Моя Нацуя.
Кацуки
Я видел, как он идёт.
Уже тогда знал — будет дерьмо.
Джейн никогда не появляется просто так. У него даже походка была сраная театральная, как у тех, кто с рождения считает себя чьим-то особенным персонажем.
Он шёл рядом с Руби, расправив плечи, как павлин, и глаза его — холодные, выверенные, как у охотника.
Но я не смотрел на него.
Я смотрел на неё.
На Нацую.
Сначала — просто по привычке. Мы давно друг другу как шрамы: всегда с собой, всегда болят.
Но в тот момент, когда он подошёл вплотную, когда стоял перед ней, словно пытаясь заслонить её собой, я почувствовал, как внутри меня сжимается пружина.
А потом он коснулся её руки.
Поднял.
Поцеловал тыльную сторону ладони.
Как будто она — стеклянная принцесса, а не живая, с ранами, сламывающимся смехом и глазами, в которых бушует ад.
Меня будто опрокинуло изнутри.
Грудь — пустая. Глухо.
Голова — звон.
А сердце... оно билось так, будто каждый удар пытался что-то разорвать.
Он усмехнулся.
«Нацуя, я надеюсь ты все таки решишь стать моей.», — сказал он.
Как будто это был факт. Как будто он уже победил.
А я...
Я едва не шагнул вперёд.
— УБЕРИ. РУКУ. — прошипел я.
Я почти пошёл на нарушение. Почти.
Но её глаза — спокойные, холодные, как зеркало в утреннем аду — остановили.
Она не позволила.
Не ему.
Не себе.
Не мне.
⸻
Во время боя я сдерживал ярость так, будто держал во рту лезвие.
Руби была хороша — техничная, быстрая, меткая. Но я бился не с ней.
Я бился с собой.
С каждым её криком, каждым выкриком Джейна через арену —
«Ты моя, Нацуя!»
«Ты моё вдохновение!»
«Ты создана быть со мной!»
— я хотел разорвать его к чёрту.
Не потому что ревновал.
А потому что он говорил про неё, как про инструмент. Как про что-то его.
А она...
Она — не его.
Она — не муза.
Она — сама огонь. Она — причина, по которой взрывается весь мир.
И я знал это слишком хорошо, слишком глубоко, слишком долго.
⸻
После боя я сидел.
Молча.
Потом — сжав кулаки.
Потом — сжимая не кулаки, а себя.
Я знал, куда она пошла.
Под душ. Смывать бой. Смывать чужие прикосновения.
Смывать то, что не оставило на ней ран, но оставило след.
Я не мог больше сидеть.
Разделся.
Пошёл.
Не чтобы что-то сделать.
А чтобы быть.
Рядом.
Если она это допустит.
Я видел её — спина ссадинами, плечи горят, синие волосы липнут к телу, а лицо... спокойное. Но только на поверхности.
Она вся гудела, как провод под напряжением.
И я не сдержался.
Я хотел сказать. Всё. До конца.
Что чувствовал с тех пор, как впервые увидел, как она бросается в бой без сомнений.
Как говорила чёртовым голосом хаоса и оставалась живой.
Как смеялась так, что мне хотелось выжечь всех, кто её обижал.
Я сказал ей, что она не его.
Что она буря.
Стихия.
Что она — моя.
Не в смысле «владения».
А в смысле связи.
Как осколок, который всегда был внутри меня, но я не знал, как его назвать.
⸻
Когда она не отстранилась, а схватила меня в ответ — я не думал.
Я чувствовал.
Чувствовал, как всё встаёт на место. Как будто этот хаос между нами — всегда должен был случиться.
Поцелуи — резкие, тёплые, настоящие.
Объятия — крепкие, не как ласка, а как клятва.
Её дыхание на моей коже. Её ногти в моих плечах. Её голос — в моей голове.
Я не знал, что будет дальше.
Мне было плевать.
⸻
Сейчас она лежала на моей груди.
Голова — на сердце.
Руки — вдоль её тела, как у зверя, который впервые за долгое время смог лечь и выдохнуть.
Я смотрел на потолок и не мог выдохнуть.
Она спит.
Не на чужой кровати.
Не в отряде.
Не в страхе.
А тут.
На мне.
И я думал...
Какого чёрта я не сказал ей всё это раньше?
Как я вообще дышал до неё?
И как, если она уйдёт — я снова выживу?