Тень любви. | Том Каулитц.

Том вошел в галерею и открыл фотографию с Авигель, которая явно была сделана летом. Девушка лежала на надувном матрасе в бассейне, закинув руки за голову. На ней был купальник небесно-голубого цвета — лямочка верха была спущена на плечо. Ави была соблазнительной, хотя сама, возможно, не понимала, какой сексуальностью обладает. Билл замечал это в ней — ему казалось, будто бы она специально не позволяет себе быть женственной и соблазнительной, и для себя решил, что это из-за родного папаши, который по словам отца Билла был тираном. Наверное, поэтому Ави не подпускала к себе мужчин, но Том Каулитц стал исключением.

— Я зачем-то сделал эти фотки, — продолжал Том. — И смотрю на них каждый день. Просто смотрю и думаю — какая она милая. Милая же, да? И у нее никого не было, они ни с кем мне не изменяла, просто сказала так, потому что я сам сморозил дичь. Если честно, я жалею об этом. Такой придурок. Я правда не хотел, чтобы ей было больно. Но не контролировал себя и злился — на нее, на ее мать, на отца. Когда думал, что отец нашел себе новую дочь, срывало крышу. Как будто бы он Меган решил променять на нее...

— А сейчас? Сейчас ты так думаешь? — спросил Билл, который несколько раз говорил другу, что это не так.

— Это куда-то ушло, — признался Том. — Я все еще злюсь, но не так. Мне обидно, что отец не поверил мне. Ее мать реально предала его, я уверен! Не с врачом она разговаривала. С кем-то другим. И однажды я все узнаю.

— Некоторые тайны нужно оставить тайнами, — философски заметил Билл, стараясь выглядеть обычным, хотя внутри стало пусто и тоскливо.

— Но если это не тайны, которые вредят другим. У меня тоже есть тайна, — вдруг признался Том и залпом допил вермут, прежде чем сказать: — Я ревновал тебя к Авигель.

— В плане? — нахмурился Билл, вдруг подумав, что друг все понял. Понял, что Ави нравится и ему тоже.

— Мне присылали фотки, на которых вы были вместе в какой-то кафешке. Потом я видел, как ты привез ее домой, — признался Том глухим голосом. — Вспомнил, что с тобой она всегда общается мило. Не то, что со мной. И вдруг подумал, что между вами что-то могло быть. Никогда не чувствовал этого — тупой ревности. А тогда меня накрыло. Я тебе не говорил, но сейчас не могу молчать, потому что чувствую себя мразью. Знаешь, Билли, что я думал?

Билл вздрогнул, услышав старую детскую кличку, от которой старательно избавлялся, но единственный, кто иногда позволял себе ее, был Том. И Авигель. Ну, в крайних случаях и психотерапевт.

— Что? — спросил он.

— Я думал — только не он. Пусть она встречается с кем угодно, но только не с моим другом. Не с тобой. — Том поднял на Билла уставшие глаза, в которых не было ни капли веселья. — Знаешь, почему?

— Почему? — одними губами спросил Билл, вдруг ощутив острую тоску.

— Потому что я буду ненавидеть того, кто с ней спит. А ненавидеть своего единственного друга... брата я не могу. Это меня разобьет. Я рассыплюсь и пропаду. Просто сдохну. Потому что ты один, кому я доверяю на сто процентов.

— А что бы ты сделал, если бы она реально нравилась мне? — улыбнулся Билл. Том нахмурился.

— Не знаю. Сошел бы с ума? — предположил он.

— Ты позволил бы нам быть вместе? — подперев подбородок, спросил Билл. Он все так же улыбался, только в душе было пусто, а сердце уменьшилось до размера точки. Кажется, он все-таки сделал выбор.

— Если бы вы любили друг друга — да, — чуть помедлив, ответил Том. Он был искренен в своих словах, и потому беззащитен. — Наверное, я бы набил тебе морду и устроил бы ей пару истерик, но... Что бы я мог еще сделать, чел? Только уйти в сторону. Хотя знаешь, если так подумать... Лучше ты, чем какой-то урод. В тебе я уверен и все такое. Твою мать, о чем мы говорим? — сам себя спросил парень и вдруг перевел на Билла прищуренный взгляд — в полутьме бара его глаза казались темными, почти черными. — Почему ты говоришь об этом? Ави... Она тебе правда нравится?

Том сказал это и сам, кажется, испугался своих слов. Билл весело рассмеялся, хотя внутри стало еще больнее. До размера точки теперь уменьшился он сам и будто бы падал в пустоту.

— Нравится. Как человек. Я же тебе столько раз говорил, что она не так плоха, как тебе казалось. Но ты человек-противоречие. Умных людей не слушаешь, потому что этому препятствует внутренняя глупость. Но, как говорится, глупость — не порок, а его следствие. Авигель — хорошая девочка. Не стояла рядом с Алексой. И если ты забыл, я любезно напомню о том, что она стерва, — спокойно сказал Билл, и собственный голос казался ему чужим.

— Да в курсе я, что ты умный, — хлопнул его по плечу Том. — Но спасибо, что делишься своей мудростью с тупым мной.

Он улыбнулся Биллу, и в этой улыбке было столько искренности, что Билл улыбнулся в ответ.

— Значит, ты решил попробовать быть с Ави? — повторил он, даже боясь представить, что будет.

Том кивнул. Пару косичек спали с его плеч.

— Да. Внутри чувство, что если не сделаю этого, совершу ошибку. Только вот мысли о матери... — Он запнулся, и его лицо потемнело.

— Что с мыслями о матери?

— Я все так же чувствую себя предателем, — несмело, как-то по-детски ответил Том. — Если буду с дочерью той, которая испортила ей жизнь, значит, предам.

— Я же говорил тебе, что это глупость, — ровным голосом произнес Билл. — Твоя мать тобой манипулирует. Тебе нужно пресечь это.

Лилит раздражала его. Как человек, способный манипулировать людьми, Билл сразу замечал любые манипуляции других. Мать лучшего друга с детства не нравилась ему — сначала подсознательно, потом понял, насколько она хитра и даже порой жестока. Тома она настраивала против отца, сама же постоянно выступала в роли жертвы, призывая сына стать ее спасителем и мстителем в одном лице, и у нее неплохо это получалось. А демонстративная попытка суицида и вовсе взбесила обычно спокойного Билла. Он буквально возненавидел Лилит за то, что она устроила. Если бы у Тома не было сильного внутреннего стержня, он бы давно сошел с ума с такой матерью.

— Не говори о ней плохо, мама хорошая, — нахмурился Том, который буквально автоматически начинал защищать ее. — Хорошая, но несчастная.

— А я и не говорю, что плохая. Манипулировать могут и плохие люди, и хорошие. Тебе просто нужно это понять, — спокойно сказал Билл. — Ты можешь любить свою маму и встречаться с Ави. Это не будет значить, что ты предаешь маму, понимаешь? Твои личные отношения вообще не могут стать предметом предательства кого-либо кроме девушки, с которой ты встречаешься. Предать ты можешь только ее. А мать ты можешь разочаровать, расстроить или разозлить. Она ведь твоя мама, она должна понимать, что ты не можешь просто так взять и забить на свои чувства. Это будет неправильно.

— Да, я понимаю. Просто боюсь обидеть ее. Кроме меня, у мамы никого нет, — повторил он заученно то, что вбивала в его голову Лилит — Билл был уверен в этом, сам как-то раз слышал несколько лет назад.

— У твоей мамы есть она сама. И это главное. Ты не можешь прожить всю жизнь так, как хочет она. Это бессмысленно. Тебе нужно один раз сказать «нет» самому себе, чтобы жить счастливо.

— Философ, — хмыкнул Том, за весельем пытаясь скрыть беспокойство. — Но если честно, я подумал, что мама — она же поймет. Я все ей объясню. Что Ави хорошая, что она не несет ответственности за свою мать. Черт, как же сложно! — он закрыл ладонями лицо и потер глаза.

— Жить вообще сложно, — заметил Билл, все так же падая в пустоту, которая казалась бесконечной. — Делай так, как считаешь нужным и всегда выбирай себя.

Он сказал это и задумался — а что выбрал он, скрыв от Тома свои чувства к Ави? Себя или друга?

Еще пару часов друзья сидели в баре, наслаждаясь атмосферой и музыкой. Вспоминали прошлое, обсуждали знакомых, говорили про девчонок и секс. Подкалывали друг друга. Пили. Дурачились. Фотографировались в туалете на фоне писсуаров и хохотали, вызывая косые взгляды у гостей бара, которые пришли справить нужду. Билл разбил бокал и Том, обозвав его безруким, зачем-то стал собирать осколки и порезался. Пришлось перевязывать ему палец, а этот придурок умудрился замазать кровью футболку Билла, еще и ржал, как конь. А потом потащил Билла на улицу, и несколько километров они шли по ночным улицам, не переставая разговаривать и смеяться. В каком-то переулке Билл заметил несколько неясных теней и понял, что ходить туда опасно, стал тянуть друга назад, но у того играла кровь и давать заднюю он не хотел, и в итоге они нарвались на каких-то гопников, которые стали их задирать. Если бы не полицейская машина, которая проезжала мимо, точно была бы драка. Каулитц не собирался отступать и терпеть оскорбления — он точно бы кинулся на противников, и Биллу пришлось бы идти за ним. Однако полиция разрулила конфликт, и гопники испарились, а друзья пошли дальше. Потом Тому захотелось покачаться на качелях и Билл, закатывая глаза, стоял рядом и раскачивал друга.

— Садись тоже! — прокричал Том, явно кайфуя от происходящего.

Билл только усмехался, глядя на него. Видели бы все те девчонки, которые сходили с ума по Каулитцу, каким он может быть... Явно бы разочаровались. Вместо бэд-боя хохочущий пацан.

— Садись, говорю! — не отставал Том. Билл не соглашался, и тогда он резко затормозил, силой усадил друга на качели рядом и начал раскачивать изо всех сил. Когда Каулитц расходился в веселье, успокоить его было сложно.

— Ты больной, — сообщил ему Билл, впрочем, ощущая удовольствие от всего происходящего. Он давно не качался — все это осталось в детстве, которое ему хотелось закрыть, как самую неудачную страницу в своей жизни.

— Какой есть! — ответил Том с ухмылкой, оставляя друга в покое и садясь на соседние качели. Теперь они качались вдвоем, глядя в темное звездное небо и не чувствуя холода.

Домой они отправились еще через час, вызвав такси, потому что оба пили. Машина Билла пришла первым и Том, стукнувшись с ним кулаками, услужливо открыл дверь машины.

— Садись, сладкий, — сказал он. — Как доберешься, напиши папочке, чтобы я не беспокоился.

— Напишу, — пообещал Билл, закрыл дверь, и машина плавно тронулась с места. Иронично, но за рулем сидела девушка — Билл видел на руле ее короткие пальцы с длинными ногтями самого проигрышного и пошлого красного оттенка, украшенные крупными стразами. Впрочем, и макияж у нее был довольно неряшливый и вульгарный — Билл видел это в зеркало заднего вида.

— С другом гуляли? — кокетливо спросила девушка. Она то и дело пыталась заигрывать с Биллом, а ему почему-то казалось, что они знакомы, но вспомнить ее он не мог.

— Да, — коротко ответил Эртон, поправляя залаченную прядь волос и смотря в маленькое зеркальце, которое взял с собой.

— Ваши девушки отпускают вас так поздно?

— Простите?

— Говорю — ваши девушки вам разрешают так долго гулять с друзьями? Я вот своему не позволяю. В одиннадцать как штык должен быть дома, — заявила девушка.

— А сами ночами не появляетесь, — с полуулыбкой заметил Серж, с треском захлопнув зеркальце.

— Так я ж работаю, пока этот олень чилит дома, — возмутилась девушка. — Не может нормальную работу найти. А я вот таксую. Между прочим, можно нормально так зарабатывать, если каждый день кататься. А что? Удобно. Гоняешь по городу, клиентов развозишь, но и на себя всегда время есть. Учусь на заочке, когда нужно, иду на сессию. Начальника нет. Делаю, что хочу. Бабки получаю каждый день.

— Здорово, — равнодушно ответил Билл, мысленно возвращаясь к их с Томом разговору в баре. Только вот девушка за рулем его равнодушия не поняла и продолжала:

— Я, конечно, нормально получаю, не жалуюсь и все такое, но где взять нормального мужика?

— Нормального? — рассеянно спросил Билл.

— Ну, при бабле. Чтобы он работал и тебя содержал, а ты не его, — усмехнулась девушка. — Мне мой капец как надоел. Целый день пиво пьет и в дотку гоняет с пацанами. Я уже устала тащить эти отношения, если честно, — призналась она, тормозя на светофоре.

— Тогда бросайте его, — сказал Билл все так же равнодушно. Перед глазами был образ Ави в объятиях Тома.

— Ну как без мужика? — вздохнула девушка и повернулась к нему. — А у вас подруга-то вообще есть или вы одинокий?

Градус кокетства в ее голосе явно зашкаливал.

Билл поднял на нее взгляд и вдруг понял, почему она показалась ему знакомой. Это была та самая девчонка, в которую он когда-то давно влюбился и осмелился признаться. А она показала его валентинку остальным.

«Смотрите, что этот тупой фрик мне написал, мне так стремно», зазвучали в его голове язвительные слова из прошлого. А следом — громовой смех одноклассников.

Получается, психотерапевту он солгал. Увидел — и вспомнил. Только она так изменилась. В худшую сторону, к сожалению. Надо же, он думал, что девушка за рулем лет на семь старше него, а они ровесники.

— Так у вас подруга жизни есть? — повторила она.

— Нет, — ответил Билл, и девушка оживилась. Стала кокетничать еще больше, ничуть не смущаясь, что клиент не реагирует на ее слова. Вполуха слушая ее, Билл думал — знала бы она, кого отшила много лет назад. Он ведь мог дать ей все. И ей бы не пришлось работать за двоих, содержа парня-бездельника. Он был бы преданным до конца. Преданность — это все, что он умеет. Но... Возможно, без боли прошлого не было бы его настоящего. И он бы не стал тем, кем является сейчас. Забавно.

Высунувшись из окна машины и глядя на звездное небо, Билл вдруг подумал — он все-таки выбрал себя. Потому что считал правильным уступить лучшему другу. И потому что не хотел его терять.

Пусть они с Ави будут счастливы. А эта ноющая боль в груди когда-нибудь пройдет. Не может ведь она быть вечной.

Возможно, психотерапевт права, и он действительно может любить только через боль.

***

После дня рождения прошла неделя и я почти оправилась от произошедшего, по крайне мере, я старалась так думать, хотя время от времени в людных местах на меня накатывал жуткий страх. Вдруг меня снова попытаются похитить? И сделать что-то ужасное? В такие мгновения я начинала беспомощно оглядываться по сторонам, пытаясь унять дрожь в пальцах. Если рядом была Софи, она брала меня за руку и успокаивала, понимая, что со мной происходит. С ее помощью я быстро справлялась со страхом, но до конца изгнать его из себя не могла.

Сейл в университете больше не появлялся. Софи принесла новость, что он под арестом вместе со своим дружком, с которым издевался над беззащитными девушками — об этом говорил весь факультет международных отношений. С Амелией и Оливией мы больше не общались. Я позвала их на разговор в понедельник перед парами, как только пришла в университет. Мы вчетвером пошли на четвертый этаж, в укромный уголок рядом с закрытым женским туалетом.

Сначала девочки строили из себя дурочек.

— Зачем вы сделали это, девочки? — прямо спросила я, внутренне понимая, что это конец. Конец нашей трехлетней дружбе.

Они переглянулись.

— Ты о чем? — удивилась Оливия.

— О том, что произошло в клубе, — сквозь зубы сказала я, с отвращением вспоминая момент, когда меня нес на руках какой-то незнакомец, а я даже слова сказать не могла, чтобы попросить помощи.

— А что там произошло? — сделала большие глаза Оливия. Софи, стоящая за моей спиной, шумно выдохнула — она злилась.

— Вы серьезно? — нахмурилась я, чувствуя не только злость, но еще и отвращение. — Подставили меня и делаете вид, что все хорошо?

— Ави-и-и, не понимаю, ты про что? — похлопала ресницами Амелия. — Вы с Софи куда-то пропали из клуба, на звонки не отвечали. Я думала, вы свалили вдвоем куда-то, а нас кинули.

— Вот-вот, — подхватила Оливия. — Я на вас, между прочим, обиделась! Подруги, называется! Бросили нас и свинтили. Мы вам надоели? Или захотела провести время в более дорогом месте, а нас брать не захотела?

— Это было максимально неприятно, — вставила Амелия, надув губы.

— Да что вы? — сощурилась я, поражаясь такому нахальству. — Переживали, наверное, бедные?

Девочки переглянулись. А я продолжала:

— Поставлю вопрос иначе — сколько?

— Что — сколько? — осторожно спросила Оливия.

— Сколько вам заплатили за предательство? — задала я вопрос, от которого стало противно. Три года дружбы ушли в никуда.

— Какое еще предательство? — спросила Оливия высокомерно. — Что ты несешь, Авигель?

Однако Амелия, в отличие от нее, вдруг перестала строить из себя идиотку, и неожиданно зло сказала:

— Достаточно, чтобы купить путевку в Турцию нам обеим.

Я хотела ударить подругу — бывшую подругу — по лицу. Но не стала, сдержала себя.

— Продешевили, девочки, — сказала я тихо. — Надо было просить дороже.

— Обидно, что так мало стоишь? — сощурилась Амелия, щеки и шея которой покраснели. — Ну, детка, извини, сколько получилось взять, столько получилось.

— Эй, ну ты чего, — попыталась вмешаться Оливия, которая явно почувствовала себя некомфортно. — Ави, ты просто не так все поняла...

— Нет, ты так все поняла! — прошипела Амелия, и я не узнавала ее: перекошенный от ярости рот, ненависть в глазах, которые раньше казались улыбчивыми. — Сейл предложил нам бабки за то, чтобы мы привезли тебя в клуб. Мы два раза пытались, и во второй раз ты соизволила поехать, аллилуйя! Извини, Авичка, у нам, в отличие от тебя, нет такого обеспеченного папочки! Хотя и до него ты с матерью жила небедно! А у нас с Оливией родители простые, столько бабла не имеют.

— Да хватит, ты чего, — попыталась успокоить ее Оливия, белая, как мел, но Амелии было не унять.

— А что? Пусть знает! Ты зажралась, Вейгель! У тебя теперь есть все, что хочешь! А у нас? Ни фига. Ни айфонов, ни брендовых шмоток! На учебу ездим на автобусе и метро! А ты с личным водителем рассекаешь! Нам с Оливией даже степуху не платят, а тебе повышенную дают! — Она едва ли не брызгала слюной от ненависти, которая была такой сильной, что мне стало не по себе.

— Ави, в отличие от вас, отлично учится! — встряла Софи, которая до этого молчала. — А вы задницы в универе протираете! Нужны деньги — идите работать, идиотки! Только что-то я не припомню, чтобы вы работали хоть где-то!

— Да захлопнись ты, — попыталась заткнуть ее Амелия, но Софи было не унять. Ее плечи расправились, глаза горели огнем, а каждое слово было громким и четким — она будто гвозди забивала словами.

— Все, что вы делаете, так это ходите по тусовкам, бухаете и клеите парней, а потом ноете, что они вас кинули! Ах, да, забыла о вашей супер-способности — предавать друзей! Офигенно устроились, девочки, так держать! В жизни много добьетесь! Ведь впереди еще так много людей, которых можно кинуть. Глядишь, не только в Турцию съездите, но и на хер! Вы знаете, что эта тварь хотела сделать с Ави? Нет? Усыпить, а потом изнасиловать, еще и на камеру снять. Классно, да? — тяжело дыша от ярости, спросила Софи, прожигая взглядом бывших подруг. — Слава Богу Каулитц помог, и ничего не случилось. А если бы его не оказалось рядом? Вы бы нормально жили, зная, что из-за вас у человека сломалась жизнь?

— Мы же не знали! — закричала Оливия с каким-то отчаянием глядя на меня. — Думали, что он влюбился в Ави или что-то еще! Амелия, ну скажи, что не знали! Амель!

Та лишь грязно выругалась, и Оливия поняла, что Амелия все знала.

— Ты же мне говорила, что он нормальный... — Прошептала Оливия, бледнея еще больше — у нее даже губы посерели.

— А ты типа сама не понимала? — усмехнулась Амелия. — Не ломай комедию, подруга. Все ты прекрасно понимала. Да плевать, поедем в Турцию, оттянемся в пятизвездочном отеле, потусим на побережье, найдем себе турков.

— Но как же так? — жалобно спросила Оливия и попыталась схватить меня за руку. — Ави, прости, Ави! Пожалуйста!

— Не трогай меня, — попросила я. — Отойди и не трогай. Мне неприятно. Честно говоря, я до последнего не верила, что мои подруги могут меня предать. Поступить так низко и так грязно. Денег вам, значит, не хватало? — усмехнулась я. — Нет, вам не хватало ни денег, девочки, а мозгов. Были бы умнее, смогли бы развести меня на сумму куда более крупную, чем вам заплатил Сейл. Отчим, действительно, дает мне много денег. А я ради своих друзей способна на многое. Жаль, что больше вы мне не подруги. Хотя нет, не жаль. Как-то Уилл сказал, что от сорняков нужно избавляться как можно раньше — чем больше тянешь, тем выше они становятся. Я рада, что теперь в моей жизни не будет двух таких сорняков.

— Как заговорила-то, — хохотнула Амелия. — Засунь все свои умные слова знаешь куда?

— Ави, Авичка, не говори своему брату, — попросила тоненьким голосом Оливия, и я вдруг поняла — она боится. Боится гнева Тома Каулитца. Может быть, поэтому и ведет себя так, словно ничего и не знала? Что хуже — истинная зависть Амелии или притворство Оливии?

— Том знает, — улыбнулась я холодно. — Но из уважения к нашей былой дружбе я попрошу его ничего вам не делать.

— Типа благородная? — прошипела Амелия, которую буквально передернуло от моих слов. — А ты Райт, так и будешь у нее шестеркой! Той самой страшной подружкой!

— Закрой рот, — велела я ей. — Иначе это сделаю я сама.

— Не указывай, Вейгель! Пошла ты! Подавись своими бабками! Да чтоб твоя семейка разорилась! Ненавижу! Твари! Пошли вы все, Райт и Вейгель!

С этими словами она убежала в сторону туалета, а Оливия, метнув на меня полубезумный взгляд, протараторила еще одни слова извинения и кинулась вслед за Амелией. Мы с Софи остались одни. Я смотрела им вслед, тяжело дыша, а подруга коснулась моей руки. По ее щекам катились слезы, а заплаканные глаза казались изумрудно-зелеными. Я вытерла ей слезы и улыбнулась.

— Все хорошо, Софи, не плачь.

— Я не думала... Не думала, что девочки такие, — призналась она. — Мы же подруги... Были.

— Дружба бывает разная, — пожала я плечами, стараясь бодриться, хотя на самом деле чувствовала опустошение. — К сожалению, они не смогли быть хорошими подругами до конца. Софи... А ты? Ты ведь не уйдешь? — вдруг спросила я, глядя на подругу.

Страх потерять ее стал невыносимо сильным — буквально душил, заставляя часто дышать.

— Куда? — не поняла она.

— Не бросишь меня?

Софи рассмеялась, и мне стало легче.

— Не брошу, конечно, что за мысли, Ави? Если так поступили они, не значит, что так поступлю я, — сказала она и улыбнулась. Тепло и искренне.

Вместо ответа я сняла с себя любимый кулон в форме перевернутого клинового листа и протянула ей:

— В знак моей дружбы.

Софи растерялась, но тут же нашлась — вытащила ключи, стянула брелок в виде пушистого помпона и отдала мне.

— Чтоб было взаимно, — важно сказала Софи. — Ты мне, я тебя.

Я обняла ее и не отпускала до тех пор, пока не раздался звонок.

Первую пару в итоге мы прогуляли — пошли в кафешку через дорогу, разговаривали о наших книгах, ели пиццу и пили горячий шоколад. Горечь от потерянной дружбы потихоньку отступала. У меня была Софи, и дружба с ней стоила дружбы со многими.