2 часть. 12 глава.
«Больно ранить близких.
Но когда теряешь часть себя - чувства притупляются,
и больно уже не так.»
- Suntime.
Демиан Десмонд.
Мы с Аней сидели в украшеной нами же гостиной. Её голова лежала у меня на плече, моя рука, перекинутая через её хрупкие плечи, прижимала её к себе. Она была такой маленькой, что казалось, одно неосторожное движение – и она рассыплется, как фарфоровая куколка. Я сжал её чуть сильнее, и она взвизгнула, как напуганный кролик.
Аня вырвалась, прижимая ладонь к плечу. Её глаза, обычно теплые и мягкие, как мед, сверкнули обидой.
— Зачем ты так делаешь?!
— Извини, я задумался, — ответил я, и в этом была доля правды. Я думал о том, как легко её сломать. Как легко потерять.
В последнее время меня часто посещают такие мысли - примерно с похорон мамы. До сих пор в голове стоит картинка: Аня держит меня за руку, мы подходим к маминому гробу, я отдаю дань уважения, вытираю скупую слезу; она лежит там почти как живая, только ещё бледнее, чем во время болезни, и ледяная; я делаю пару шагов от гроба, пропуская вперёд следующих, пока Аня отдаёт свою дань уважения, и мой взгляд невольно отмечает между ними некоторую схожесть. Такая же хрупкая, слабая, нежная. Я не могу потерять и её тоже.
Я притянул её к себе, обхватив обеими руками, и уткнулся лицом в тёплый изгиб её шеи, вдыхая знакомый запах – зефир и что-то неуловимо её.
— Будь со мной всегда, крольчонок...
Она тяжело вздохнула, и всё её тело на мгновение обмякло, отдаваясь объятию.
— Я всегда буду с тобой, — прошептала она в мою рубашку.
Прошёл почти месяц с того момента, как начался 2026 год. И снова началось. Ну боже, какая же она истеричка! Как я мог хотеть быть с ней все эти годы?
— Демиан, я много раз просила убраться! Ну сколько можно уже?! — она верещала на всю квартиру.
— Заткнись уже, голова раскалывается. — сквозь зубы процедил я.
— Какого хрена, Деми? Ты постоянно забиваешь на мои просьбы. Забыл раз, два, но не всегда же! — сука, какая же громкая. Конечно я сказал ей, что забываю, не могу же сказать, что мне просто всё-равно, что ей там нужно. — Мог бы хотя бы раз запомнить. Хотя-бы сегодня! Мы же договорились, что сегодня нас проведают родители. Ты мог бы сделать вид, что у нас всё хорошо, чтобы мои родители не переживали, что их не совершеннолетняя дочь останется жить у какого-то домашнего тирана!
— А я не договаривался ни о чём! Это ты решила, — я встал с дивана и пошёл к холодильнику. — И я не просил тебя оставаться у меня. Я и сам бы справился. — я взял стеклянный стакан и достал из холодильника коньяк.
— Вижу я, как ты справляешься, — не успел я сделать не глотка, она пошла и вылила в раковину содержимое стакана.
— Ты блять больная? Знаешь, сколько стоит этот стаканчик, шлюха?
Моя голова по инерции отлетела в сторону, когда по моей левой щеке с шлепком ударила её ладонь.
— Никогда, слышишь? Никогда не смей меня так называть. — прошипела она.
Мгновение и моя ладонь ударила по её щеке. Рука вылетила интуитивно, так что я даже не сразу понял, что сделал. Сложно было назвать это ударом – её голова не двинулась, звука хлопка не было, а на щеке не осталось ни следа, но она поняла, что хотела сделать моя рука.
Я понял, что сделал, когда мою ладонь стали обжигать её слёзы. В голове вдруг стало ясно, как не было даже до смерти мамы. Я хотел, чтобы Аня всегда была рядом, а вёл себя как ёбаный мудак. Как у меня вообще язык поворачивался говорить так с ней? Как мог так думать о ней, спустя столько лет попыток заполучить её внимание?
Я очнулся, когда её уже не было на кухне.
Аня Форджер.
Я стояла посреди комнаты, нашей комнаты, и трясущимися руками сметала вещи с полок. Не разбирая. Не складывая. Просто кидала их в чёрную бездну чемодана, который зиял на кровати, словно рана. Слезы текли по щекам горячими, солёными ручьями, смешиваясь с пудрой, попадая в рот, но я даже не пыталась их смахнуть. Пусть текут. Всё равно внутри было так сухо и пусто, будто весь я, крольчонок, любимая, выгорела дотла.
Мои пальцы наткнулись на холодное стекло. Фотография в рамочке. На ней мы с Демианом на крыше Эдема. Снег, наши щёки розовые от холода, его рука на моей шапке-ушанке, (которую я стырила у него), мои глаза, смеющиеся, полные такого безграничного, глупого счастья, что сейчас на это было больно смотреть. Он смотрел не на объектив, а на меня. Так смотрел только он. Как будто я – центр вселенной, единственный источник света в его тёмном мире. Я верила этому взгляду. Я строила на нём свою жизнь.
Стекло треснуло с тихим, жалким звуком, когда я с силой швырнула фоторамку в стену. Осколки, словно слёзы, брызнули на паркет. Рассыпались по нему наши улыбки.
"Будь со мной всегда, крольчонок…"
Его голос, низкий, тёплый, тот, что раньше заставлял меня таять, звучал сейчас в ушах как насмешка. Как страшная ложь. Всегда. Какое "всегда"? Всегда терпеть его холодное равнодушие? Всегда ждать, пока он "забывает" о моих просьбах, о моих чувствах? Всегда слышать, как он называет меня… Нет. Это слово, это ужасное, грязное слово, жгло сильнее, чем его ладонь на щеке.
Щека не болела. Физически. Был лишь лёгкий, призрачный жар, напоминание о движении его руки. Но внутри, в самой глубине, где жила девочка, влюбившаяся в одинокого мальчика, которому, казалось, была нужна её любовь – всё было разбито вдребезги. Удар пришёлся не по коже. Он пришёлся по тому хрустальному замку надежд, который я так бережно строила все эти годы. И замок рассыпался в пыль.
Я открыла ящик комода, где лежали мои свитера. И его. Один, тёмно-серый, который он "забывал" забрать обратно и который я украдкой носила, когда оставалась одна, вдыхала запах его духов, дорогого мыла и чего-то неуловимого, просто Демиана. Я прижала мягкую ткань к лицу. Пахло им. Все тем же. И сердце, предательское, глупое сердце, сжалось от боли, которая была слаще любой радости. Я задыхалась от этого запаха, от воспоминаний, но продолжала вдыхать.
Вспоминая, как он прижимал меня к себе в той самой гостиной, такой сильный, такой надёжный. Как целовал макушку и бормотал что-то неразборчивое, нежное. Как плакал на моём плече после похорон матери, совершенно беспомощный, и я клялась себе, что буду его опорой, его светом. Я так старалась... Я отодвигала свои страхи, свои сомнения, свою потребность в тепле и словах. Я терпела его мрачные периоды, его молчаливые отстранения, оправдывая всё его болью, его прошлым. Я верила, что любовь, моя любовь, сможет его исцелить.
А он… он просто сломал меня.
Мои руки, будто чужие, скомкали свитер и швырнули его в угол комнаты. Не надо. Ничего не надо. Ничего, что напоминает о нём.
Из гостиной не доносилось ни звука. Ни шагов, ни звонка бокала. Тишина была громче любого крика. Он там. Сидит. Пьёт. Ждёт, пока моя "истерика" пройдёт. Как всегда. Ждёт, когда я выйду, заплаканная, и снова прижмусь к нему.
Нет.
Это слово родилось где-то в самой сердцевине пустоты. Тихое, но стальное.
Нет.
Я больше не буду. Я не вынесу ещё одного такого предательства, ещё одного такого дня, ещё одного взгляда, в котором сквозь любовь будет проглядывать презрение. Истеричка. Он же не знает, что, я читаю мысли. А я слышала. Я всегда всё слышала и всё видела, но закрывала глаза. Потому что... любила.
Я захлопнула чемодан. Молния проползла по его краю с резким, решительным звуком. Звуком конца. Он был непомерно тяжёлым, будто в него я запихнула не вещи, а все наши годы, все надежды, всю свою израненную душу.
Я выкатила его в коридор. Мое отражение в зеркале у входа было чужим: распухшее, испачканное тушью лицо, глаза, в которых отражался боль. Глаза жертвы. Я ненавидела это отражение.
Я надела пальто, не глядя, просто на ощупь. Замотала шарф. Взяла сумку. Вдохнула раз, другой. Воздух обжигал лёгкие.
Дверь в гостиную была приоткрыта. Он сидел на том самом диване, где мы так часто сидели вместе. Сидел, склонившись вперёд, локти на коленях, лицо было спрятано в ладонях. Свет от лампы падал на его согнутую спину, делая его уязвимым, почти ребёнком. И снова – этот предательский укол жалости, этот инстинкт – броситься к нему, обнять, сказать, что всё будет хорошо.
Я прошла мимо. Направляясь к входной двери.
— Аня.
Его голос был хриплым, сдавленным. В нём не было ни злобы, ни высокомерия. Только усталость. Пустота.
Я остановилась, не оборачиваясь. Рука уже лежала на холодной ручке двери.
— Не уходи.
Не "прости". Не "я сделал ужасную ошибку". Не "я люблю тебя". "Не уходи". Как будто я – вещь, которую неудобно терять. Как его любимая зажигалка или тот самый стакан.
Я медленно обернулась. Он поднял голову. Его лицо было бледным, глаза, эти пронзительные салатовые глаза, в которые я так любила смотреть, были красными. Не от слёз. Конечно нет. От усталости. От выпивки. От жизни, которая и его, казалось, сломала.
— Ты ударил меня, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно тихо и ровно. Без дрожи. Без истерики. Просто констатация факта. Самого страшного факта в моей жизни.
Он вздрогнул, будто это он получил пощёчину.
— Я… я не хотел. Это было неконтролируемо. Голова…
— Не оправдывайся, — перебила я его. — Ты не "забываешь". Тебе всё равно. Тебе всё равно, что я чувствую, чего я хочу, чего боюсь. Тебе было всё равно, когда мои родители должны были приехать. Тебе всё равно, на то, как ты назвал меня. Ты просто… перестал видеть во мне человека, Демиан. Я стала твоей вещью. Удобной. Привычной. А когда вещь начинает пищать и требовать внимания… её можно ударить, чтобы замолчала.
Он встал, сделал шаг ко мне. Я отпрянула. Всего на полшага. Но это был целый мир. Пропасть. Его лицо исказилось от боли, настоящей, животной боли.
— Это неправда. Ты знаешь, что это неправда. Ты… ты всё для меня. После мамы… ты единственная…
— Я не хочу быть "единственной" в таком аду! — голос мой сорвался, наконец, в крик, но это был не истеричный визг, а крик отчаяния загнанного в угол зверька. — Я не хочу быть твоим лекарством, твоим костылём, твоей куклой для утешения! Я хочу быть любимой! Не тогда, когда тебе страшно или одиноко, а всегда! Каждый день! Каждую минуту! Я хочу, чтобы ты помнил, что я люблю, когда звонишь мне, а не срывался, потому что "забыл". Я хочу, чтобы ты видел меня, а не свою боль, которую ты проецируешь на меня!
Я задыхалась. Слезы снова хлынули потоком, но я не закрывала лицо. Пусть видит. Пусть видит, что он натворил.
— Ты говорил "будь всегда". А "всегда" – это когда ты меня любишь или когда ты меня ненавидишь? Когда ты прижимаешь к себе, как самое дорогое, или когда смотришь на меня, как на надоевшую муху? Я не могу больше жить в этой неопределённости, Демиан. Я не могу каждый день просыпаться и гадать, какой ты сегодня. Добрый или злой. Любящий или равнодушный. Живой или мёртвый внутри. Это убивает меня. Медленно. Но верно.
Он стоял, опустив руки. Вся его надменность, вся его холодная мощь испарились. Передо мной был просто сломленный юноша, который только что понял, что потерял последнее, что у него было.
— Что я должен сделать? — прошептал он. — Скажи. Я всё сделаю.
Я покачала головой. Горькая улыбка тронула мои губы.
— В том-то и дело, Демиан. Ты не должен "делать". Ты должен быть. Ты должен был быть тем, кто не бьёт. Ты должен был быть тем, кто не оскорбляет. Ты должен был быть тем, кто помнит. А теперь… теперь уже поздно. Слишком много сломалось. Слишком много было сказано. И один этот удар… он перечёркивает всё. Всё наше "всегда". Теперь есть только твоё.
Я повернулась к двери. Рука снова легла на ручку. Металл был ледяным.
— Я люблю тебя, — его слова повисли в тишине, словно приговор — Я всегда буду любить только тебя.
Это была правда. Я чувствовала это в его голосе. И от этой правды стало ещё больнее. Потому что любви оказалось недостаточно. Ей не хватило уважения. Не хватило доброты. Не хватило человечности.
— Прощай, Демиан.
Я открыла дверь. Холодный ночной воздух ворвался в тёплый, пропитанный нашей общей историей коридор, словно очищая его. Я перешагнула порог. Не оглядываясь.
— Аня, пожалуйста… — его голос оборвался. Последняя мольба. Последний крик его гордой души.
Я уже была на лестничной клетке. Дверь медленно, с тихим щелчком, закрывалась за мной, отрезая меня от света нашей квартиры, от его присутствия, от всего, что было моей жизнью. Щелчок прозвучал громче любого хлопка. Это был звук конца.
Я прислонилась к холодной стене, закрыла глаза и дала волю тихим, беззвучным рыданиям, которые трясли моё тело. Я только что оставила там, за той дверью, своё сердце. Оно осталось лежать на полу среди осколков нашей фотографии, пропитанное запахом его свитера и отравленное горьким вкусом его слов.
Но я ушла. Потому что иногда, чтобы спасти хоть что-то, нужно уметь отпустить всё. Даже самую большую любовь в своей жизни. Даже если после неё остаётся только пустота, холод и отчаяние, пронизывающее до самых костей.
Я спускалась по лестнице, и каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Чемодан, неподъёмный и неуклюжий, бился о ступеньки, словно повторяя удары моего сердца. Тук. Тук. Тук. Не ритм надежды, а мерный отсчёт отступления. Бегства.
Холод снаружи оказался не таким пронзительным, как холод внутри. Я остановилась у подъезда, оперлась о бетонную стену и, наконец, позволила себе вздохнуть. Воздух был колючим, он обжигал лёгкие, но был чистым. В нём не было запаха его коньяка, его духов, нашего общего застоя.
И тут меня накрыло.
Не рыданиями. Свое я уже выплакала там, в тишине лестничной клетки. Меня накрыло молчаливым, всепоглощающим ужасом. Что я наделала?
Куда я пойду? Не к родителям. Я не смогу смотреть в их глаза, видеть в них немой вопрос, полный переживаний: «Ты впорядке?» Не к Бекки. Она бы приняла, накормила чаем, но в её взгляде я бы увидела непонимание. Что случилось? Я не готова была говорить.
Я была одна. Совершенно, беспросветно одна. И эта мысль была страшнее любой ссоры, любого оскорбления. Потому что с ним, даже в самом худшем, я была не одинока. Я была частью чего-то, пусть и токсичного, пусть и болезненного. Теперь я была просто Аня Форджер. Осколком. Сиротливо стоящей на морозе с чемоданом разбитых грёз.
Я посмотрела наверх, на тёмные окна нашей – его – квартиры. В спальне горел свет. Его силуэт, сгорбленный и недвижимый, вырисовывался за шторой. Он стоял и смотрел. Смотрел на меня. Я это чувствовала кожей. Этот взгляд, полный мрака и отчаяния, пронзал ночь и достигал меня, цепляясь за душу крючьями старых обещаний.
Моё тело напряглось, готовое бежать обратно. Руки сами понемногу разжались, отпуская ручку чемодана. Вернись. Сейчас же вернись. Он страдает. Ты видишь, как он страдает? Это всё твоя вина. Ты довела его до этого. Ты, со своими истериками, требованиями, нуждами. Он же просто не умеет по-другому. Ему больно. А ты добавляешь ему боли.
Этот голос звучал у меня в голове годами. Голос оправданий. Голос любви, изувеченной до неузнаваемости. Я закрыла глаза, вжимаясь в шершавую поверхность стены. "Нет, — прошептала я в пустоту, и пар от моего дыхания рассеялся в темноте. — Это не моя вина. Моя вина лишь передо мной. Моя вина была позволять. Но не уйти. Уйти – не вина. Это спасение. Ему никак не помогло бы моё молчание. Он быне встал на ноги. Хватит винить себя в его слабости".
В окне погас свет.
Просто взял и погас. Будто щёлкнул выключателем не только в комнате, но и во мне. Последняя нить, невидимая и натянутая до предела, лопнула. Теперь он там, в полной темноте, которую так любил и которой так боялся. А я здесь, в кромешной, леденящей темноте снаружи.
Это и было наше заключение. Две вселенные, окончательно и бесповоротно разошлись. Не со взрывом, а с тихим щелчком выключателя.
Я выпрямилась. Подобрала с тротуара ручку чемодана. Он всё так же нелепо тяжел. Я посмотрела на дорогу. В одну сторону – к метро, к городу, к неизвестности. В другую – вглубь тихого района, к ночному парку, где мы когда-то целовались впервые, испуганные и счастливые.
Я пошла к метро. Не потому, что знала, куда. А потому, что нужно было двигаться. Любое движение было лучше оцепенения.
Вагоны в этот час были почти пусты. Я упала на сиденье, поставив чемодан перед собой как баррикаду. В стёклах мелькало моё отражение: бледное, опустошённое лицо с огромными глазами. Глазами, в которых ещё плескался ужас, но уже проглядывало что-то новое – ошеломляющее, хрупкое, но непоколебимое решение.
Я достала телефон. Экран пылал слепящим белым светом в полутьме вагона. Ни пропущенных звонков. Ни сообщений. Тишина. Он не бросился вдогонку. Не завалил смс. Он принял мой уход. Это было самым страшным подтверждением: да, всё кончено. Окончательно.
Мои пальцы сами потянулись к галерее. Прокрутили в самый её низ. Там, среди детских фото с папой, лежало одно, самое первое. Снимок, сделанный тайком на вечеринке в доме Блэкбеллов. Мне пятнадцать. Я в этом нелепом розовом платье, смотрю не в камеру, а куда-то в сторону, за кадр, где он, Демиан, стоял, неприступный и прекрасный. На моём лице – неловкость, надежда и обожание, такое чистое, что сейчас на него было больно смотреть. Я смотрела на эту девочку, которая ещё не знала, какой ценой заплатит за свою любовь. Которая верила, что сможет растопить лёд в его сердце одним своим теплом.
"Прости меня, — мысленно сказала я той, пятнадцатилетней Ане. — Я не смогла дружить с ним. И не смогла остаться целой, пытаясь".
Я стерла фотографию. Не из ненависти. А из милосердия. Чтобы та девочка больше не смотрела на меня глазами, полными несбывшихся обещаний.
Метро вынырнуло из-под земли. В окне замелькали огни ночного города, такие яркие, такие чужие. Я вышла на первой попавшейся станции в центре. Просто потому, что там было много света и людей. Безликая толпа поглотила меня, и в этой анонимности было какое-то спасение. Я была просто ещё одной девушкой с чемоданом. Не той, которая только что разрушила свою жизнь. Не той, которую ударил тот, кого она любила больше всего на свете. Просто девушкой.
Я нашла крошечный, дешёвый отель-хостел на узкой улочке. Консьерж, пожилой мужчина с усталыми глазами, даже не взглянул на моё заплаканное лицо. Просто протянул ключ от номера на верхнем этаже.
Комната была меньше нашей ванной. Просто кровать, тумбочка и маленькое круглое окно, в котором отражались огни города. Я забросила чемодан в угол. Он стоял там, немой свидетель моего краха. Я не стала его распаковывать. Просто сняла пальто, сбросила обувь и повалилась на жёсткий матрас.
И тут, в полной тишине этой каморки, до меня наконец стало доходить. Окончательно и бесповоротно.
Он не придёт. Он не будет ломиться в дверь, не будет звонить сто раз подряд, не будет стоять под окнами, как в плохих романтических драмах. Его гордость, его раненое самолюбие, его чёрная, всепоглощающая тоска не позволят ему этого. Он примет мой уход как приговор. Как ещё одно доказательство того, что всё, к чему он прикасается, рушится. Он уйдёт в себя, в свою боль, и закроется там навсегда.
А я… я должна буду жить дальше. Просыпаться в этой комнате, где пахнет пылью и чужими жизнями. Ходить на лекции, где каждая пара будет напоминать о тех, что мы прогуливали вместе. Видеть в кафе пары, держащиеся за руки, и чувствовать, как в горле встаёт ком. Отвечать на вопросы друзей: "А где Демиан?" И учиться произносить: "Мы расстались".
Это будет бесконечной, изматывающей работой. Работой по разбору завалов нашей любви. По извлечению осколков себя самой из-под обломков наших отношений.
Я повернулась на бок и уткнулась лицом в подушку, которая пахла отбеливателем. И тихо, уже без надрыва, почти шёпотом, проговорила в ткань слова, которые были одновременно и эпитафией, и клятвой:
Я любила тебя больше жизни, Демиан Десмонд. Но свою жизнь я у тебя забираю обратно. Прощай.
Снаружи, за грязным стеклом, город продолжал жить. Горели огни, ехали машины, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то целовался. Мир не рухнул. Он просто стал другим. Более холодным. Более одиноким. Более реальным.
И где-то в нём, в двух разных, теперь уже параллельных реальностях, двое людей – он и я – пытались заснуть, раздираемые одной и той же болью, но уже навсегда разделённые тишиной, что громче любого прощания. Тишиной, в которой эхом звучали последние слова, брошенные в пустоту коридора, и тихий щелчок закрывшейся двери, поставившей точку в нашей с ним истории.
Мы были домом — лампа, плед и чай,
И хрупкий смех, как ёлочная вата.
Ты шепчешь: «Будь со мной, не исчезай»,
А я киваю — верю безвозвратно.
Ты звал меня крольчонком — так смешно,
Я таяла в тепле твоих ладоней,
Мне было в этом мире суждено
Быть тише боли, мягче всех агоний.
Но боль растёт, когда её хранят,
Когда молчат, оправдывая страхи,
Когда любовь — не свет, а тяжкий яд,
И нежность тонет в собственных рубцах.
Ты забывал. Не даты — меня.
Мой голос, просьбы, взгляд усталый.
И каждый раз я гасла, не виня,
Ломая «я», чтоб ты не потерялся.
Ты говорил: «Всегда» — как приговор,
Не зная, что «всегда» — не значит «больно»,
Что между «рядом» и «я всё стерплю»
Есть грань, где человек — ещё свободный.
Удар не был ударом по щеке —
Он был по вере, памяти, дыханью.
Не кожа — сердце треснуло во мне,
Как рамка с фото в глухом молчании.
Я собирала вещи впопыхах,
Кидала годы в чёрную утробу,
И чемодан гремел, как нервный страх,
Как ритм конца, как точка вместо слова.
Ты не кричал. Ты просто попросил:
«Не уходи…» — не «я виноват».
Как будто я — привычный реквизит,
А не живой, израненный солдат.
Я шла туда, где холод и метро,
Где свет чужой, но честный и реальный,
Где быть одной — не значит быть никем,
А значит — выжить. Медленно. Печально.
В окне погас твой свет. И вместе с ним
Последний шанс вернуться, оступиться.
Две тьмы разъединились без войны — лишь щёлкнул выключатель. И — граница.
Я стёрла ту девчонку в розовом,
Что верила — любовь сильней разрушений.
Прости, малыш. Я больше не смогу
Платить собой за чьё-то утешение.
Я не ушла — я жизнь свою спасла,
Забрав её из рук чужого ада.
Любовь была. Но ею я была
Не защищённой — сломленной. И хватит.
Теперь в тиши, где пахнет не тобой,
Я учусь дышать, не прячась, не дрожа.
Я всё ещё люблю. Но не ценой себя.
И в этом — первая моя победа.
Конец.
_________________________________________
Я реву, я в шоке, мы все вах. Ну чтож я была счастлива познакомиться со всеми вами, была счастлива читать ваши комментарии про мой фанфик. Спасибо вам большое, я плакать❤️
P.s. Стих написан мной только до слов "Есть грань, где человек ещё свободный". Дальше сгеренериреваравано иишкой, потому что я плохо пишу и воображение на стихи плохое. Всё остальное, я просто ударилась головой, когда меня в детстве роняли, поэтому мне можно