2 часть. 10 глава.
«Сердце бьётся, чтобы жить, и разбивается, чтобы доказать, что оно жило не напрасно.»
Эмиль Эльман.
Я стою с букетом цветов для Лили. Слушаю её голос, который теперь превращается из музыки в звонкий скрежет по сердцу. Наблюдаю за ангельские ликом, которое искажено в гневе. За глазами, которые, казалось сияли, а теперь потухли, так что не видно этой чистой души.
— Ты не заслуживаешь его, Демиана. Он должен бал быть моим, — я слышу только голоса и стук собственного сердца. — Я столько всего сделала! Терпела тебя! Его тупую компанию! Была сущим, безобидный ангелочком. Я пыталась быть такой-же напыщеной идиотской как ты: вызывала ревность, смотрела невинными глазками, так же как и ты выдавливала этот слащавыи, милый голосок. А потом тебя притащила твоя тупорылая подруга! И всё. Все взгляды – коротышке. Все томные вздох – тоже Ане. Всё эмоции, вся любовь, ну разумеется тебе, — златовласка понизилась голос и прошипела, — Форджер.
Наконец, розововолосая заговорила.
— Одного не понимаю... Зачем тебе Юэн? Могла клеиться к Деми. Могла просто с каким-то другим флиртовать. Почему Эмиль. И деже не Юэн.
— Юэн – сохнет по Блэкбелл, сох ещё тогда. Уровня Демиана, хотя-бы приблизительно – трудно найти. А Эмиль итак в меня влюблён.
— Ты об этом знаешь и использовала его?
— Не прикидывайся светошей, Форджер. Моя мама – мачеха Адама. И он тоже сох по тебе, а ты использовала, водя дружбу с ним.
— Я знаю, что поступила, как скотина, и не заслуживаю прощения такого хорошего человека, как Адам. Я знаю, что сволочь и не имела право поступать за это и моя совесть грызёт меня постоянно, хоть я и извинилась. Но ты не выглядишь, как та, что сожалеет.
— В этом случае ты не сволочь, Форджер. Всё хотят быть счастливыми. Но кому-то хватает сил и выдержки, а кому-то – нет. Я сильная и справлялась, но ты увела его.
На тот момент они говорили об этом минут 20. Я никогда так не разочаровывался. Я медленным шажками вышел из своего укрытия, чувствуя, как под ногами хрустит снег, а в груди – осколки сердца.
— Эмиль? Что ты здесь делаешь? — быстро сменила тон Лилс.
— Я? Слушал. О том, что Аня увела у тебя Демиана. Ну и, как оказалось, я – влюбчивый олух, который ведётся на весь блеф.
— Эмиль я... — она потянулась ладонью к моей щеке, но я мягко перехватил её.
Мои пальцы скользнули по нежной коже. Это была самая сладкая ложь в моей жизни. Но всё хорошее – редко на долго, верно? Я поднял её руку к губам и поцеловал пальцы, втянув носом сладкий аромат ромашек. Она вздрогнула. Хочу снова обмануть я и поверить, что она чувствует вину. Но я не могу так поступать с собой. И с ней. Её тяготит быть рядом со мной, я ей противен, по её словам. Не хочу, чтобы она была рядом, даже из-за другого парня, только потому что я – единственный шанс быть с тем другим.
— Мне жаль... — отпустил её руку и она упала вниз. Не сдержавшись, я усмехнулся.
— Лилс, я теперь слишком хорошо тебя знаю. Я не поверю. — она опустила глаза, будто ей жаль, но по лицу Форджер было заметно, что это далеко не так. — Я люблю тебя, Лили Анна. Слишком люблю, чтобы заставлять тебя притворяться, что ты когда-нибудь полюбишь меня. Мне действительно жаль, что я не заслуживаю тебя. Прощай.
Она тяжело вздохнула и подняла глаза. Теперь они были теми, чужими. Такими, как она смотрела на Аню. Но зато её.
— Мнп не жаль, ты прав. Но.. Всё-равно прости. Если сможешь забыть меня, то возможно, когда-нибудь, я побываю на твоей свадьбе с другой.
Она кивнула мне на прощание и ушла, я долго смотрел ей в след, пока Форджер не взяла меня за руку.
— Я думаю это скоро пройдёт и ты отпустишь, и поймёшь, что она хуже тебя и это она тебя не заслуживает.
— Возможно. — пауза. — Я знаю о чём ты думаешь, Ань.
Она в недоумении подняла на меня глаза.
— Что это не здоровая хуйня. И что мне нужно заглянуть к твоему отцу.
— Есть такое... Но может само пройдёт? Время лечит
— Оно колечит, коротышка.
Я потрепал её по голове и ушёл, заметив, из далека, что к ней идёт Десмонд с горячим шоколадом.
Я шёл, не разбирая дороги. Снег хрустел под ногами с тем же безразличным, чистым звуком, с каким ломались мои иллюзии. В руке я всё ещё сжимал букет — нежные, хрупкие анемоны цвета её глаз. Теперь они казались дешёвой пародией, жалкой попыткой купить то, что никогда не было в продаже.
«Я люблю тебя, Лилиана. Слишком люблю, чтобы заставлять тебя притворяться...»
Чёрт. Даже в момент окончательного провала я изрёк это пафосное, дурацкое дерьмо. Как будто я герой какого-то романтического фильма, а не просто наивный идиот, которого использовали в качестве утешительного приза. «Запасной аэродром». Этим термином Юэн как-то обозвал одного парня из нашей группы. Я тогда возмутился. Сказал, что люди – не аэродромы. Как же я ошибался.
Я остановился возле мусорного контейнера на окраине школьного двора. Занес букет над открытой крышкой бака. Пальцы не слушались. Они помнили, как тщательно я выбирал каждый цветок, как представлял её улыбку, тот самый светлый, радостный взгляд, который, как я теперь понял, был всего лишь мастерски отрепетированной маской.
"Демиан должен был быть моим..."
Её голос, искажённый ненавистью, эхом отдавался в тупой, всё ещё влюблённой бошке. Я видел её такой только один раз – когда она в сердцах швырнула книгу в стену, потому что получила четвёрку вместо пятёрки. Тогда я подумал: "Какая страстная". Идиот. Это не была страсть. Это была одержимость. Потребность владеть, контролировать, побеждать. И Дэмиан Десмонд был для неё не человеком, а трофеем. Высшим призом в её больной игре.
А я? Я был удобным реквизитом. Парнем, который всегда рядом, который смотрит на неё с обожанием, который создаёт иллюзию выбора, пока она выслеживает свою настоящую добычу. Меня использовали, чтобы вызвать ревность у Дэмиана, моего лучшего друга. И знаете что самое смешное? Я знал. Где-то в глубине души я всегда это знал. Я видел, как её взгляд скользит мимо меня, выискивая в толпе его высокую фигуру. Я слышал, как её смех становится чуть фальшивее, когда в разговоре всплывало его имя. Но я глушил эти мысли. Топил их в сладком самообмане, в надежде, что если я буду достаточно хорош, достаточно предан, она однажды увидит меня. Настоящего.
Какая же это мучительная ирония – быть чужеродным объектом для мира человека, который для тебя – весь мир.
Я разжал пальцы. Букет бесшумно упал в кучу чёрных пакетов и пищевых отходов. Анемоны, такие хрупкие и чистые, мгновенно исчезли в грязи. Символично. Очень символично.
«Прощай».
Я сказал это. Я отпустил её руку. Я сделал всё правильно, как положено взрослому, самодостаточному человеку. Так почему же у меня внутри – пустота? Не боль разбитого сердца, которую я ожидал, а именно пустота. Как будто кто-то вырезал целый кусок моей души, моих надежд, моего будущего, и теперь там лишь холодный, пронизывающий ветер.
Я не пошёл в общежитие. Не смог бы вынести сочувствующих взглядов Юэна или, что хуже, его едких шуток. Не смог бы сидеть в четырёх стенах, где каждый предмет напоминал бы о ней. О подаренном ею смешном брелоке для ключей (она сказала, что он похож на меня). О книге, которую она «случайно» забыла у меня месяц назад и так и не забрала. О пустом месте на полке, где, как я мечтал, однажды появятся совместные фотографии.
Я брёл по улицам, не чувствуя холода. Снег забивался за воротник, таял и стекал за спиной ледяными каплями, но я почти не ощущал этого. Город вокруг был ярким, праздничным, полным предновогодней суеты. Влюблённые пары держались за руки, смеялись, выбирали подарки в витринах. Их счастье казалось мне каким-то диким, чуждым спектаклем. Как они могут быть такими искренними? Неужели они не боятся, что за этой искренностью скрывается такая же бездна лжи, как за ангельской улыбкой Лили?
Я вышел к мосту. Река под ним ещё не замерзла, чёрная, быстрая вода несла по течению последние льдинки. Я прислонился к холодному парапету и достал сигареты. Не курю я, в общем-то. Как говорят зайчик и котик "тупой качок, зожник". Но пачку всегда носил с собой – для вида, для чего-то, чтобы занять руки. Сегодня я прикурил первую, за долгое время, сигарету. Затянулся. Горький, едкий дым обжёг горло, вызвав приступ кашля. Отвратительно. Но хотя бы это было настоящее. Отчетливое, физическое, неоспоримое отвращение. Лучше, чем та сладкая, удушающая ложь, которой я дышал последние месяцы.
"Мне жаль..." – сказал я ей. И это была правда. Мне было жаль её. Жаль эту красивую, умную, талантливую девушку, которую её собственная одержимость превратила в бездушный фарфор. Которая была готова растоптать чужое сердце, лишь бы заполучить то, что считала своим. И мне было жаль себя. Жаль того наивного дурака, который верил в сказки.
В кармане завибрировал телефон. Я вытащил его, ожидая увидеть её имя. Последнюю, слабую попытку что-то исправить, объяснить. Но на экране светилось "Котик".
Я сбросил вызов. Через секунду он позвонил снова. Упрямый черт. Я вздохнул и принял вызов, но не поднося трубку к уху.
— Где ты, придурок? — раздался его голос, не обеспокоенный, а скорее раздражённый. — Ты тут какую-то драму с Флинт устроил, теперь вся школа судачит, а Аня ходит с лицом, будто на похоронах побывала, хотя это, вроде, твои похороны должны быть.
Его прямолинейность, как всегда, была подобна ледяному душу. Грубо, болезненно, но отрезвляюще.
— На мосту, — хрипло ответил я.
— Каком ещё мосту? Не вздумай, кретин! — в его голосе впервые прозвучала тревога.
— Обычном, городском, — уточнил я, понимая, куда он клонит. — Не для того, чтобы спрыгнуть. Для того, чтобы курить. И смотреть на воду.
На том конце провода наступила пауза.
— Сигареты? — уточнил Юэн с явственным недоверием. — Ты? Вот прям ты? Ладно. Жди. Не двигайся. Не дыши. Хотя нет, лучше дыши
Он положил трубку. Я закурил вторую сигарету. Кашель был уже не таким сильным, но вкус по-прежнему отвращал. Я смотрел, как дым растворяется в холодном воздухе, и думал о словах Ани. "Ты отпустишь, и поймёшь, что она хуже тебя".
Я и сейчас это понимал. Разумом. Но сердце... Сердце – дурацкий, нелогичный орган. Оно еще не получило депешу от мозга о том, что объект обожания – токсичная манипуляторша. Оно просто продолжало ныть от потери. От привычки видеть её. Слышать её смех. Мечтать.
Шаги по снегу. Быстрые, резкие. Я обернулся. К мосту приближалась не одна, а две фигуры. Юэн, в одной лёгкой косухе, с нахмуренным лицом. И... Бэкки Блэкбелл, закутанная в огромный пуховик, с развевающимся на ветру алым шарфом.
— Вот и наш великий страдалец, — провозгласил Юэн, останавливаясь в метре от меня. Он окинул меня оценивающим взглядом, от сигареты к моему, наверное, потерянному лицу. — Выглядишь, будто тебя переехали, потом сдали в утиль, а потом ещё и пнули для верности.
— Спасибо за поддержку, — буркнул я.
— Не за что. — Он выхватил у меня из рук пачку сигарет, посмотрел на неё с презрением и швырнул в реку. — Отвратительная привычка. И тебе не идёт. (Юэн тоже курит.)
Бэкки подошла ближе. Её пронзительные карие глаза изучали меня без жалости, но и без осуждения. Скорее, с холодным, аналитическим интересом.
— Итак, — сказала она. — Лили Флинт оказалась психопаткой. Шок, сенсация, никто не мог предвидеть. Разумеется, кроме всех, кто имел с ней дело дольше пяти минут. Ты продержался дольше всех. Поздравляю, это своего рода достижение.
Я фыркнул. Её сарказм был даже лучше, чем сигареты.
— Спасибо, что пришли, ребят. Ваши слова исцеляет. — ответил я тем же сарказмом и закатил глаза.
— Мы здесь не для исцеления, — поправила Бэкки. — Мы здесь, чтобы предотвратить идиотизм. Например, броситься в ледяную воду. Или, что в разы хуже, не дай бог, написать ей душераздирающее сообщение с мольбой о прощении. Юэн говорит, ты на такое способен.
Я покраснел. Потому что мысль о сообщении действительно мелькнула у меня в голове. Всего на секунду.
— Я не собирался...
— Пока что, — парировал Юэн. — Но в твоём состоянии разум отключается напрочь. Проверено на себе. — Он обменялся быстрым взглядом с Бэкки, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, недоступное для остального мира. Они оба знали, о чём речь. Об их собственных драмах, ссорах и примирениях, которые были легендами. (Но судя по всему им можно, а мне нет)
Бэкки вздохнула, достала из кармана пуховика маленький термос и протянула мне.
— Пей. Глинтвейн. Домашний. Папа сегодня в щедром настроении, велел согревать «несчастного друга тухлячка». Он, кстати, передаёт, что "какая-то Лили" хищница и рад, что ты отделался только разбитым сердцем, а не почкой на чёрном рынке. — я не стал переспрашивать, кто такой тухлячок. Судя по всему это его любовь к жениху дочери.
Я неловко принял термос, открутил крышку. Пахло корицей, апельсином, гвоздикой. Тёплый, пряный пар ударил в лицо. Я сделал глоток. Напиток обжёг губы, разлился теплом по всему телу, отогревая окоченевшие изнутри органы.
— Твой отец... знает? — уточнил я.
— Вся школа уже знает, я же сказал, — буркнул Юэн, прислонившись к парапету рядом со мной. — История про «Аня против Лили из-за Дэмиана, а Эмиль — невинная жертва» обрела эпические масштабы. Теперь ты главный романтический мученик сезона. Наслаждайся славой.
Я снова сделал глоток глинтвейна. Тепло и едкие замечания друзей делали своё дело. Пустота внутри по-прежнему была там, но её края теперь обрамляло что-то другое. Неловкость. Раздражение. И... странное облегчение. Как будто я наконец вынырнул из тёплого, душного бассейна самообмана на холодный, свежий воздух реальности. Дышалось больно, но чисто.
— Она никогда не любила меня, — сказал я вслух, просто чтобы озвучить это. Придать факту окончательный вес.
— Ну конечно нет, гений без "ний", — сказала Бэкки, качая головой. — Она любила идею победы над Аней. Дэмиан был просто призом. А ты – удобным инструментом. Жаль, что тебе пришлось узнать это так... наглядно.
— Могла бы просто сказать, — пробормотал я, глядя на тёмную воду. — Я бы... понял. Ну, не сразу. Но понял бы.
— Такие, как она, не говорят, — тихо произнёс Юэн. Его взгляд стал отстранённым, будто он вспоминал что-то своё. — Они используют. Пока не высосут всё, что можно. А потом выбрасывают. Ты вовремя вышел из игры. Повезло.
Повезло. Да. Мне повезло, что я услышал правду. Мне повезло, что у меня есть эти двое циников, которые пришли на мост в метель, чтобы не дать мне сделать ещё одну глупость. Мне повезло, что я не стал очередным, кто нужен был ей, а потом сломан окончательно.
Я допил глинтвейн и почувствовал, как по жилам разливается не только тепло, но и странная, усталая решимость.
— Ладно, — сказал я, откручивая термос. — Что дальше? Как жить с этим знанием?
Юэн хмыкнул.
— Обычно советуют «время лечит». Но я не верю в эту хрень. Время не лечит. Оно притупляет. А потом ты просто привыкаешь к шраму. Так что просто иди вперёд. День за днём. А мы... — он посмотрел на Бэкки, и та едва заметно кивнула, — ...мы, пожалуй, постоим рядом. На всякий случай. Чтобы ты не купил новых сигарет.
Бэкки взяла меня под руку решительным движением.
— А теперь марш домой. Ты промок, ты продрог, и у тебя лицо, как у потерянного щенка. Мой отец велел накормить тебя чем-нибудь горячим. А приказы мистера Блэкбелла, — она добавила с лёгкой улыбкой, — не обсуждаются.
Я позволил им повести себя. Шли мы молча. Снег падал густыми хлопьями, засыпая следы, которые я оставил на пути к мосту. Возможно, это был знак. Пора оставить старые следы и начать прокладывать новые. Без ангельских улыбок, без сладких обещаний, без иллюзий.
Больно? Ещё как.
Унизительно? Не передать.
Но я дышал. Сердце билось. И рядом шагали двое людей, которые, несмотря на все свои колкости, пришли за мной.
Возможно, это и есть та самая, непарадная, настоящая любовь. Та, что не ослепляет, а, наоборот, помогает прозреть. Даже если прозрение это — самое горькое в жизни.
«Прощай, Лилиана», — мысленно повторил я. И в этот раз слова прозвучали не как пафосная драма, а как констатация факта. Факта, с которым мне теперь предстояло жить.
——————————♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡
..... Я отказываюсь это коментировать