О коротышке, которой я болею

Не относится к основному сюжету, не обязательно к прочтению

(Запись из черновой тетради Демиана Десмонда. Обнаружена впоследствии Аней Форджер и использована для шантажа пожизненно.)

Дата: 31 декабря. Время: Чёрт его знает. Настроение: Катастрофическое.

Если кто-нибудь когда-нибудь прочтёт это, значит, я либо мёртв, либо окончательно потерял бдительность. Скорее первое, потому что позволить этому увидеть свет – значит признать поражение.

Пишу, чтобы сохранить рассудок. Или зафиксировать преступление. Пока не решил.

Всё началось с её взгляда. Три дня назад. Мы проходили мимо витрины с мерзкими, блёстками усыпанными свитерами с оленями. Она остановилась как вкопанная. Взгляд стал остекленевшим, грустным и… полным отчаяния. Смотрела не на свитер. Смотрела на парочку идиотов внутри, которые примеряли друг на друга дурацкие колпаки и хохотали.

«Какая милота», – вздохнула она. Это был не вздох умиления. Это был приговор.

Я, наивный, подумал, что отделаюсь походом в дорогой ресторан. Или бриллиантом. Я понимаю логику бриллиантов. Они холодные, чёткие, имеют установленную рыночную стоимость. Но нет. Её следующая фраза прозвучала как приговор:

— Знаешь, а ведь мы ни разу не встречали Новый год вместе. А хотелось бы по-настоящему. По-домашнему.

Ключевое слово – «по-настоящему». Оно всегда означает нечто абсурдное, неэффективное и связанное с угрозой физическому или ментальному здоровью.

Я, пытаясь перевести всё в прагматичную плоскость, предложил снять люкс в отеле с камином и обслуживанием. Посмотрела на меня так, будто я предложил застрелить котёнка. «Это не то, Деми. Речь о создании атмосферы. Своими руками».

Руки. Мои руки, которые должны держать скейтборд, сигарету и, что  самое главное – её, должны были заняться «созданием атмосферы». Тревожный звонок №1.

Сегодня утром она появилась на пороге моего номера в отеле, который я снял, на случай, если её отпустят ко мне на новый год, хотя я в любом случае не собирался праздновать с отцом и братом на светском вечере, с двумя баулами, размером с её саму. Лицо – маска решимости капитана, ведущего корабль в шторм.

— Готов к чуду? – спросила она.

— К чему я должен быть готов? – спросил я, чувствуя ледяную пустоту в желудке.

— К Новому году! Мы всё делаем сами!

Она вывалила содержимое баулов на мой идеально чистый пол. Оттуда появилось:

1. Мешок какой-то белой дряни под названием «мука».

2. Масло. В упаковке. Вызывающе жёлтое.

3. Ящик с яйцами. Они смотрели на меня своими тупыми белками с одной стороны, будто предвидя свою печальную участь.

4. Набор формочек для печенья в виде существ, которых в природе не существует. Звезда с шестью концами – ещё куда ни шло. Но что это за уродец с ушами? Кролик? В Новый год?!

5. Блёстки. Килограмм блёсток. Всех цветов радуги. Они уже сейчас, я чувствую, проникают в лёгкие. Это оружие массового поражения.

— Печём печенье! — объявила Аня, словно Наполеон, объявляющий о походе на Россию.

Я попытался возразить. Я приводил логичные доводы. «У меня маленькая кухня с неподходящий печью». «Я не знаю, как это делается». «Есть доставка, они привезут печенье, которое не вызовет пищевого отравления».

Она просто включила ноутбук.

— Смотри, вот рецепт. Всего 10 шагов. Мы справимся.

Шаг первый: «Растереть масло с сахаром». Звучало как инструкция по пыткам. Я взял вилку. Она посмотрела с жалостью.

—Нет, Деми, нужно чувствовать массу. Руками.

Руками. Я, Демиан Десмонд, должен был засунуть руки в липкую, холодную, отвратительную субстанцию из масла и сахара. Это было нарушение всех моих принципов. Консистенция вызывала панику. Она была одновременно твёрдой и податливой, как… не хочу даже думать о сравнениях.

Аня, тем временем, с видом алхимика, разбивала яйца. Половина скорлупы упала в миску. Она выловила её пальцами. Я почувствовал, как дергается глаз.

— Не страшно, — сказала она. — Это на счастье.

Потом была мука. Боже, эта мука. Она не хотела смешиваться. Она поднялась облаком, когда Аня решила «взбить». Теперь всё в комнате, включая мои чёрные дизайнерские шторы, было покрыто тонким слоем белой пыли. Я чихнул. Из носа вылетело маленькое белое облачко. Аня захихикала.

Тесто. Оно получилось. Оно было липким, непослушным и похожим на живого паразита. Аня сказала, ему нужно «отдохнуть». Мы засунули его в мой холодильник, рядом с дорогим виски. Я чувствовал, как виски плачет.

Пока тесто «отдыхало» (почему тесту нужен отдых? Оно что, работало?), начался этап украшения комнаты. Из второго баула появилась гирлянда. Не простая, а из «пластиковых фигурок в виде сосулек». Она мигала тремя разными режимами: «постоянный свет», «медленное мерцание» и «эпилептический припадок». Естественно, был выбран третий.

Потом пришёл черёд «самодельных снежинок». Из какой-то папиросной бумаги. Требовалось сложить и вырезать. Мои пальцы, способные выполнять трюк «кикфлип» на скейте с закрытыми глазами, отказывались понимать, как сложить бумагу вчетверо. У Ани получались ажурные шедевры. У меня – дырявые носовые платки, похожие на результат неудачной биопсии. Она повесила мои «снежинки» на самое видное место. «Чтобы душа радовалась», – сказала. Моя душа в этот момент требовала эвакуации. Поэтому я притянул её к себе и поцеловал. Сладко, моя любимая малина и запах зефирок, к которому теперь были примешаны мандарины и ель.

И вот, кульминация. Тесто. Мы раскатывали его бутылкой от того самого виски. Бутылка теперь в муке. Моя карма ушла в небытие. Формочки. Этот ушастый кошмар вдавливался в тесто с хрустом. Аня пела какую-то идиотскую песню про ёлочку в лесу. Я молча, с концентрацией сапёра, пытался извлечь кролика из теста, не разорвав ему уши. Уши оторвались. Я попытался прилепить их назад. Получился кролик, переживший нападение зомби.

Первый противень отправился в мою маленькую духовку. Запах. Сначала был обманчиво приятный запах масла. Потом… запах гари. Мы забыли про печенье, увлечённые попытками приклеить «дождик» к потолку. Дождик, по законам физики, прилип только ко мне. Я ходил, облепленный серебряной мишурой, как подарочная ель для садомазохистов.

Печенье. Оно было не золотистым, а угольно-чёрным снизу и бледно-серым сверху. Кролики выглядели так, будто побывали в преисподней. Аня, не моргнув глазом, весело заявила:

— Ничего, глазурь всё скроет!»

Глазурь. Это был отдельный круг ада. Сахарная пудра, лимонный сок и… конечно, блёстки. Консистенция – что-то между клеем и ядом. Мы должны были этим рисовать. Кисточки были размером с волосинку. Моя задача – нарисовать кроликам глаза и улыбки. Под моей рукой кролики приобретали выражения маньяков, видавших виды. Один вышел с косым, кривым глазом и усмешкой Джека Николсона. Аня смотрела и давилась от смеха.

—Он похож на тебя, когда ты злишься! — выдавила она.

Затем началось «украшение». Блёстки. Они были повсюду. На полу. На моём лице. Я чувствую их вкус на губах. Они, кажется, попали в розетку, потому что гирлянда на секунду замигала в ритме техно-трека, а потом погасла. Полчаса я, весь в блёстках и муке, с паяльником в руках (откуда у меня паяльник? Я не задаюсь больше такими вопросами), пытался почиить контакт. Аня в это время доедала неудачную партию глазури прямо из миски.

К полуночи мы закончили. Комната напоминала место преступления, где преступник был одержим ремеслом и глиттером. На столе красовалось блюдо с печеньем-уродцами. Гирлянда мигала, но теперь только одним глазом. Дождик висел клочьями. Я был покрыт слоем липких веществ, волокон и блёсток с головы до ног.

И вот она, Аня, моя маленькая катастрофа в носках с оленями, подошла ко мне. Её нос был вымазан в муке, в волосах блестела розовая блёстка. Она пахла ванилью и палёным печеньем, и, разумеется зефиром.

— Ну как? — спросила она, и её глаза сияли ярче всей этой дурацкой гирлянды. — По-домашнему?

Я посмотрел на этот апокалипсис. На печенье-мутантов. На свою заляпанную одежду. На её сияющую, счастливую мордашку. И почувствовал странное, абсолютно иррациональное ощущение. Не покой. Не порядок. Не контроль.

А полную, тотальную, сокрушительную капитуляцию. И это было… приемлемо. Почти приятно.

— Да, — хрипло сказал я. –—По-домашнему. Самое домашнее, что со мной случалось.

Она потянулась и обняла меня, прижимаясь липкой щекой к моей липкой футболке.

— С новым годом, Деми.

Вместо ответа я просто притянул её ближе,игнорируя хруст блёсток между нами и поцеловал. За окном начали бить фейерверки. Наше печенье-Джокер смотрело на нас одним кривым глазом.

Это был худший Новый год в моей жизни. Самый грязный, самый нелепый, самый неконтролируемый.

И, чёрт побери, возможно, самый лучший.

Но если ты, Аня Форджер, когда-нибудь найдёшь эту запись и прочтёшь – знай: мы никогда, никогда больше не будем делать печенье. И блёстки я тебе вычту из твоего карманного расхода на ближайшие пятьдесят лет.

А эти поцелуи…Они не в счёт. Это была необходимая мера по деэскалации твоей праздничной истерии. Так и запиши.

Приписка другим почерком, ярко-розовой гелевой ручкой:

«Печенье будем печь каждое 31 декабря. И купим ещё блёсток. В десять раз больше. Поцелуи «по деэскалации» тоже буду требовать по расписанию. Каждый день. По праздникам – двойную порцию.
Люблю тебя,мой брюзга, сдавшийся с потрохами. Твоя Крольчиха.
P.S.«Контроль качества» прошёл на отлично. Пять звёзд. Или кроликов. Короче, всех этих ушастых милах с противня».