2 часть. 6 глава.
«Любовь не делится натрое:двое горят, а третий всегда обжигается об их пламя. Он пришёл согреться, а уходит с ожогом. Потому что в треугольнике чувств лишь две стороны — страсть и боль, а третья — всегда иллюзия.»
— Suntime.
Адам Доусон.
Я искал её глазами по школе. Она так быстро убежала после поцелуя. Мне не нужен был более ответ, я просто хотел извиниться, сказать, что всё понимаю. Но в школе на первом уроке её не оказалось – проспала.
На второй перемене она пошла в столовку, а меня задержала учительница по биологии. По разным причинам у нас не получалось поговорить, то из-за неё, то из-за меня.
Подловить её у меня получилось только после уроков.
— Привет, Ань. Надо поговорить, — дрожащими голосом сказал я.
— Адам я спеш... — она заглянула мне в глаза, которые, по всей видимости выражали такое отчаяние, из-за которого она не смогла отказать.
— Я вчера поцеловал тебя и..
— Ничего страшного, ты ведь просто перенервничал. — прервала она меня. — Не нужно меня избегать из-за этой случайности.
— Случайности?
— Что только не сделаешь на нервах, — пожала плечами она с улыбкой.
Я отшатнулся так резко, как от удара. Разумеется. На нервах. Всё так и должно было быть, и если я хочу спасти, сохранить нашу дружбу, которая пошатнулась именно из-за меня. Я обязан согласиться и выдавить фальшивую улыбку. Я столько чувств и отчаяния вложил в тот безответный поцелуй, чтобы.. Чтобы что? Чтобы его посчитали какими-то глупыми нервами? Чего стоят мои чувства, если их ни во что не ставят? Я никогда не имеел право на взаимность, но надежда ведь умирает последней, правда?
Я выдавил из себя фальшивую улыбку и даже нашёл в себе силы прыснуть со смеху, — хах, да. Нервы... В общем, я тогда просто высказался. Но мы ведь останемся друзьями?
Что я несу? Скидывать всё на нервы и притворяться, что мне не больно, что я не понимаю, что все эти месяцы она пользовалась мной ради ревности Десмонда? Как же низко я готов пасть ради неё. Но она не обязана отвечать на мои чувства, только потому что я этого хочу.
— Да, конечно. — она тяжело выдохнула, будто всё это время не дышала вовсе. А затем тихо произнесла, — мне пора. Меня.. Демиан ждёт.
Демиан. Ну конечно. Чёртов Десмонд! Ты ничего мне не сделал. Так за что же я тебя ненавижу? За что питаю отвращение ко всему твоему существованию? Почему сейчас в моём горле стоит этот огромный ком? Почему голова так кружится, а нутро сжимается из-за того что ты где-то рядом? Ответ на все вопросы стоит и смотрит на меня своими волшебными, зелёными глазами.
— А.. Да, конечно.
Я остался стоять посреди двора, будто корни проросли сквозь подошвы и впились в асфальт. Её слова висели в воздухе – «нервы», «случайность», «Демиан ждёт». Каждое – маленький, отточенный нож, аккуратно входящий туда, где ещё секунду назад билось что-то живое и глупое.
Она убежала. Легко, почти невесомо, как будто сбросила груз. Мой груз. Я же продолжал стоять, превращаясь в памятник собственному идиотизму. Ветер, холодный и назойливый, шумел в голых ветках клёна у забора, вторя гулу в моих ушах. «Нервы». Да, были нервы. Отчаяние, дрожь в коленях, когда я наклонился. Но в том поцелуе не было ни капли случайности. Это был прыжок в пропасть с завязанными глазами, крик, вырвавшийся после месяцев молчания. А она превратила его в несчастный случай, в то, что я нелепо оступился. Оказывается, можно споткнуться губами о губы другого человека.
Я заставил себя сдвинуться с места. Ноги были ватными, каждый шаг отдавался пустотой в грудной клетке. Школа, кирпичное здание, смотрело на меня слепыми окнами. Здесь, на этих ступеньках, она когда-то уронила учебник по химии, и мы полчаса ржали, собирая рассыпавшиеся листочки с формулами. В том углу под лестницей делились наушниками и слушали один и тот же плейлист, пока её волосы пахли вишнёвым шампунем. Каждый сантиметр этого места был наш, общий, пропитанный историей, которую мы, как я теперь понимал, читали по-разному. Для неё это было милое, дружеское общение парня и девушки. Для меня – медленное, мучительное падение.
Я вышел за ворота. Город встретил меня серым, низким небом и запахом приближающегося дождя. Куда идти? Домой? В ту самую комнату, где на стене всё ещё висит рисунок, на котором изображена она – криво-косо нарисованный единорог с подписью «самый прекрасный лучик, свети всегда». Я тогда написал это без задней мысли. Теперь эта фраза заиграла новыми красками. Лучик. Красивый, освещает путь, но может сжечь тебя до тла, когда надоест светить для тебя.
Ноги сами понесли меня в парк. Туда, где мы с ней в сентябре кормили птиц, а она, смеясь, рассказывала про то, как круто сегодня послала Демиана. Я тогда слушал, затаив дыхание, с глупой надеждой, что это конец. Что сейчас, сейчас она увидит, кто рядом. Но это была их игра. Просто игра. А я оставался тем, кто слушает, кто утешает, кто стоит в коридоре, смотрит на неё пока она без задней мысли ищет его в толпе школьников.
На скамейке у озера сидела парочка школьников, сплетённые в поцелуе. Я резко свернул вглубь аллеи, в самую чащу оголённых кустов, где было тихо и пустынно. Селиться на холодное дерево не было сил. Я просто прислонился к мокрому стволу берёзы, закрыл глаза и позволил боли наконец накрыть себя с головой.
Это было не просто отвержение. Это было обесценивание. Превращение всего моего внутреннего мира, всех чувств в "нервы". Как будто мои чувства были чем-то постыдным, ошибочным, сбоем в системе, который нужно вежливо проигнорировать, чтобы не смущать "лучшего друга".
Ком в горле сдавил так, что стало трудно дышать. Я сглотнул, пытаясь протолкнуть эту колючую, горячую массу обратно внутрь, но она только росла, подступая к глазам жгучей влагой. Я зажмурился сильнее. Нет. Я не буду. Не позволю себе.
Но тело не слушалось. Первая, предательская слеза выскользнула из-под ресниц и медленно, неспешно прокатилась по щеке, оставив за собой ледяной след. Потом вторая. Потом их стало слишком много, чтобы сдерживать. Я сполз по стволу на землю, на промёрзлую, жёсткую траву, прижал ладони к лицу и зарыдал. Тихо, бесшумно, содрогаясь всем телом. Это были не красивые, драматичные слёзы, а уродливые, захлёбывающиеся всхлипы, от которых болело горло и сводило скулы. Я плакал не только из-за неё. Я плакал из-за себя. Из-за всех этих месяцев надежды, которые я лелеял как идиот. Из-за каждой нашей шутки, в которой я видел намёк. Из-за каждого её касания, которое обжигало. Из-за своей собственной трусости, из-за того, что согласился, покорно кивнул, когда она назвала самый важный поступок в моей жизни по отношению к ней «нервами». Я предал сам себя. Ради чего? Ради призрака дружбы, которая теперь будет лишь тенью, неловким напоминанием о том, что я перешёл черту.
Я плакал, пока глаза не опухли, а внутри не осталась лишь холодная, тяжёлая пустота, похожая на спрессованный пепел. Снег, лишь слегка присыпавший с утра, наконец начался – мелкий, холодный, назойливый. Снежинки падали на лицо, таялт, превращаясь в капельки, стекали по моему лицу, смешиваясь со слезами, и было уже не понять, где чьи. Хорошо. Пусть моет. Смоет всё.
Когда слёзы иссякли, я сидел, глядя сквозь моросящую пелену на стеклянную, покрытую снегом гладь озера. Мир был пуст, беззвучен и безразличен. Во мне тоже была тишина. Шум отчаяния стих, оставив после себя лишь чёткое, неумолимое понимание.
Всё кончено.
Не только моя безнадёжная влюблённость. Кончена наша дружба. Потому что я не смогу. Не смогу смотреть на неё прежними глазами. Не смогу слушать её рассказы о Демиане, не смогу быть «лучшим другом», «вечной поддержкой». Каждое её слово теперь будет отдаваться болью, каждое прикосновение – ожогом. А она… она будет стараться. Она добрая. Она будет пытаться всё вернуть, делать вид, что ничего не произошло. И это будет самым невыносимым – эта игра в то что всё хорошо, в то, что моё признание можно просто стереть, словно неправильно сделанная линия в рисунке.
Я поднялся. Ноги затекли, одежда промокла насквозь и неприятно липла к телу. Я был грязный, мокрый и бесконечно уставший. Но внутри, в той самой пустоте, родилось странное, леденящее спокойствие.
Я не пойду завтра в школу. Скажу, что заболел. Потом… Потом нужно будет постепенно отдаляться. Не резко, не с драмой. Просто стать тише. Реже отвечать на сообщения. Отказываться от встреч под благовидными предлогами. Пусть она думает, что мне просто неловко, что я справляюсь со своими «нервами». А я буду учиться жить без её смеха, без её присутствия в моей жизни, которое занимало всё пространство.
Это будет долго. Это будет больно каждый день. Я знал это. Знал, что буду тысячу раз проверять телефон в надежде на её сообщение, и тысячу раз проклинать себя за эту надежду. Знал, что увижу её с Демианом где-нибудь в городе, и меня скрутит так, что захочется провалиться сквозь землю.
Но другого выхода нет. Я не могу оставаться рядом, наблюдая, как она живёт свою жизнь, в которой для меня отведена лишь маленький, уютный уголок для вымещения обид и слёз, для боли, для тишины и спокойствия, к сожалению не моего. Я знаю, что лучше её нет. Что первая любовь самая болезненная. Но также я знаю, что заслуживаю хотя бы попытки вылечить эту рану, даже если шрам останется навсегда.
Я побрёл домой, оставляя за собой следы на белоснежное снегу. Они быстро заметались снегом и ветром, исчезали, будто их и не было. Как и моя надежда. Как и та часть меня, которая верила в чудеса, в то, что однажды она посмотрит и увидит не друга, а парня, который любит её. Не безчувственную куклу, а человека.
Дома я скинул мокрую одежду, прямо в ванной, и стоял под почти обжигающе горячим душем, пытаясь согреть ледяную пустоту внутри. Пар запотевал зеркало, скрывая моё отражение. И слава богу. Я не хотел видеть свои опухшие, предательские глаза.
Позже, лёжа в темноте и слушая, как ветер завывает за окном, я думал о её зелёных глазах. О том, как они блестели, когда она говорила о Демиане. О том, как они избегали моих сегодня. Я думал о её улыбке – лёгкой, освобождённой, когда я согласился с версией про «нервы».
И тогда, в полной темноте, до меня наконец дошла простая, убийственная истина.
Самое горькое – это не то, что она не любит меня. Самое горькое – это то, что ей даже в голову не пришло, что её слова могут ранить. Что для неё всё это было просто неловкой ситуацией, которую нужно быстро и безболезненно замять, чтобы вернуться к комфортному статус-кво. К нашему «мы», которое было комфортно только ей.
Она не хотела меня обидеть. Она просто… не подумала. И в этом – вся пропасть между нами. Вся бездна моего одиночества.
Я перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку.
И тихо, уже без слёз, просто констатируя факт, прошептал в непроглядную темноту:
— Прощай, Ань.
Слова повисли в воздухе и растворились, не принося облегчения. Лишь отмечая начало долгой, одинокой зимы внутри меня. Зимы, которая, как мне тогда казалось, никогда не кончится. В душе была пустота. Никто не виноват, я просто не главный герой их истории
—————————————————————
Я реву. Блин. Мне жалко моего мальчика. Кто будет ругать его из-за слёз больше не мояшка😔
Я кстати решила завтра вторую выложить, потому что я там веселуху придумала)