ЭФФЕКТ ДОМИНО [18+]

Вся постель внезапно пропиталась новым запахом. С каждым движением свежесть уходит, уступая место запаху сырости и земли. Грязь проникает в волокна ткани, воздух превращается в нечто более приземленное. Дышать становится тяжелее, его вес едва чувствуется на собственном теле, пока нос морщится от вони. Постельное белье теперь начинает источать налет запустения. Серое животное крутится вокруг одеяла, желая найти себе более удобный угол для сна, при этом мешая блондинке. Руки вечно ищут конец одеяла, дабы прикрыться сильнее, но то вечно сползает, пока котенок мечется. Ей стало казаться, что ноздри пропитались этой вонью, выпуская углекислый газ еще более отравленным и удушающим. Теперь встать с кровати еще больше мотивации.

— Пойдем, нужно помыть тебя. — она нехотя села на край постель, разбирая с ног одеяло и подняла глаза на животное, внимательно наблюдающее за ней, и, кажется полностью понимающее ее слова. Он тут же отвлекся от своих дел и стал наблюдать за ее действиями. В тело ударило ощущение полного безразличия. Взгляд Кэтрин приютило грязное белье постели, на котором виднелись, то следы грязных лап, то грязная шерсть. Белый цвет стал напоминать лужу. В тело ударило ощущение полного безразличия. Она взглянула еще раз на место, где она спала и то осталось совсем невредимым, оставляя свой белоснежный цвет. Тело не слушалось. — Нет.

Она легла обратно в кровать, ловя носом все тот же запах пыли с грязью. Сияж. Слово, которое она изучила на паре по французской грамматике, еще не предполагая, что ее отчислят. Слово, означающее аромата оставленного в пространстве, закрепленного в воздухе, застоявшегося в ткани одежды. Оно задержалось на кончике языка, теребя зубы и заставляя их скрипеть. Но как же плевать. На замену всепоглощающей чувствительности и тирании мыслей, к ней пришло полное безразличие. Постельное белье не кажется грязным, январьская заверть, пропускающаяся благодаря форточке, не чувствуется на коже. Ничего не чувствуется.

Четыре часа дня в Берлине. Пока глава семейства устраняло внезапно вышедший из под контроля кран на кухне, мать повела Кристиана в сад, которому она посвящала куда больше времени, нежели сыну. За время их прибытия здесь выросло немало деревьев и цветов. Деликатесная монстера, гортензии, канадский мелколепестник, а еще десяток сосен и пихты, которые прикрывали тенью лавочку у растущих цветов. Дорожка ввела как раз к ней. Минуя все растения, о которых каждый раз рассказывала мать и заставляла останавливаться, дабы почувствовать запах, они стали двигаться дальше. Все, что было рядом, все, что слышалось играло на нервы. Но это не была злость, а скорее смятение.

— ..посадили ее как приехали сюда. Она отлично пахнет. Как подъезжаешь к дому, так сразу слышу ее аромат. Такой летний и весенний, да? — проговорила женщина, рассматривая свое потраченное время, разместившиеся на лужайке заснеженного газона.

— Да, — незаинтересованно ответил Кристиан, ловя себя на мысли, что уже неделю не отрывается от одного лишь раздумья. Это чувство стало его грызть, но прощаться с ним было невозможно.

— Хотим еще попробовать усадить кустовые розы в том месте. — женщина протянула пальцем в левый угол у забора, а затем вновь показала пальцем на пустое место лужайки уже в другом углу. — А здесь хотели посадить что-то яркое. Я размышляла над пионами, но с Бинди выбрали оливковые герберы. Весной ими будет усаженно все пространство. Здорово, да?

— Ни одной клематисы, — прозрачно выпустил пар парень, не поднимая глаз с земли.

— Не люблю клематисы, — женщина махнула рукой, соединяя брови и делая шаг дальше. — они будто похоронные.

— А мне нравятся, — мисс Кэролл обернулась, непонимающе смотря на сына, а тот стоял как вкопанный.

— Ну, я попрошу Бинди посадить их со мной. Она достаточно занята, конечно. Стирка, уборка, разглаживание одежды, но я освобожу для нее время.

— Не надо, — он мотнул головой, на что женщина еще больше стала сомневаться. — не подойдут к композиции. — ответил Кристиан, не желая объяснять почему не стоит их садить. Ее аккуратному образу не подойдет лицемерие.

— А, ну.. наверное, — она кивнула, продолжая шаг. — весь сад я планировала сделать ярким. С коричневым фасадом дома хорошо сочетаются цветы. Особенно эти, — мать показала пальцем на монстеру. — словно приехали из тропического леса.

— Мам, — это слово заставило ее обернуться. В перерывах их общения, он впервые назвал ее мамой, заставляя еще больше запаниковать. Таким она его еще не видела. — можно вопрос?

— Конечно, — улыбка с ее губ пропала, и та подошла к сыну с опечалившими глазами. Все в нем выдавало тоску.

— Мне кажется, меня забыли. — Кристиан поднял зеленые веки, уколов этим мать. Она стала изучать его лицо, слушая слова, которые она бы никогда и не подумала, что услышит из-за своего недоверия. — Она ушла от меня.

— Кто она? — ее рука по-матерински приземлилась к нему на плечо.

— Кэтрин, — мрачно ответил он, не веря, что говорит это. Ему жутко хотелось взять самый первый билет на самолет и ворваться в ее лачугу, лишь бы прочувствовать хотя бы аромат с ее спины. Но наблюдая за цветами сада и игнорированными сообщениями, в нем образовался лабиринт. — она сейчас в Нью-Йорке.

— Что тебе мешает вернуться к ней? — мама и сын сели на лавочку, как поднялся Берлинский ледяной ветер, который казался совсем теплым.

— Ее просьба, что я буду здесь, — он закрыл лицо ладонями, погружаясь в темноту, будто прячась.

— Она сильно нравилась тебе?

— Да, — он кивнул, возвращаясь к разглядыванию земли перед собой. — очень нравилась.

— Тогда останься, — она пожала плечами. — если она попросила, значит считает, что так будет лучше для тебя. Если бы она не питала чувств к тебе, то ей было бы плевать где ты останешься.

— Я приехал сюда из-за нее, — резко ответил он, даже не думая, что может обидеть этим мать, но та даже так и не подумала.

— Я думаю, она бы не хотела, чтобы ты тосковал здесь. Не делай этого ради нее. Своими сообщениями ты только подтверждаешь свою печаль.

— Не могу, — прошептал Кристиан, напоминая ей своего прежнего сына, которого она и не старалась забывать. — это место полная противоположность ей. Она сейчас в Бронксе, когда я здесь и разговариваю о цветах, понимаешь? — резко высказался Кристиан, но его мать это не задело, а наоборот больше обрадовало. Он начинает раскрываться. — Ей ведь тоже было хорошо со мной, я знаю.

— Вам не по пути?

— Нет, — нежеланно сказал он, заставляя поверить себя в эти предубеждения, когда сам не отказывался их слушать. Но так и было.

— Тогда иди по другой дороге. Она будет развилкой, но ты сможешь повернуть в нужную сторону. — миссис Кэролл улыбнулась. — Только ты машинист, а не она.

Запах ее духов стал испаряться из грудной клетки, пока тот стал размышлять об ее чувствах. Она правда забыла его? Сияж цветов дурнил голову.

Котенок был покормлен, а сейчас уютно грелся на единственной немного греющей батарее, пока Кэтрин стояла у зеркала в ванной. На нее в отражении глядела незнакомка с болезненным цветом кожи и синими мешками, выгодно горящими с голубыми глазами. Волосы не поддавались расчесыванию, хотя по большей части потому что сил не было. Расческа водилась слабо по прядям, практически не затрагивая глубь волос. Кудри распушились и стали выглядеть похожи на солому, пока на глаза не попался старый утюжок, которым она и создавала прямые волосы. Недолго думая, она схватила его в руки, ставя температуру на максимум. Двести градусов стали повышаться и пластмасса утюжка стала потрескиваться. Сухая прядь спутанных волос сжалась в ладони, а горячая плойка стала ходить по ним практически не выпрямляя. Она стала водить по ним еще дольше, но эффекта ноль. Держа плойку дольше и уже злобно сжимая устройство, из него вывалилась прядь пшеничных волос, бесшумно падая на пол. Рука ошарашено выронила плойку на пол, наблюдая как прядь волос у лица укоротилась до длины коре. Губа задрожала.

— Черт, — прошептала она, поймав губами соленую воду вытекшую из глаза и недолго думая понеслась к шкафчику на кухне. Острые ножницы стали беспощадно резать длинные скрюченные пряди до такой же длины. Глаза бешено следили за каждой прядью и практически не покидали участок лица. С каждым движением ножниц, они будто вырывали из нее часть себя. Локоны, некогда струящиеся как пшеница, теперь падали на пол, образуя ковер. Щелчок ножниц не заглушал истеричное рыдание. Она взглянула в отражение, искаженное слезами, и не смогла узнать себя. Это была не она.