Шестикрылый

Сэм не знал, сколько вот так лежал, без дела пялясь в потолок. Закинул руку за голову, накрыл нижнюю часть тела одеялом и безмолвно смотрел в тёмные оттенки потолка над собой.

Сколько у него ещё забот сегодня, в этот требовавший от него слишком многого день? Его ждали люди, карты, стратегии и, самое главное, череда из девяти больных. Но ни к одному из них больше сил приближаться не было.

Он не мог просто выбросить из головы слёзы восьмилетней девочки с распухшими красными щёчками и спутанными волосами, что яростно кричала ему:

«ЭТО ВАША ВИНА! ВЫ ЖЕ ОБЕЩАЛИ ЕЁ СПАСТИ! ОБЕЩАЛИ!»

Это была его вина. Он обещал вытащить стоящую одной ногой в могиле маму Кэти, но вместо этого позволил ей скончаться прямиком у него на глазах.

Девушка на пару минут начала подавать настоящие улучшения жизненных показателей, когда её до того вовсе неподвижное тело начало дрожать от судорог, пробирающих её, отчего Сэм лишь удерживал конечности на месте, вовсе не спеша укутывать ту одеялами. Ведь одно из медицинских правил гласило, что когда происходят судороги, прятать тело в тепло лучше не следует. В особенности, если оно находится в неком коматозном состоянии. После скудная медицинская аппаратура внезапно подтвердила наконец-то правильно идущее сердцебиение, а дрогнувшие холодные пальцы вдруг метнулись вверх и обхватили Винчестера поперек кисти.

Тогда Сэм даже не подозревал, что удачное восстановление было лишь промежуточным звеном в ее борьбе за жизнь.

Десять минут борьбы за маму Кэти принесли лишь разочарование Сэму, когда леденящие пальцы девушки разжались на его руке и дрожь утихла навсегда. В неподвижности ее тела он понял, что смерть неотвратимо забрала девушку. И ему так сильно захотелось спрятаться от разъедающего, обгладывающего его чувства вины, что он не знал, куда себя деть.

И эта вина поселилась в нём навечно, сотрясая даже тёмный потолок над его головой.

Сегодня охотника ожидал последний день перед их отбытием на ту сторону родного мира. Ему следовало бы собрать ингридиенты для заклинания, которое он буквально будет творить на ходу, проверить подготовленное и вычищенное оружие с отлитыми пулями, впервые завести те две машины, позволившие бы им всем поехать в страшащий Сэма лес, подготовить к отъезду всех людей как морально, так и физически. Сегодня Сэма ожидал самый тяжёлый и самый важный день за этот месяц, который он провёл в параллельном мире. И сегодня Сэму придётся держать под особенным контролем Люцифера, который в любой момент мог сотворить какую-то чертовщину,  а заодно приглядывать и за Габриэлем, который на данный момент может повести себя совершенно не рационально.

И всё из-за прошедшей ночи.

Сэм резко тряхнул головой, откидывая лишние, ненужные мысли.

Он просто продолжал лежать, чувствуя, как все мышцы удивлённо бушуют, в восторге от расслабленной позы. Его глаза натыкались на бездушное окно с разбитым стеклом и задумчиво изучали, как медленно начинает светлеть. Не восход солнца брал в свои владения это утро, - только режущий глаза дневной свет под слоем туч.

Сегодня ночью его мозг устроил и так больной голове марафон из кошмаров. Марафон из воспоминаний, который начинался весёлым, искренним, но давно уже канувшим в лету детским смехом, а заканчивался кострищем с лежащим на нём телом. Марафон из боли, который постепенно останавливался в своей погоне за собственным хвостом, когда в его густые волосы зарывались тонкие пальцы лежащего рядом архангела, что бормотал ему на ухо какую-то несуразицу.

Тихий шепот сливался с мягкими прикосновениями и убаюкивал мечущийся в венах пульс, дарил давно забытое спокойствие и словно говорил: Всё в порядке, Сэм, ты не один. Ты сильный и ловкий. Ты всегда справлялся с монстрами во внешнем мире, так почему бы тебе не справиться ними во внутреннем?

И Сэм слушал знакомый голос и внимал ему, прижимаясь к знакомому, маленькому телу всё ближе и ближе, пытаясь добиться с и так дарующих ему весь мир прикосновений ещё и защиту, что казалось даже наглым. Даже наивным, детским, - ведь Винчестер интуитивно пытался сбежать от воспоминаний.

Воспоминаний... Их было много. Одни странные от своих прошедших времён, другие тягучие и словно пропитаны красками, когда вспоминалось закончившееся в его семь лет детство, - с того самого момента, как он узнал от брата и от дневника отца, что монстры абсолютно реальны, - третьи же мрачные, серые и размытые, когда его мысли переносились в рамки эпизодов со смертями.

Его лицо тускнело и кривилось, стараясь отбросить картины лежащей в ванной Чарли с пустым взглядом в никуда; падающего прямиком перед ним Кевина Трэна с выжжеными глазами и открытыми в изумлении губами. Выпадающий из его рук стаканчик с кофе, когда он, ещё такой молодой, едва признавший настоящий вкус охоты, узрел лежащего на полу в луже крови Джона Винчестера. Взрывающееся перед глазами здание, в котором находились Эллен и Джо. Улыбающуюся сквозь кровь на губах Памелу Барнс.

Картинки становились ещё чётче, когда он видел раздёртого адскими псами Дина. Когда наблюдал, как Кас растягивает руки в разные стороны и шагает в воду, окутанный неконтролируемыми левиафанами. Когда растянулась зелёная линия, символизирующая биение сердца на аппарате после промолвленного Бобби Сингером «Балбесы...».

Он помнил каждого. И в особенности тех, кто наведывался ему в ночных кошмарах, снившихся и этой ночью.

Сэм прикусил губу, вспоминая картины прошлого сейчас, под не столь страшное, как ночь, утро. Он помнил даже взгляд Габриэля, его полноценной иллюзии, когда клинок Люцифера нашёл его грудь и проткнул её, выливая ярчайший свет благодати наружу. Он помнил и чёрные, раскрывшиеся крылья, что расползлись по полу. Помнил отрешённое чувство вины и горечи, когда смотрел на ненастоящее тело архангела. В ту ночь он впервые вспомнил об оставленном Габриэлем номере телефона, лежащем в его рюкзаке под всеми теми книгами и мусором, которые он туда накидал.

Да, Сэм после того столкновения вернулся в отель скандинавских божков. Он даже толком и не знал, что же именно дёрнуло его вернуться туда. Сейчас, возможно, он и догадывался, что виноватыми в этом было далеко не одни муки совести, но тогда он этого не понимал.

Руки Сэма были засунуты в карманы, когда он поднялся по ступеням и вернулся в ту комнату, где лежал смотрящий стеклянными глазами в потолок Габриэль. Охотник молчаливо склонил голову, простояв так с пару минут, - отдавая своеобразную честь тому, кто этого более, чем заслуживал. А после медленно склонился и накрыл тело бледной, как мел, простынёй. Горечь с каждой секундой становилась всё ярче и ярче, вынуждая Винчестера сделать неудачный глоток с бутылки воды, которую прихватил с собой и которая очень не вовремя попала ему не в то горло.

- Спасибо тебе, Гейб. Право, чувак, ты нас спас. Ты нас всех спас, - и Кали, которую мы отпустили после, и Дина, что никогда этого не признает, и... меня. Спасибо.

Тихая речь, сохранившаяся в тех молчаливых стенах, вскоре и вынудила Сэма подняться и подхватить лёгкого Гейба на руки. И направиться к Импале, которую он одолжил у Дина со словами, что хочет развеяться, - пускай он старался в то паршивое, провонявшее его собственной виной время не врать старшему брату, но понимание того, что тот вряд-ли бы одобрил возвращение в опасный отель только ради того, чтобы забрать тело экс-трикстера, кем они его считали раньше, было гораздо большим, чем их междоусобица.

Ветер, ночной, прохладный, давил на него со всех сторон так само, как и скользящая между его руками простыня. А когда за ним закрылись две двери Импалы, - одна со стороны задних пассажирских сидений, где и лежало тело Гейба, а вторая со стороны водителя, - он изумлённо рассматривал отель за его спиной. Потому что тот, как только Сэм оказался в Импале, загорелся.

Он вспыхнул. Огонь буквально пожирал его, хороня все останки погибших божков. И перед порогом, покрытым змеями пламени, стояла фигура темноволосой женщины, одетой в кроваво-красное платье. Она смотрела на окна и стены отеля, где шумно будоражил тишину треск искр. А после, повернув голову, встретилась взглядами с Сэмом через зеркало заднего вида.

Кали, во всём своём могуществе, дождалась, когда он унесёт тело архангела и только тогда воссоздала свои похороны тех, кто был недостаточно умён, чтобы не упрямиться и как можно дальше бежать от дьявола. Тех, кто всё же считался ей за семью, пускай и недальновидную, – пускай такую же, как и она сама, сверхъестественную.

Сэм понял это. И его молчаливый взгляд был встречен безразличным спокойствием со стороны Кали, которая отвернулась к горящему отелю. Обречённое «Боже...» растворилось в тишине. Смешался рык отъезжающей Импалы с шипением огня, сиплый вздох вырвался из Сэма и понёсся навстречу прозрачному окну машины, пальцы с силой сжали руль, до побелевших костяшек.

Похоронил иллюзию Габриэля он в лесу, находящемся в конце того пригорода, в котором Винчестеры остановились. Под пледом охотничьего костра, так часто поглощавшего родных и близких людей Винчестерам. Сэм долго стоял напротив веток, сложенных крышеподобно. Он думал, - и о Кали, похоронившей всех, кто был дорог ей в один момент, и о Габриэле, которого считал мёртвым, и о напряжении, таившемся в его плечах, словно кто-то смотрел ему в спину.

Может, тогда он был не один? Может, кто-то наблюдал за ним? Может, карие глаза тоже изучали совесть Сэма и охотник тогда вовсе и не остался со своими мыслями один на один?

Скорее всего, Габриэль тогда наблюдал за ним. Ведь такой острый взгляд можно было ожидать лишь от него.

Сэм зарылся носом в простыни и вобрал в себя запах тканей, пропитанных их телами. Его не пугал окружающий холод, что доказывало одеяло, укрывающее его лишь в районе тазовых косточек, его пугали собственные воспоминания и страхи, которых было слишком много.

Они были уродливы и странные. Тягучие, словно нуга, которую так обожал Джек. Мрачные. Сэму хотелось зарыться в подушку носом и просто не вставать с матраса, лежащего на полу. Хотелось продолжать вдыхать оставшийся солоноватый запах тела Габриэля и ждать, пока кто-нибудь сделает всю работу за него.

Лёгкий смешок сокрушил тишину и утонул в матрасе, который прятал и знал и так слишком много по мнению Сэма.

Никто не сделает его работу за него же. Время было вставать и ударяться в семь потов. Но вместо этого Сэм перехватил укрывающее его бёдра одеяло и прижал его к себе в нелепых объятиях, переворачиваясь на живот.

Когда-то Дин показательно сбрасывал руки брата со своего живота со словами «Не будь нюней, Сэм!», когда тот ненароком обнимал его во сне. А после, во сне жался к Сэму, чтобы тот его обнял. И иногда в детстве они менялись местами, - руки жавшегося к брату Дина теперь сбрасывал Сэм, копируя брошенные ранее тем слова. «Не будь нюней, Дин!». А после отрекался от них, чтобы прижаться к нему позже и прочувствовать то тепло.

Наверное, Сэм вновь хотел ощутить что-то подобное, прижимаясь к одеялу и невольно пытаясь отмахнуться от настойчиво ломившихся в его голову воспоминаний.

Перед глазами Винчестера всплыла совершенно не давняя картинка. Это произошло тогда, когда они ещё не отправились в другой мир, - лишь опекали Габриэля. Точнее, его опекал Сэм, а Дин же предпочитал обходить того стороной, сваливая пугающегося всех звуков и прикосновений Гейба на своего младшего брата.

Тогда Сэм, держа навесу чашку с кофе, толстую книжку, синоним которой было только слово «древность», и телефон с открытым сайтом, направлялся в свою комнату. С сожалением глянул на чердак, на котором чаще всего просто копался в интернете и отдыхал, что случалось всё реже и реже. И открыл дверь, толкая её спиной.

Не включая свет и буквально вслепую следуя к своей кровати, он свалил на её край все вещи, лишь отставляя чашку на тумбочку с лампой. Потянулся, разминая после долгого сидения за библиотечным столом конечности. Прикрыл слипающиеся глаза и с силой потёр их, пытаясь не окунуться в сон прямиком сейчас. Ему нужно было принять душ и после вновь нырнуть в книгу в поисках информации, и от подобной мысли его трусануло. Несильно, но предостаточно для того, чтобы подумать про свою собственную усталость и желание поспать. Он бросил краткий взгляд на кровать и замер. И секунду спустя отшатнуться от чужого вздоха, пробившего тишину.

Сэм моментально вытащил из кармана пистолет и направил его на вздымающийся от дыхания бугорок под одеялом. Напряжённо сжав ствол в одной руке, он приподнял конец одеяла, оттягивая его от матраса. И моргнул, уставившись на маленький, свернувшийся в тепле клубок, прижимающий к себе подушку. Нос покоился там же, жадно вбирая аромат недавно выстиранной постели.

- Гейб? - удивлённо, но тихо спросил Сэм. Ему никто не ответил.

Пистолет медленно опустился и вновь оказался в кармане. И Винчестер сконфуженно опустил одеяло назад, укрывая им спавшего на его кровати Габриэля, что нырнул под одеяло с головой. Архангел проспал до самого ужина, вынуждая Сэма (после принятого им душа) скрюченным сидеть на кресле и ждать пока наглец соизволит пошевелиться и выползти из-под его одеяла. А через день Сэм встретил его уже на чердаке, неуверенно мнущимся на пороге.

Габриэль всегда жаждал хоть косвенных, но всё же прикосновений, постоянно оказываясь слишком близко. Он входил в личное пространство Сэма отнюдь не от незнания, что так не принято в приличном обществе людей, как было в первое время у Каса, а от желания оказаться как можно ближе, ближе и ближе, почувствовать теплоту чужих рук и их объятий, вдохнуть чей-то чужой запах, растаять от такой же незатейливой взаимности, - ведь Сэм понимал его на собственном примере, когда так яростно желал приглушить отголоски ада и чересчур явно пытался быть незамеченным, но утянутым в занятный уют.

Он часто после клетки и обретения собственной души жался как бездомный кот к Бобби, прикасаясь к широкому плечу старика, вбирая носом запах книжек, идущий от него, а пару раз так и вовсе просто обнимая его, - без слов, без предупреждений, так легко и беззаботно. Сингер, если и удивлялся подобному поведению, то ничего не говорил, обнимая названного сына в ответ. И ни разу не подавал виду, что замечал прикосновения, будто понимал, что парень перенёс огромное количество боли, чтобы быть изолированным от простого проявления человеческой ласки. И Сэм был крайне благодарен старику за это.

Дин же был другой историей и другим эмоциональным словарём, в котором, чтобы найти подходящее слово, следовало для начала пролистать тысячи других страниц по алфавиту. Ведь Винчестер всегда искусно уходил от подобного, предпочитая категорически молчать или в своём паршивом юморе высмеять проблему, - как свою, так и чужую. Потому, когда Сэм ни с того ни с сего после очередной охоты прижал его к себе, ощущая раздиравший его спектр эмоций, тот аж подскочил и отпрыгнул. А на вопрос “Ты сейчас умираешь или что, раз обниматься полез?!» Сэм решил промолчать.

Потому Винчестер, познавший всё на своём горьком опыте, никогда не был против, когда Габриэль тыкался своим лбом ему в плечо или на чердаке во сне прижимался к нему. Но он был уверенным, что когда Габриэль придёт в себя, выйдя из клетки разума, всё прекратится, - и та проходящаяся, но замеченная дрожь от круговых, успокаивающих поглаживаний по спине, и то благодарное сопение в момент, как Винчестер обнимал его, и то учащённое дыхание, когда Сэм пальцами зарывался в мягкие волосы, легко теребя гнездо и волос, - но на самом деле Габриэль словно привык к таким прикосновениям. И вместо того, чтобы отучиться от них, предпочитал быть постоянно рядом.

Сделал то, отчего Сэм так яростно себя отучал на протяжении многих лет, не имея в запасе человека рядом, на которого можно было бы вылить подобные чувства и эмоции через тактильность.

То едва заметное прикосновение к плечу его плечом, то судорожный вздох в момент, когда Сэм поддавался навстречу таким касаниям, то даже глубокое, размеренное дыхание, словно архангел пытался вобрать в лёгкие запахи всех окружающих его людей, – заставляло сердце колотать гораздо быстрее.

И не говоря о тех двух поцелуях, один из которых произошёл у костра, а второй – под дикой луной. Когда им хотелось словно выпить друг друга через губы, когда они так хорошо поняли желания напарника, что поддались навстречу одновременно. Когда именно эти поцелуи и эти прикосновения стали началом жадности по отношению друг к другу.

И в прошедшую ночь у них двоих слетели катушки. Сэм понимал это. Он знал, что и Габриэль понимал это.

Они целовали друг друга до жжения в губах. Царапали спины и плечи другого, словно желали выцарапать свои имена на напряжённых, мокрых спинах. Жались телами, едва ли не сливались как тонкие ручейки, следовавшие к реке. Пытались сдержаться, но сквозь сжатые зубы стонали, не в силах сдержать удовольствие.

Они сорвали все замки, поставленные на правилах и их мыслях, просто оставшись рядом, когда это было нужно. Они хотели быть жадными, и они были жадными, мечась и путаясь в родных объятиях. И эта жадность была одновременно всем внутри них, даря долгожданное чувство нужности, которую Сэм чувствовал лишь единственный раз с единственным человеком, - тогда и с Габриэлем.

Ни Джессика, ни Амелия, ни никто другой не дарил ему столько чувств одновременно.

И эти чувства... Они не отталкивали. Они пугали. Пугали и Сэма, которому кровать в одно мгновение показалась сделанной из камня, что вдавливался ему в плечи. Пугали настолько, что весь страх превращался в грубую резину, сворачивающуюся внутри Винчестера в огромное колесо, которое не переставало крутиться и заодно накручивать и самого охотника. Пугали так, что становилось невыносимо от этого урагана, дрожащего внутри груди. Его, человека, долго жившего в окружении семьи и какой-никакой заботы, следовавшей от них, они напугали.

А что говорить об архангеле, которого пытали на протяжении восьми веков, из которого вытягивали благодать и которому зашивали рот после, как подумывал Сэм, тысячи и одной колкости в сторону Асмодея? Габриэлю стали бы подобные ощущения как очередной монстр на его дороге - с семью хвостами, с вырывающимся из пасти огнём и шипами вместо шерсти.

Потому Сэм, с трудом позволив себе выровняться на постели и выпустить из рук прижатую к телу подушку, нисколько не винил Габриэля в том, что проснулся после их ночи в полноценном одиночестве. Ведь он знал, что такое для того страх, в котором архангел жил и которым кормился очень, очень долгое время. Потому он под уставший вздох, словно не спал несколько ночей, - что, на самом деле, было правдой, - вытянул своё лежащее пластом тело из кровати и в полном одиночестве начал накидывать на себя аккуратно сложенную на стул его одежду, которая прошлой ночью была где угодно, но не на этом стуле.

Тихий смешок во второй раз за утро сорвался с губ от понимания, что прежде, чем уйти, Гейб аккуратно всё сложил в одну стопку. И так само растворился, когда Сэм глянул на собственную ладонь и уставился на написанное на ней чёрным (маркером, ручкой, было непонятно) цветом «ПРОСТИ» – понятно от кого именно.

Картина, как Гейб склонился над ним, вытащил руку из-под одеяла и коряво вывел это слово, стала слишком чёткой в глазах Сэма. Другая рука в этот самый момент в кармане рубашки нащупала ту самую помаду, отчего Сэм с трудом сглотнул огромный ком в горле.

Потом с тихим щелчком как открыл, так и закрыл дверь, выходя в одинокий, пропитанный неизвестностью и ледяным утренним воздухом лес, что окружал их всех, – и неизвестно где шатающегося Габриэля, и разбитого Сэма, и ломающегося на глазах Дина, и пасмурного Каса, и Джека, и маму, и всех обречённых на смерть от руки Локи людей, – со всех сторон, и потопал в сторону их полевого госпиталя.

За спиной Сэма Винчестера заскрежетали ветви, словно смеялись над ним.