2 часть. 7 глава.
«Они стали счастливы не тогда, когда нашли любовь, а тогда, когда перестали ей сопротивляться. Счастье — это состояние разрешённых чувств.»
— Suntime.
Демиан Десмонд.
На следующее утро я со всех ног нёсся в школу. А она не пришла на первый урок по семейным обстоятельствам (проспала). Потом нас гоняла учительница истории за пропуск её урока и мы не могли встретиться.
После уроков я побежал переодаваться в общежитие. Взял купленный перед школой букет (специально встал ради него пораньше, чтобы порадовать Форджер) и стал ждать.
Я ждал, мать его, пол часа. Неужели она выбрала этого бобика, который вечно бегает везде за ней хвостиком, как потерянный щенок?
— Сука! — я не сдержался и ударил кулаком по стене.
Что происходит с этой девушкой? Что у неё в голове? Иногда мне кажется, что она единственная, кто знает, что происходит у других людей в голове. Я хочу верить, что нет. Раньше я не так контролировал свои мысли, как сейчас. В моей голове возникали разные мысли о её фигуре. И меньшая часть из них была цензурной.
Я услышал быстрые шаги, будто кто-то бежит и повернул голову в ту сторону. Аня!
Она влетела в меня, как вихрь и я не сразу осознал, что она.. Рыдает? Чёрт, мелочь, во что ты уже вляпалась?
— Анют.. Что такое? — сказал я самым спокойным голосом из тех, что смог выдавить.
Но она не отвечала. Её плечи поддрагивали, её чуть трясло, словно от холода, хотя одета она была довольно тепло и слёзы скатились по её щекам, а она, ворочая головой вытерала их о мою куртку.
Изначально мой план был отвезти её в бутик, купить красивое платье и обувь, отвезти в ресторан, а потом в частный ресторан, но нельзя её такую тащить в ресторан и кино, чтобы по пантоваться своими деньгами. Я поднял её на руки и отнёс в машину. Мы уже договорились поговорить и она пришла даже в таком состоянии. Говорить мы конечно сейчас не будем, но и сидеть в машине тупость.
Я набрал номер Алекса – моего друга, у которого родители были хозяевами крупнейшего контактного зоопарка города.
— Брат, нужна помощь.
— Да, конечно, что делать?
— Можешь дать бронь на остаток дня в какой нибудь зверинец с котами, кроликаи, псинками?
— У тебя температура или ты под прицелом?
— Я с девчонкой буду. Позарез надо. В долгу не останусь.
— Аааа. Понимаю. За ту тачку любой вопрос.
Челюсти сжались так, что жевалки заходили. "Та тачка" – моя новая гоночная машина, сделанная под заказ. Уолш уже давно положил на неё глаз, но она – одна из важнейших причин моей победы на траке, помимо опыта. Так ли важна мне Форджер, как эта машина?
Я повернул голову в сторону девушки, прижимавшей колени к груди, лицо которой было прикрыты длинными волосами и ответ пришёл сам. Я готов пожертвовать для неё всеми деньгами, машинами, миром, унизить свою честь, набить морду брату – только бы она была счастлива. Даже без меня.
— За стриптиз – любой каприз. — пауза. — Будет тебе машина.
Я договорился с другом и завёл машину, почему то не глядя на неё. Я не могу смотреть на её слёзы. Никогда не мог. Даже не заметил, что она перестала плакать, молча смотрела на меня и всхлипывала.
Ехал я очень медленно, казалось, что везу что-то очень хрупкое и я никогда не хотел бы это сломать. Мысли при себе держать не получилось. Сначала я еле сдерживался, чтобы не начать задавать вопросы прямо в лоб. Почему она плачет? Что случилось? Что значило её сообщение ночью? Что между ней и Ди Каприо из секонда? Но давить я не хотел. Ей итак плохо, ещё и я со своими переживаниями и ревностью.
По приезду я как-то на автомате взял её на руки, хотя очевидно, она могла уже сама идти. Нас с ней встретили и проводили до огромной комнаты, на полу которой была трава, везде были деревья, кусты и прыгали белые кролики. Я опустил её на землю, она взяла меня за руку и потащила гладить этих кроликов.
Я не сразу осознал, что сижу на земле, а она на моих коленях и гладит кроликов, переодически, восторженно пища от умиления. А я умилялся одному розовошёрстному кролик на моих коленях. Разве законно быть такой, что мир меркнет на твоём фоне? В моих законах да, потому что она и есть закон моего сердца, занимающий почти всё моё сердце.
— Что произошло сегодня, Форджер? — спросил я, полностью убедившись в том, что она успокоилась.
Её улыбка померкла, она задумчиво смотрела на животное в своих руках, а затем тихо произнесла:
— Я плохой человек.
И тут мой мир остановился. Коротышка? Плохой человек? Что она несёт?
— Чего бл*ть?
— Вчера с крыши прыгнула девушка, помнишь?
Я кивнул.
— Я там была. Она дала мне записку. Если кратко, то там было написано что-то о том, что она всё-равно любит тебя, но к сожалению не сможет родить ребёнка. Вы переспали, а это всё из-за того, что я как дура динамика тебя и ты кутил.
— Форджер, я не спал с ней. Она даже не в моём вкусе. Я тебе клянусь, это был не мой ребёнок.
Она будто не услышала меня и продолжила. — А сегодня я разбила сердце Адаму. Я пользовалась им столько времени, давала надежду. А вчера он поцеловал меня и признался в любви. Я даже не договорилась с ним, не объяснила это всё нормально, а просто убежала, потому что ты увидел, как он целует меня и что-то не то подумал.
Я не мог позволять этой ультра милой, красивой, такой нереально идиотка продолжать нести дичь. Когда мои губы наконец коснулись её, привычный мир – с его расчётами, битвами за позиции, холодной сталью контроля – рассыпался в тихом, невесомом пепле
Всё началось с тишины. Оглушительной.
Я перестал слышать собственное дыхание, биение крови в висках, навязчивый шепот мыслей. Остался только факт её существования под моими губами. Мягкий, тёплый, неоспоримый.
Её губы пахли малиной и чем-то неуловимо своим — девичьей невинностью и женской тайной одновременно. Они не отступили, не напали в ответ. Они приняли. Словно моё прикосновение было ключом, а она — давно запертой дверью, которая наконец готова была открыться.
И я, всегда спешивший, ломавший и заявлявший права, вдруг ощутил священный ужас перед поспешностью. Будто прикоснулся к чему-то хрустальному и бесконечно древнему, что могло рассыпаться от одного неверного движения. Моё желание, обычно рвущееся наружу бурным потоком, обернулось медленной, почти благоговейной рекой. Я не целовал её. Я читал. Каждую микроскопическую неровность, каждый отклик её тела на мои прикосновения.
Я провёл кончиком губ по дуге её верхней губы — это была карта сокровищ, и каждый миллиметр был моей личной драгоценностью. Нашёл едва заметную, крошечную трещинку в левом уголке, о которой, возможно, не знал никто, даже она сама. И когда я задержался там, она вздрогнула. Лёгкая, почти невесомая дрожь, прошедшая от её губ прямо в мою грудную клетку и остановившая там, на мгновение, сердце.
А потом пришло тепло.
Не огонь. Не всепожирающее пламя страсти, которой я отчасти боялся и отчасти ждал. Нет. Это было тепло домашнего очага, которого у меня никогда не было. Глубинное, милосердное, всепрощающее тепло. Оно начало медленно растекаться из точки соприкосновения, наполняя каждую холодную, закоченевшую часть моей души. Оно топило лёд моего сердца не бурным паводком, а тихими, настойчивыми каплями. Я чувствовал, как оттаивают вековые наслоения цинизма, высокомерия, одиночества.
Я прикоснулся к её щеке ладонью. Кожа под пальцами была нежной, как лепесток, и горячей от недавних слёз. Этот контраст — хрупкость и внутренний жар — свел меня с ума. Я углубил поцелуй, но не силой, а вопросом. Приоткрыв губы, я дал ей пространство, возможность отступить, отвернуться.
Она не отступила.
Она ответила. Её движение было неуверенным, робким, как первый шаг на тонком льду. Её губы приоткрылись в ответ, и я почувствовал сладкий, тёплый выдох. Это был не навык, не техника. Это была чистая правда. Отдача без условий. Доверие без гарантий.
В этот момент я перестал быть Дэмианом Десмондом, наследником, игроком, хуйлом. Я стал просто человеком, который нашёл в бесконечной, холодной вселенной единственную родную звезду. И всё, что я мог — это вращаться на её орбите, впитывая её свет и тепло, и благодарить вселенную за эту немыслимую, невозможную подачку.
Я оторвался, чтобы вздохнуть, но не отпустил её далеко. Наши лбы соприкоснулись. Дыхание сплелось в одно — неровное, прерывистое, общее. Глаза её были закрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на щёки, всё ещё влажные. Она была прекрасна в этом полном, беззащитном доверии. Прекраснее, чем в любом из своих безумных, сияющих триумфов.
И я понял, что потерпел сокрушительное, самое прекрасное поражение в своей жизни. Я был завоеван. Не силой или хитростью, а этой тишиной, этим теплом, этой дрожью в уголке губ. И в глубине души, в той самой, что только что оттаяла, я знал — сдаваться я буду только ей. И это будет величайшей капитуляцией и величайшей победой в моей жизни одновременно.
— Ты – самый идиотский, нелогичный, взбалмошный и прекрасный человек на этой планете, — прошипел я, пытаясь обуздать целый ураган внутри. Гнев на неё, на себя, на этого ничтожного Адама, который посмел прикоснуться к ней. Но больше всего – дикое, всепоглощающее облегчение. Она не из-за соперницы. Она из-за этой ерунды с Полли, как её там, и из-за чувства вины перед тем пустоголовым бобиком.
Она моргнула, её огромные глаза, два изумруда, ещё влажные от слёз, смотрели на меня с такой открытостью, что у меня перехватило дыхание.
— Ты… не злишься? — прошептала она.
—Злюсь. Я в бешенстве, — признался я честно, проводя большим пальцем по её скуле, стирая след от слезы. — Я зол, что ты вообще думала о том, чтобы выбрать этого… этого верного щеночка. Я зол, что ты считаешь себя плохим человеком за то, что не ответила на чувства того, кто тебе не нужен. Это не плохо, Форджер. Это честно. Держать кого-то на крючке из жалости — вот что по-настоящему подло.
Она опустила взгляд, снова поглаживая кролика, который мирно дремал у неё на коленях, совершенно не заботясь о человеческих драмах.
—Но я давала ему надежду. Я ходила на свидания с ним, я…
— Он позволил тебе пользоваться собой, — перебил я резко. — Ты со всми мила. Ты улыбаешься тому охраннику у ворот, ты делишься арахисом с пожилой уборщицей, ты слушаешь болтовню этого идиота Хендерсона на общей истории. Это твоя природа. Ты не можешь быть холодной стервой просто для того, чтобы отвадить не тех поклонников. Это не твоя вина, что кто-то воспринял обычную человеческую доброту как приглашение в свой жалкий роман.
Она вздохнула, и её тело немного обмякло, всё ещё удобно устроившись у меня на коленях. Что-то внутри меня дико торжествовало от этого простого факта – её доверие, её близость.
—А та девушка… Полли, — произнесла Аня тихо. — Она умерла. И её последние мысли были о тебе.
— Её последние мысли были о заблуждении, — сквозь зубы процедил я. — Мы не встречались, тем более не спали. Она была навязчивой. Я ясно дал понять, что ничего не будет. Ребёнок… — Я закатил глаза, чувствуя, как меня снова охватывает знакомое раздражение. — Это была её фантазия или манипуляция. Неважно. Её трагедия – не на моей совести. И уж тем более не на твоей. Ты просто оказалась рядом. Ты просто… ты всегда оказываешься там, где тебя не просили, и влезаешь туда, куда не надо, — сказал я, но в голосе уже не было злости, лишь усталое признание факта.
Она наконец посмотрела на меня. — Я испугалась, — призналась она таким тихим голосом, что я еле расслышал. — Когда ты увидел тот поцелуй… твоё лицо. Я испугалась, что ты возненавидишь меня. Что всё кончено, даже не успев начаться. И я просто побежала. Как трусиха.
Слова «как трусиха» задели меня сильнее, чем всё остальное. Эта девчонка, которая лезет на рожон, спасает щенков из-под колёс машин и отвечает дерзостями профессору Тонитр – трусиха? Из-за меня?
—Форджер, — я приподнял её подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты можешь бояться экзаменов, пауков или того, что у тебя закончатся орехи. Но никогда, слышишь, никогда не бойся меня. Не бойся того, что я что-то не так подумаю. Спроси. Ударь. Крикни. Но не беги. Потому что если ты побежишь, я догоню. Всегда. И тогда сдерживаться будет уже сложнее.
В её глазах промелькнула искорка – не страха, а чего-то другого. Вызова? Понимания?
—Сдерживаться от чего? — чуть улыбнулась она.
Чёрт. Она знает. Она всегда знает, куда нажимать.
— От желания запереть тебя где-нибудь подальше от всего этого дерьма, — честно ответил я. — От желания разобрать по косточкам каждого, кто заставил тебя плакать. Включая меня самого. От желания… — мой взгляд самопроизвольно скользнул к её губам, — …делать это снова и снова, пока ты не забудешь, как выглядят слёзы.
Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь тихим поскрёбыванием кроличьих лапок по искусственной траве. Мир в этой стеклянной комнате сузился до размеров её тела на моих коленях, до запаха её шампуня, смешанного с запахом сена, до ритма её дыхания.
— Ты отдал свою машину, — внезапно сказала она, и в её голосе прозвучала неподдельная тревога. — За это. За кроликов.
— Не за кроликов, — поправил я. — За улыбку. И она того стоила.
Она покраснела. Боже, как же это на неё действует. Я запомню.
— Что будем делать с Адамом? — спросила она, возвращаясь к практическим вопросам, и я мысленно похвалил её. Не зацикливаться на эмоциях, идти дальше.
— Ничего, — пожал я плечами. — Он взрослый мальчик. Переживёт. Если у него появятся вопросы или, не дай бог, претензии – он будет разговаривать со мной. Твоя миссия оффицально завершена.
— Но это нечестно! Это мой бардак.
—А ты теперь моя, — заявил я просто, не оставляя пространства для споров. — Значит, и твой бардак – тоже мой. Я разберусь. Чисто по-джентльменски.
Она фыркнула, и это был самый прекрасный звук после её тихого плача.
— По-джентльменски? Ты?
— Я могу быть джентльменом, когда захочу, — сказал я с напускным высокомерием, удерживая её, когда она попыталась слегка вывернуться. — Для избранных. Очень-очень избранных. Так что сиди смирно, кролик.
Она замерла, и я почувствовал, как по её спине пробежала лёгкая дрожь. От слова «кролик» или от того, как я сильнее притянул её к себе, – не знаю. И это неважно.
— Я не соглашалась быть "твоей", — снова фыркнула коротышка и отвернулась в сторону.
Я взял её за подбородок и снова повернул голову в свою сторону. — Всё, хватит. Наигрался. Никаких больше игр в ревность и "согласится/нп согласится". Ты моя и сейчас твоё мнение не учитывается.
Она судорожно вздохнула.
— А что… что дальше, Дэмиан? — спросила она, снова пряча лицо в моей куртке, но теперь не от слёз, а будто от смущения.
«Дальше» было расписано у меня в голове с математической точностью. Разговор (частично состоялся). Признание (получил, хоть и в своеобразной форме). Свидание (кролики, очевидно, не в счёт). Объявление своих прав (в процессе). Устранение соперников (в процессе исполнения). Но глядя на её растрёпанные розовые волосы, на доверчивость, с которой она устроилась у меня на коленях, весь этот план рассыпался в прах.
— Дальше, — сказал я, наклоняясь и касаясь губами её виска, — мы можем сидеть тут, пока эти пушистые обжоры не обглодают все кусты. Или можем поехать есть бургеры. Самые жирные и не полезные. А потом, если захочешь, я отвезу тебя домой. Или… — я сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — мы можем никуда не ехать. Просто быть. Без слёз, без прошлых девушек, без потерянных щенков. Просто я, ты и осознание того, что теперь всё иначе.
Она подняла на меня глаза, и в них я увидел то, что искал всегда. Не благоговение, не страх, не расчет. А понимание. Глубинное, почти пугающее понимание того, кто я есть, со всеми моими шипами, злостью, маниакальным контролем и той странной, неуклюжей нежностью, которую я проявлял только к ней.
— Просто быть, — повторила она за мной, как будто пробуя на вкус. И крошечная, робкая улыбка тронула её губы. — Мне нравится этот план.
И в тот момент я вновь осознал, что отдал бы за эту улыбку не одну гоночную машину. Отдал бы все свои победы, весь свой статус, всю свою броню. Потому что она, сама того не ведая, уже давно стала для меня единственным настоящим призом. А всё остальное — просто пыль на трассе, которую я оставил позади, мчась к ней со всех ног, даже не понимая, куда и зачем бегу.
Кролик на её коленях дёрнул ухом и прыгнул в сторону. Аня рассмеялась, и этот звук наполнил теплом даже самые холодные, самые тёмные уголки моей души, которые я так тщательно охранял.
Да, — подумал я, прижимая её ещё ближе. — Всё именно так. И чёрт с ним, со всем остальным миром.
————-————————————————
Всю неделю я была капец занята. Ща будет ещё глава, откорректировать осталось