
Я тут же замолкаю, чувствуя, как тяжело далось ему одно это слово. Не из-за отсутствия вежливости. Он может поделиться ей с другими, и всё равно не перестанет быть джентльменом. Но из-за необычайно уверенного чувства: случилось что-то серьёзное, если он почти умоляет. Именно поэтому я не продолжаю разговор и молча следую за ним, ощущая, как что-то острое упёрлось в области груди.
За поворотом показывается центральная площадь, усеянная толпящимися людьми в школьной форме, явно не предназначенной для долгого нахождения на морозе. Преподаватели пытаются собрать учеников по группам, но большая часть уже настолько замёрзла, что не может устоять на месте и старается согреться всеми доступными способами. Афанасьев в центре толпы громко объясняет: старинность постройки требует проведения тестирования пожарной эвакуации даже зимой. Но его слова съедаются гулом других голосов.
Выцепив взглядом рыжую копну волос, беспрерывно оглядывающуюся по сторонам, я веду Алекса в её направлении. Лера, наконец увидев нас, сначала опускает глаза вниз, а затем вопросительно поднимает бровь, глядя на меня.
— Мы с Беловым тебя обыскались, — произносит подруга, изогнув один уголок губ в лёгкой усмешке. — Но Эдвард, видимо, снова оказался быстрее. — На последней фразе она переводит взгляд на Алекса, и тот сразу же отпускает мою руку. А мои пальцы в ответ сжимаются в воздухе, будто пытаются ухватиться за его тепло.
Но страшнее оказывается не то, как именно тело отреагировало на резко прекратившийся физический контакт. И не то, что он без объяснения причины уходит вперёд к нашему классу, оставляя меня наедине с немым вопросом, повисшем в воздухе. Меня пугает, насколько правильным казалось его прикосновение, если я даже не заметила, что всю дорогу мы шли, не разнимая рук. Но, если быть до конца честной, меня повергает в ужас осознание, что мой организм успел выработать зависимость от нашей тактильной связи, заставляя перманентно находиться в состоянии её ожидания.
Тревога снова звучит разрезающим воздух сигналом, но на этот раз она слышна только мне.
***
— Именно поэтому ты сейчас роешься в его шкафчике? — раздаётся голос Леры, сидящей на скамейке возле гардероба. Она продолжает комментировать мои действия, параллельно занося данные в планшет.
Зимний бал принёс рекордное количество спонсоров, и директор потребовал от нас детальной информации о подготовке, которую теперь нужно найти во всех наших заметках. Кажется, мы всё же смогли поспособствовать тому, чтобы школа навсегда избавилась от однотипных мероприятий из года в год.
— Я не роюсь, а возвращаю его вещь, — бросаю, аккуратно складывая в шкафчик толстовку. А вместе с ней и записку.
Вернувшись к подруге, сажусь рядом и достаю свой ежедневник, в котором уже наметила план статьи о прошедшем празднике. Остаётся только вставить отрывок вечера, который я... пропустила. Лера снова пересказывает мне произошедшее, в этот раз особенно углубляясь в детали.
— Если бы не Лавров старший, может, я бы не прервала твой первый поце...
— Лера! — не даю подруге закончить предложение, закрыв её рот ладонью. Кажется, если произнести вслух то, что почти произошло — я навсегда потеряю это воспоминание. А мне больше всего хочется сохранить именно его. — Ничего не было. — Ложь. — Мы просто говорили. — Ложь. — И точка. — Ложь?
Может, мой романтический опыт и нельзя назвать богатым, но отчего-то наш момент кажется весомее большей части историй, которые я слышала от одноклассниц.
— Как скажешь, — отвечает Лера, убирая мою руку. — Но на твоём месте я бы радовалась, что ваш «разговор» застала я, а не его отец. По сравнению с ним, Вольтури — просто группа обозлённых школьников.
Подруга продолжает рассказывать, как подслушала разъярённый разговор Лаврова старшего с Кузнецовым и решила помочь, соврав про цветы в оранжерее, где догадалась нас искать.
— Как, ты говоришь, он выглядел? — перебиваю её, уже зная ответ.
Это был он. Человек, чьё пренебрежение другими чувствуется в одном взгляде. Встречу с которым я ещё несколько дней пыталась стереть из памяти, словно даже воспоминание было пропитано его ядом.
И чей оттенок глаз смотрел на меня сегодня утром, протягивая толстовку.
Всё, что я узнала об этом человеке, как нельзя лучше подходит его внешности. Но одно мне непонятно: эти люди из разных миров, словно кто-то решил совместить спокойный дождливый день и раскалённую лаву. Как вообще он может быть отцом Алекса?
Тот всегда приходит мне на помощь не дожидаясь, что я попрошу. Он запоминает мои слова, даже брошенные невзначай. Умеет слышать. Замечать. И в нём нет ни капли той надменности, которую буквально источает его отец. Он не такой.
Или я просто недостаточно его знаю?
Утром он сделал вид, что ничего не было...
Резко трясу головой в попытке отбросить закравшееся сомнение.
Может, мы знакомы не так долго, но я знаю его: по поступкам, по глазам, которые никогда не врут, и по его письмам.
Он не такой, как его отец.
— Вау, это группа поддержки? — Бодрый голос вырывает меня из внутреннего замешательства. — Эх, сегодня я не раздаю автографы, — усмехается Дэн, присаживаясь рядом с нами. Васильковые глаза сверкают в ответ уставшей улыбке, а спортивная сумка с грохотом приземляется на пол.
— Как твой просмотр? — взволнованно интересуюсь, убирая ежедневник обратно в портфель.
Это важный для него день.
— Ну, было непросто, — начинает Белов, проводя рукой по слегка мокрым волосам. — Этот манеж — просто убийство! Мяч отскакивает вообще по-другому... — Друг ускоряет темп, войдя в кураж. — Который год предлагаю Кузнецову зимой ездить в тот, что за городом. Да, дольше, но качество!
— Ближе к теме, — перебивает Лера, натянув в конце вежливую улыбку.
— Всё прошло неплохо, — не обращая внимания, продолжает Дэн. — Тренер сказал, что шанс есть. Хотя, если бы нога зажила окончательно — точно бы взяли сразу. А так было пару косяков... Но и остальные не лучше, — заканчивает он, поднимаясь за верхней одеждой.
— Ну, знаешь... Учитывая, что ты играл с растяжением — у них было больше преимуществ, — вдруг комментирует Лера, собираясь на очередное собрание. — Так что в любом случае, это достойно уважения.
Белов застывает на полпути, держа в руках моё пальто.
— Осторожнее, Ковалёва, — с прищуром и лёгким налётом улыбки произносит Белов, подавая мне одежду. — Это прозвучало почти как комплимент.
— Ой, прости, — наигранно испугалась Лера. — Больше не повторится, — бросает она и, подмигнув на прощание, уходит в другой конец фойе.
Метель за окном успокаивается, и мы с Дэном медленно идём домой. Говорим обо всём и ни о чём одновременно, и это кажется мне самой нормальной вещью за последнее время. Будто и не было этих странных месяцев, превративших нас в подобие друзей. Сейчас мы словно те же, что раньше.
Хочется плакать от того, как сильно этого не хватало.
Белов продолжает детально описывать свой просмотр, и я слушаю, параллельно отвлекаясь на заснеженную дорогу, укрытую плотным белым слоем.
— ... и тут он ставит против него Лаврова. Тренер сразу напрягся...
Алекс тоже был там?
— Да, он не собирался, но в последний момент, походу, передумал, — сразу же отвечает Дэн, а я не понимаю, когда успела задать этот вопрос вслух. — Так что результатов ждать пару месяцев точно... Понимаю, у них ещё много претендентов, но я просто... Cойду с ума! — выдыхает он и со всей злостью ударяет ногой по сугробу. Снег разлетается в разные стороны, словно в такт его негодованию.
— Эй, всё будет в порядке, — тут же ободряю его я, точно так же пнув следующий сугроб. В детстве мы часто соревновались, у кого снег подлетит выше, и мне никогда не удавалось победить в этой гонке. Собственно, как и большинстве других. — Не волнуйся.
Он вдруг резко останавливается и берёт меня за плечи, наклонившись и взглянув своими голубыми глазами в мои так, будто хочет в чём-то убедиться.
— Не волнуйся? — передразнивает он. — Кто ты и что сделала с моей тревожной Сашей Леоновой? — выдаёт он, заглядывая за мою спину, будто ищет там двойника.
— Она всё здесь же, — смеюсь я, вставая на носки и убирая с его лица каштановую прядь, давно уже требующую вернуться на место. — Просто иногда мне удаётся её успокоить.
— Давно пора! — улыбается он, подмигивая в ответ.
И я уже не пытаюсь объяснять, что это не всегда так просто. Дэн привык, что любой неприятности всегда можно, и даже нужно, давать отпор. И повторяет, что я должна просто сказать своей тревоге, куда именно она должна пойти. Спойлер: направление не самое приятное. Он уверен, тогда всё пройдёт. Мне хочется ему верить, честно, но такая тактика помогает только в моменты, когда ярость сильнее тревоги. А находиться в состоянии постоянной злости меня не очень-то привлекает.
— Знаешь, я хотел... — Дэн немного замялся, продолжая держать меня за плечи. — В общем, мне жаль, что так вышло с балом.
Тяжёлый выдох выражает всю тяжесть его сожаления, и я начинаю винить себя за то, как злилась на него в тот день.
— Всё в порядке, честно, — тут же отвечаю, подкрепляя слова улыбкой.
На самом деле, все события до вальса уже давно перекрылись тем, что случилось потом. И самое главное: Лера счастлива, потому что я подменила её после оранжереи, заставив отдохнуть. Кажется, ей даже удалось пару раз поучаствовать в медленном танце.
— Ладно, мисс честность, я спокоен, — выдыхает Белов и притягивает меня к себе в объятия. Тёплое дыхание согревает и одновременно колыхает волосы, а крепкие руки прячут моё тело от мороза. Но я не могу расслабиться. Не так, как могла раньше. И это осознание горьким комом заседает в горле. — Жаль, не удалось станцевать наш вальс, — сожалеет он. — Ставлю на то, что этот Кирилл все ноги тебе оттоптал! Надо было наплевать на Кузнецова и станцевать с...
— Ты не видел танец? — вырывается у меня раньше, чем он заканчивает мысль.
Эта идея не посещала меня вплоть до этой секунды, затерявшись в хаосе остальных тем. Я должна была задаться этим вопросом в ту же секунду, как рука Алекса оказалась на моей талии. Будь ответ положительным, мы бы сейчас не стояли вот так. Да и вряд ли вообще разговаривали бы.
Если в прошлый раз уже чуть ни лишились дружбы.
— Хотел. Но Кузнецов сразу забрал на зону кейтеринга, как назло, — выругался он прямо мне в волосы.
Он ничего не видел.
— Так что, я прав? — не унимается Белов.
— В чём?
Его хватка только крепчает. Или мне всегда было так тесно?
— В том, что я лучше! — усмехается он.
— Вообще...
Резко замолкаю, заставляя мозг наконец сделать то, для чего он предназначался — подумать.
Он считает, я танцевала с Кириллом.
Совесть неистово протестует от следующей мысли, стучась в каждую стену сознания, но сейчас я игнорирую её во благо.
Это поможет хотя бы на время удержать вернувшуюся нормальность. А я так устала от хаоса.
Дэн только что вернулся с самого важного просмотра. Ему достаточно поводов для беспокойства. И я не стану той, кто добавит ему новый.
К тому же, это был просто танец, так? Всё закончилось, и он никак не может узнать абсолютно безобидную правду. Зачем тогда всё рушить? Сейчас он выглядит таким умиротворённым, каким я не видела его ни разу за последние два месяца. Он заслужил это спокойствие, пусть и ценой моей небольшой лжи.
В конце концов, она останется на моей совести. А уж с ней я как-нибудь разберусь.
— Конечно, ты лучше, — отвечаю, но так и не могу поднять на него глаза. Словно в них он сможет прочитать все мои терзания.
Когда друг выпускает меня из объятий, тело чувствует, будто освободилось из клетки, и разрешает вдохнуть. Мы продолжаем идти ко мне, чтобы вместе подготовиться к завтрашнему тесту, и кажется, жизнь снова встаёт на свои круги нормальности. Чувство привычности помогает сердцебиению найти свой размеренный ритм, и я мечтаю, что горький привкус лжи скоро исчезнет.
Лишь изредка доносится навязчивый голос в голове, настойчиво пытающийся перекричать остальные. Его слышно даже из самого дальнего угла сознания, возле таких же пыльных коробок с подавленными мыслями, как мне казалось, надёжно спрятанными в темноту.
Обманщица.
Zweisamkeit (нем.) — термин, обозначающий близость и совместное переживание двух людей.