45. Неожиданность.
Я фактически сбежала от Тома в тот странный вечер, когда он увидел меня вместе с Биллом и вдруг решил, что между нами что-то есть. Не знаю, с чего вдруг в его голове возникли такие мысли, и откуда взялась эта странная, какая-то порывистая ревность, но меня смущала то, как я реагирую на него. На его объятия, его голос, его близость. Он будто бы стал моей слабостью, а мне хотелось оставаться сильной.
Билл говорил, что любовь — это боль. Но может быть, любовь — это слабость? Эти мысли пугали меня, и я старалась не думать об этом, забыться в учебе и в быту, хотя получалось, честно сказать, плохо. Жить в одном доме с человеком, которого любишь, но с которым не можешь быть, тяжело. А знать, что ты ему тоже нравишься, но он запрещает испытывать к тебе чувства, еще тяжелее. Никогда не думала, что окажусь в такой ситуации. Но ведь с нами зачастую и происходит то, чего мы не ждем... Мы не выбираем любовь. И кого любить — тоже. За нас это делают наши сердца, а тела действуют по его указке. Любовь, ненависть, желание, нежность — все сплелось во мне воедино. Я страдала, но, кажется, Том тоже страдал. Единственное, что радовало меня, так это отсутствие рядом с ним Алексы. Больше я не видела их вместе.
В остальном жизнь протекала мирно.
Мама была поглощена беременностью — наблюдалась у множества врачей, старалась правильно питаться, со специальным инструктором занималась специальной йогой для женщин в положении... Удивительно, но выглядела она отлично, будто помолодела, и даже цвет ее лица стал лучше, а на щеках играл здоровый румянец. Несмотря на позднюю беременность и ее риски, чувствовала мама себя замечательно. У нее не было токсикоза, ничего не болело, не прибавлялся вес. Беременность красила ее, и, если честно, я радовалась за маму. Во мне не было ревности к малышу — напротив, любопытство, каким он будет. Девочка это или мальчик? С какими он родится глазами: голубыми, как у мамы, или с карими, как у папы? Пол ни мама, ни отчим знать не хотели — решили, что это будет сюрприз при рождении, зато уже вовсю выбирали имя малышу, перебирая все на свете имена и порою останавливаясь на каких-то очень редких и порою странных.
Уилл все так же много работал, часто ездил за границу и решал какие-то сложные вопросы. Глядя на его бессонные ночи, на переговоры с партнерами, которые могли начаться буквально в любое время суток, на невообразимые кипы документов, я, кажется, стала осознавать цену деньгам отчима. Он работал постоянно, словно робот, но рядом с мамой оживал. Улыбался, шутил, смеялся. Был с ней милым до невозможности, при этом и ко мне относясь с какой-то деликатной теплотой, от которой становилось лучше на душе. Я все больше и больше чувствовала в нем отца, того самого, которого мне так не хватало.
И лишь Том сторонился всех, жил, словно тень, в шикарном особняке отца. Но однажды я стала свидетельницей странной сцены, которая зародила во мне чувство, что все не так уж и плохо, и его сердце просто должно оттаять. Это снова была мелочь, глупая мелочь, но... Из-за нее мне захотелось плакать. Том зашел на кухню тогда, когда на ней находились мы с мамой — она готовила ужин, а я помогала ей. Том, кажется, не ожидал увидеть нас, и на его лице появилось недовольство, однако почти тут же исчезло — он предпочитал не показывать эмоции.
Том взял из холодильника бутылку воды, и я сама того не замечая, застыла и стала вглядываться в его идеальные косы на затылке, прикрытые черной повязкой. Привередливый Каулитц меняет их каждый день, и они всегда разные. Мне даже иногда кажется, что у него одежды больше чем у меня. Том хотел было уйти, но в этот момент мама резко повернулась, и едва не ударилась головой об открытую дверку встроенного в стену кухонного гарнитура. Однако Том не дал этому произойти — он быстро сориентировался и мгновенно отвел в сторону острый угол дверки. Мама даже ничего не заметила — подошла к кухонному острову и стала ловко нарезать овощи для начинки пирога. Если бы не Том, она бы больно ударилась виском, и поняв это, я буквально опешила. Он ведь так сильно ненавидел ее... Но зачем-то не дал удариться. И молча ушел.
— Отнеси Тому пирог, — сказала мама, когда мы с ней закончили.
— Я тебе что, Красная Шапочка? — возмутилась я.
— Ави, ты же знаешь, что он не выйдет ужинать с нами, — вздохнула она. — А ведь Том наверняка голодный. Приехал полчаса назад и не ел. Только воду пил.
С беременностью в маме откуда-то проснулось желание накормить всех вокруг. А уровень заботливости повысился.
— Пусть кто-то из девочек сходит, — упорствовала я. Девочками мы называли горничных.
— Тебе что, тяжело самой? — нахмурилась мама.
— Не тяжело, но...
— Просто отнеси ему ужин. Прояви заботу.
Мама буквально заставила меня идти к Тому в комнату с подносом. Боже, он решит, что я его личная служанка. Но пусть это будет моя маленькая благодарность за то, что он не дал маме удариться.
— Ты не злишься на него? — вдруг спросила я, вспомнив тот день, когда Том обвинял маму в предательстве. Страшный день.
Ее лицо изменилось, а улыбка пропала, но мама быстро взяла себя в руки.
— Он потерянный ребенок, Ави. Я не могу на него злиться, мне его жаль, — сказала она отстраненно. — Отец дал ему все, но мать... Она давно не заботится о нем. Он забыл, что это такое.
— Ты решила заменить ему мать? — вырвалось у меня.
— Родную мать никто и никогда не заменит, — покачала она головой. — Но я могу дать ему хотя бы чуточку тепла. Разве это плохо? Разве мы не можем жить дружно? Все, иди. Угости своего брата.
Брата... Боже, это прозвучало как проклятье.
— Он не мой брат, — тихо сказала я.
Он тот, кого я люблю, мам. Люблю и ненавижу.
С подносом в руках я поднялась наверх, дошла до его комнаты и постучалась. Он открыл мне, хоть и не сразу, и я заметила, что из одежды теперь на нем лишь домашние широкие джинсы. Черт, это настоящее испытание — видеть его таким и не иметь возможности коснуться.
— Что нужно? — спросил Том, глядя на меня снизу вверх. Дверь он держал полузакрытой, не позволяя разглядеть обстановку в спальне, из которой доносилась ритмичная музыка.
— Доставка, — буркнула я. — Мама попросила принести.
Он глянул на поднос и качнул головой. В глазах появилось знакомое презрение.
— Не нужно. Отнеси обратно.
— Почему? Это вкусно. Мама хорошо готовит, — нахмурилась я.
— Я не хочу есть то, что готовит твоя мать. Так тебе понятнее? — с вызовом спросил Том.
Всего лишь несколько слов, и я взбесилась.
— Да ты просто зажрался, — тихо сказала я.
— Думай как хочешь, — ответил Том и захлопнул передо мной дверь.
— Ты просто сущий ребенок! — выкрикнула я в бессильной ярости.
С трудом справившись с желанием оставить поднос перед его порогом, я ушла к себе. Маме я так и не сказала, что он не стал есть приготовленное ею. Не хотелось ее расстраивать.
Все, на что мне оставалось надеяться, так это то, что скоро моя изломанная любовь пройдет. Сводный брат будет лишь сводным братом, а поцелуи с ним останутся в прошлом.
Любить действительно больно.
* * *
Мой день рождения приходился на субботу, и в пятницу после занятий мы с Софи договорились поехать в торговый центр, погулять по отделам, забежать в любимый книжный и в кинотеатр. Последней парой стоял спецкурс по выбору, и мы с подругой разделились. Так вышло, что я выбрала «Научную журналистику», а Софи — «Журналистику расследования». Это была единственная пара, где мы занимались не вместе. Встретиться договорились в холле, и я пришла туда первой. Взяла в гардеробе свою куртку и стала ждать подругу, но ее все не было и не было. Я попыталась позвонить Софи, но безуспешно, она не брала трубку. Наверняка ее телефон на беззвучном режиме...
И где она так долго ходит? Ребята с ее спецкурса уже минут пятнадцать как спустились, оделись и вышли на улицу. Я уже хотела подниматься на третий этаж, как Софи появилась — и не одна, а с Биллом. Он держал ее под руку так, словно она была его девушкой. Сказать, что я обалдела — не сказать ничего. Я смотрела на них в полном шоке, не понимая, что происходит. Билл выглядел спокойно, он вел Стешу за собой, и, кажется, что-то говорил. А ее лицо было бледным, словно произошло что-то ужасное. На них оборачивались — ведь все знали, кто такой Билл. Они явно не понимали, почему он идет под руку с Софи.
— Это что, его подружка? — спросил с недоумением какой-то худой и высокий старшекурсник, стоящий рядом со мной.
— Да ладно тебе, прикалываешься? Зачем ему такая корова? — возразил ему друг, и, прежде, чем я успела сказать им что-то гневное, они ушли.
Придурки. Можно подумать, они короли подиума! Если нужно, я могу перечислять их недостатки целый час, жаль, что они этого не узнают.
Спустя несколько секунд Софи и Билл подошли ко мне, и я с недоумением взглянула сначала на подругу, потом на парня — тонкое красивое лицо Билла оставалось уверенным, и казалось, что на чужие взгляды ему плевать. Подкрашенные глазки блестели, короткая прическа, немного залитая лаком, прекрасно сочеталась с черной кожаной косухой. А вот Софи терялась. Видела, что на них смотрят, и опускала глаза.
— Кажется, я чего-то не понимаю, — с недоумением сказала я. — Что происходит, ребят?
Софи спешно вырвала руку и шагнула ко мне, а Билл сдержанно улыбнулся, приподняв брови.
— Просто проводил твою подругу.
Я удивленно повернулась к Софи, и она, смущаясь, пробормотала:
— Так вышло. Я... Я потом расскажу тебе, ладно?
Билл взглянул на наручные часы, которые, к слову, были все в шипах, и словно бы спохватился.
— Мне пора, девушки. Хорошего вечера. И помни, что ты прекрасна.
Он подмигнул Софи, затем почему-то задержал на мне пристальный взгляд, от которого стало не по себе, и, наконец, ушел. А я в шоке уставилась на подругу.
— Что случилось? — повторила я, так и не понимая, что происходит, но волнуясь за подругу. Видела, как дрожат ее пальцы, хоть она и пытается это скрыть. — Соф, Софи... Билли тебя обидел? — аккуратно спросила я.
— Нет, Ави. Он... Он меня защитил, — очень тихо ответила Софи, и я заметила, что ее глаза за стеклами очков становятся подозрительно яркими — так всегда бывало, когда в них появлялись слезы. Радужка становилась ярко-зеленой.
Она взяла свою верхнюю одежду, и мы спешно покинули холл. Отправились в торговый центр на такси, и подруга рассказала мне все.
***
Софи никак не могла сосредоточиться на лекции по спецкурсу. В ее голове помимо обычных тревожных мыслей, которые, казалось, не покидали ее ни на день, появились мысли об одном человеке. Об особенном человеке — по крайней мере, особенном для нее. Еще с конца прошлого семестра ей нравился Билл, друг Тома Каулитца. Хотя, если так подумать, он понравился ей раньше, до того, как Авигель познакомилась с Томом.
Это произошло в феврале, когда они вышли на учебу после зимних каникул. Софи ждала Ави на улице, стоя рядом с главным входом в их корпус и переминаясь с ноги на ногу и согревая дыханием кончики пальцев — погода стояла холодная. Почему-то многие, кто не был знаком с проблемами лишнего веса, считал, будто бы полные люди никогда не мерзнут — мол, их согревает жир, но в реальности все было не так. Зимой Софи всегда носила с собой несколько пар рукавичек, потому что очень мерзла.
«Как все нормальные люди», — добавляла она мысленно.
Себя к нормальным людям Софи не причисляла с самого детства, она вообще всегда была не такой. Не такой стройной, не такой ловкой, не такой милой. «Все дети, как ангелы. А наша как гоблин», — услышала она как-то досадливые слова мамы, которая вместе с отцом забирала ее из детского сада. Наверное, мама не думала, что Софи это услышит, но слух у нее всегда был хорошим, в отличие от зрения. С младшей школы ей приходилось носить очки, что автоматически понижало шансы стать «нормальной». Ко всему этому волосы у Софи тоже были особенными, не такими, как у всех: кудрявые, непослушные, рыжие. Три эти особенности и делали ее ребенком-гоблином, как она сама себя называла. А потом ребенок-гоблин превратился в девушку-гоблина — закомплексованную, неуверенную, не знающую цену себе, но при этом знающую цену другим.
Ненависть. Лучше всех прочих чувств к своему двадцати одному году Софи усвоила именно это. Ненависть к себе. К своему телу, к своему лицу, к своему характеру. Ко всему. И даже странно, что человек, который не умел любить себя, вдруг полюбил другого.
В тот февральский день Софи ждала Ави, но ее все не было и не было, и тогда девушка решила вернуться в корпус — слишком уж замерзла на пронзающем ветру. Она уже сделала несколько шагов по направлению к лестнице, как вдруг услышала позади мужской голос:
— Девушка! Девушка!
Сначала девушка не обратила на него никакого внимания — подумаешь, какую-то девушку зовут. Это точно не ее, ведь себя она к девушкам не причисляла. Ну, к тем девушкам, которых будут окликать молодые люди. Обычно она была для них пустым местом, хотя иногда ее все же замечали — чтобы опустить колкость. И тогда Софи, сгорая от неловкости и стыда, лишь ускоряла шаг, чтобы не слышать этого, а потом с горящими щеками пыталась прийти в себя.
Софи продолжила идти дальше, как ни в чем не бывало, но снова раздался все тот же голос:
— Эй, девушка в красной шапке!
Она замерла — на ней как раз была красная шапка с большим пушистым помпоном. Неужели это к ней обращаются? Она повернулась и увидела, как к ней идет молодой человек — без шапки, с слегка размытым макияжем, небрежными длинными темными волосами с белыми прядками, худощавым телом для такого парня, высоким ростом, в черной необычной куртке с вышивками. Лицо у него было модельное и какое-то светлое, а в глазах не было презрения — то, чего Софи так боялась увидеть в глазах людей.
— Ты уронила! — сказал парень, приблизившись к Софи, и протянул ей рукавичку такого же красного, как и шапка, цвета. Пальцы у него были длинными и красивыми, и Софи даже успела заметить интересный маникюр! А еще его пальцы были чуть красноватыми — такими, какие бывают, когда замерзаешь.
— С-спасибо, — смущаясь, ответила девушка, забирая рукавичку. Она случайно коснулась пальцев парня и почувствовала странное волнение в груди. — Я не заметила, что уронила.
— Ничего, бывает, — улыбнулся парень, от чего у Софи ёкнуло в сердце. Идеальная улыбка... — В следующий раз будь внимательнее.
Софи кивнула, завороженно гладя в его чуть прищуренные глаза. Софи ценила красивые глаза — ей казалось, что человек с красивыми глазами не может быть плохим. И вдруг подумала, что этот парень хороший. С таким голосом, лицом и глазами плохим быть просто невозможно!
— А ты одевайся по погоде, — сказала Софи зачем-то, вдруг перестав чувствовать стеснение, которое обычно появлялось при молодых людях. — Холодно же, а ты без шапки...
Парень усмехнулся и достал из кармана маленькое зеркальце. Софи напряглась. Смотря в него, он стряхнул пару снежинок с волос и прищурившись, приблизил зеркало к лицу и стал рассматривать макияж глаз. Софи расслабилась. Он такой... Нет, не необычный. Он необыкновенный.
— Черт, мой макияж... Прости. Меня должен забрать друг, но он опаздывает. Поэтому я просто накинул первое, что попалось под руку, и вот, жду его, — дружелюбно сказал он, убирая зеркало обратно.
Софи неожиданно для себя протянула ему красные рукавички и, запинаясь, сказала:
— Возьми, у меня вторая пара есть. А то совсем замерзнешь, пока дождешься...
Он снова улыбнулся ей, заставляя чувствовать странное, какое-то томное, но приятное волнение. Ей вдруг стало тепло, будто на дворе стоял не февраль, а май.
— Спасибо, но мой друг уже едет. — Парень кивнул на дорогу, по которой двигался поток машин. — Но это было очень мило.
Парень поднял руку, прощаясь с ней, и направился к дороге. Одна из машин — какая-то крутая иномарка — остановилась, и он сел на заднее сидение. Несмотря на то, что зрение у Софи было не очень даже в очках, она все равно заметила девушек на заднем сидении. Должно быть, одна из них была подругой этого странного, вежливого и такого притягательного парня. Софи была так впечатлена, что даже Авигель, своей лучшей подруге, ничего не стала говорить.
Уже потом, спустя время, Софи поняла, кто это был — лучший друг Тома Каулитца. Билл, Билли. Она видела его иногда в университете, и каждый раз на душе становилось светло, хотя он, разумеется, забыл ее. Да и немудрено, что забыл, ведь вокруг него всегда было много девушек, которые выглядели просто великолепно. Софи по крупицам собирала информацию об этом парне. Она узнала, что у него нет постоянной подруги, а все вокруг говорят, что он тот еще бабник, а порой вообще развлекается сразу с двумя девушками, и не только с девушками! А еще что он лучший друг Каулитца, едва ли не его брат, и что он единственный, кто может им управлять.
Когда Авигель вдруг стала сводной сестрой Тома, и у Софи появился шанс не просто смотреть на Билла издалека, но и поговорить с ним, она чуть с ума не сошла от счастья. Безусловно, Билл имел идеальную внешность, но то, каким обаятельным, теплым и располагающим он умел быть, буквально заставило Софи влюбиться в него. Она называла его comfortcharacter— ощущала рядом с ним странное, необъяснимое спокойствие и уют, а еще чувствовала себя немного счастливее, когда видела его, пусть даже издалека.
Все лето Билл не выходил из ее головы, потеснив персонажей всех книг, манги и дорам, которые Софи любила. Она постоянно думала об этом парне, представляла, что он делает в этот момент, пыталась понять предпочтения на основе его соцсетей, даже мысленно разговаривала, словно с другом. Вероятно, Билл даже не помнил ее имени, а для Софи стал целым миром, который она хранила в своем сердце.
Ненавидя себя, она полюбила его. И чем больше становилась эта любовь, тем сильнее росла ее ненависть. Софи считала, что должна срочно похудеть, чтобы стать не то, чтобы красивой, хотя бы нормальной — тогда у нее появится шанс, что Билл обратит на нее внимание. Из девушки-гоблина она должна превратиться в девушку-ангела, и, если это способна сделать героиня из любимого фанфика, которая очень поменялась за лето, значит, способна сделать и она. Но... Не получалось.
Ничего не получалось.
Софи честно садилась на диету, держалась некоторое время, но потом срывалась, и за это ненавидела себя еще сильнее. Ну почему, почему у нее ничего не выходит? Почему она, как всегда, хуже других людей? Ленивая жирная тварь, которая недостойна ничего хорошего. Никчемная уродина. Даже думать о Билле она недостойна, пока не приведет себя в порядок!
Об этом проблеме Софи ни с кем не делилась — ни с мамой, ни со старшей сестрой, ни с Ави. Потому что говорить о таком было стыдно, и она просто переставала есть. Держалась несколько дней, а потом ночью шла к холодильнику или вдруг срывалась вечером, чтобы пойти в супермаркет и купить «что-то одно вкусное», которое вдруг превращалось в целую кучу запрещенных продуктов. После срыва Софи мучила совесть — так сильно, что снова хотелось съесть что-то вкусное, потому что только это могло ее успокоить. Удивительно, но еда была для нее персональным успокоительным. Заменителем эмоций.
Конечно же, ничего не вышло, и в университет Софи вернулась такой же, какой и была, даже, кажется, еще немного набрала. А вот чувства к Биллу не исчезали. Он все так же нравился ей, несмотря на то, что она опозорилась перед ним, когда была в гостях у Авигель. Это же надо было — упасть перед парнем мечты! Он, наверное, решил, что она корова, которая даже ходить не умеет! Просто ужас. Впрочем, никаких планов Софи на Билла не строила — считала себя реалисткой и понимала, что с ней он точно не будет. С ней вообще никто и никогда не будет. Ее удел — одиночество, от которого уже тошнило.
На спецкурсе Софи не могла перестать думать об Эртоне. Она пару раз видела его издалека с темноволосой девушкой, которую, как сказала Ави, звали Лина. Софи грызла кончик ручки и думала, могут ли они быть парой или нет? Эта Лина красивая, у нее фигура просто невероятная — она наверняка из спортзала не вылезает и питается правильно. Да и на лицо хорошенькая, а с Биллом они смотрятся гармонично. Она видела, как эта Лина обнимает его, и ее это ужасно бесило, но при этом радовало, что тот не обнимает девушку в ответ, продолжая разговаривать с парнями.
После лекции Софи одной из первых выскользнула из аудитории, крепко сжимая в руке пакет с подарком для Ави, над которым она очень старалась. Подругу Софи очень любила, и когда радовалась та, радовалась и она сама. Софи направилась к лестнице, однако из-за угла вдруг вышла Эшли, которая перегородила ей дорогу. За спиной Эшли, как и в прошлый раз, стояли злые ручные Барби.